Правило личности

Феликс распластался на диване в гостиной, лёжа вверх ногами — голова почти касалась пола, а ноги были закинуты на спинку дивана. Кровь прилила к вискам, и от этого мысли казались ещё более тягучими и безнадёжными. Потолок нависал сверху, большой и белый, с идеально ровной поверхностью, на которой не за что было зацепиться взглядом. Как и в его голове — никакой опоры, одна сплошная пустота. С заднего двора доносился пронзительный визг Чонина. Брат носился на своём электрокаре, из которого уже почти вырос — ноги доставали почти до земли, а колени торчали в стороны, как у кузнечика, но это не мешало ему чувствовать себя королём вселенной. Визг то приближался, то удалялся, сопровождаемый жужжанием мотора и стуком колёс по плитке. Первые осенние выходные выдались на удивление тёплыми. Солнце заливало задний двор, делая зелёную траву почти летней, и Чонин наслаждался этим сполна, развлекаясь за двоих. За себя и за старшего брата, который вместо того, чтобы радоваться жизни, занимался самобичеванием на диване в позе летучей мыши. Феликс вздохнул так глубоко, что с его лба сдуло непослушную прядь волос. Бренность бытия. Именно этим термином он мысленно обозначил своё текущее состояние. Потому что как ещё назвать ситуацию, в которую он сам, своими руками, своими словами, загнал себя в ловушку? Вчерашнее собрание прокручивалось в голове снова и снова, как заезженная пластинка. Вот он стоит перед директором, обсуждая концепцию юбилейного номера. Директор говорит про единство творчества и спорта, про то, как важно показать, что школа развивается гармонично. Феликс слушает вполуха, кивает, а потом — потом его прорывает. — А можно сделать дуэт, — слышит он собственный голос. — Один танцор и один спортсмен. Как символ единства. Сила и грация. Директор загорается. Глаза за очками блестят, руки начинают жестикулировать активнее. Он уже видит этот номер, уже слышит аплодисменты, уже представляет, как будет гордиться собой на педсовете. А Феликс стоит и думает: зачем я это сказал? Он ведь собирался предложить сольный номер. Сольный. Только он, музыка и сцена. Никаких лишних людей, никаких неловкостей, никакого совместного дыхания в такт музыке. Только он и его тело, которое наконец-то научилось слушаться без лишних напоминаний. Но нет. Язык — враг мой. Теперь у него есть дуэт. С баскетболистом. С тем самым баскетболистом, который смотрит на всех с высоты своего роста. С тем, чей взгляд, равнодушно скользнувший по нему вчера, до сих пор отдаётся холодком где-то под ложечкой. Феликс перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, и глухо застонал. — Почему я такой идиот? — пробормотал он в ткань, и подушка приглушила звук, сделав его почти неслышным. Чонин за окном взвизгнул с новой силой — кажется, он обнаружил лужу и теперь с наслаждением гонял по ней, поднимая фонтаны брызг. Феликс даже не пошевелился. Пусть. Лишь бы Шелби не попалась под колёса, хотя черепаха, кажется, умнее брата и прячется в своём террариуме при первых признаках опасности. Хван Хёнджин. Имя всплыло в голове само, без приглашения, и отозвалось где-то в груди неприятным толчком. Феликс перевернулся обратно на спину, уставившись в потолок с новым оттенком отчаяния. Он такой... большой. И уверенный. И смотрит так, будто весь мир — это просто декорация, а он в ней главный герой. А Феликс рядом с ним чувствует себя маленьким и нелепым, как Чонин в своём электрокаре, из которого уже вырос, но продолжает ездить, потому что не хочет признавать, что пора что-то менять. — Феликс! Голос Чана ворвался в комнату вместе со звуком открывающейся двери. Феликс дёрнулся, чуть не свалившись с дивана, и кое-как принял более-менее приличное положение — сел, поправил волосы, сделал вид, что не только что размышлял о бренности бытия. — А? — отозвался он с максимально невинным выражением лица. Чан замер в дверях гостиной, окидывая его взглядом, в котором читалось отчётливое: я всё вижу и всё знаю. — Ты чего в позе креветки лежишь? Голова болит? — Нет, — Феликс мотнул головой и тут же поморщился — от резкого движения закружилось. — Просто... думаю. — О чём? — Чан шагнул в комнату и опустился в кресло напротив, с интересом рассматривая сына. Вид у Феликса был тот ещё: волосы взлохмачены, на щеке след от подушки, а в глазах — смесь отчаяния и обречённости. — О жизни, — философски ответил Феликс, надеясь, что это прозвучит достаточно загадочно, чтобы Чан отстал. Чан хмыкнул. — Конкретнее. Что за жизнь такая тяжёлая у семнадцатилетнего парня в тёплый осенний день, когда брат носится по двору, а дома пахнет яблочным пирогом? Феликс вздохнул. От Чана скрывать что-то было бесполезно — он умел вытягивать правду с той же лёгкостью, с какой Минхо заставлял тело слушаться музыки. Феликс подтянул коленки к груди, обхватив их руками, и уткнулся подбородком в собственные колени. В этой позе он напоминал маленького мальчика, каким был когда-то — того самого, что впервые переступил порог этого дома с глазами, полными недоверия и страха. — Я вчера на собрании повёл себя как дурак, — глухо сказал он, глядя куда-то в сторону, на узор ковра. — С чего ты взял? — Чан говорил спокойно, без нажима, давая сыну пространство для слов. — Потому что... — Феликс запнулся, подбирая правильные формулировки. — Я ведь собирался предложить сольный номер. Только я, музыка и сцена. Никаких лишних людей. Никаких... проблем. Он замолчал, и в тишине гостиной отчётливо слышалось, как за окном Чонин продолжает свои гонки, оглашая двор победными воплями. — Но нет, — продолжил Феликс с горькой усмешкой. — Именно в этом году школе исполнилось двадцать лет. Юбилей. Директор решил, что это грандиозный повод припахать к фестивалю всех, включая спортсменов. Чтобы было единство творчества и спорта, видите ли. Чан понимающе кивнул, но молчал — знал, что сыну нужно выговориться. — И я, вместо того чтобы промолчать, ляпнул про дуэт, — Феликс дёрнул плечом, будто пытаясь сбросить с себя невидимый груз. — Танцор и спортсмен. Символ единства. Директор ухватился — глаза загорелись, руки затёр. Теперь это официально. — Звучит как интересная идея, — осторожно заметил Чан. — Что в этом плохого? Феликс поднял на него взгляд — и в этом взгляде было столько отчаяния, что Чан внутренне напрягся. — Потому что это не просто спортсмен, пап. Это... — он снова запнулся, сглотнул, и продолжил уже тише: — У нас в классе новенький. Хван Хёнджин. Перевёлся в этом году. Чан кивнул, сохраняя на лице выражение спокойного внимания, но внутри уже включились все радары. Он помнил тот вечер, почти год назад, когда Феликс, красный и сбивчивый, признался им с Минхо, что, кажется, его сердце умеет биться не только для девочек. Помнил, как они тогда просто обняли его и сказали: «Твоё сердце принадлежит тебе. И мы любим того, кому оно принадлежит». — Он в баскетбольной команде, — продолжал Феликс, уставившись в ковёр. — Чанбин говорит, капитаном был в прошлой школе. Сильный игрок. И... — он глубоко вздохнул, — ...мы теперь готовим дуэт. Вдвоём. Повисла тишина. Чан смотрел на сына — на то, как пальцы вцепились в собственные колени, как спина напряжена, как взгляд упорно избегает встречи с его глазами. И в этой напряжённой, сгорбленной фигуре читалось так много, что не нужно было слов. Вот оно. Чан медленно выдохнул, собираясь с мыслями. Внутри боролись два желания: рассмеяться от неожиданного поворота и серьёзно поговорить о том, что Феликс явно пытается недоговаривать. — Феликс-а, — позвал он тихо. — М? — Посмотри на меня. Феликс поднял глаза — затравленные, испуганные, полные того самого смятения, которое Чан так хорошо помнил по себе в семнадцать лет. — Ты хочешь мне что-то сказать? — спросил Чан мягко, без нажима. — Что-то, кроме организационных моментов про фестиваль? Феликс дёрнулся, будто его ударило током. Губы сжались в тонкую линию, на щеках выступил знакомый румянец — тот самый, о котором, как подозревал Чан, его сын сейчас отчаянно мечтал бы забыть. — Я... — начал Феликс и осип. Откашлялся. — Я не знаю. Просто... он... Слова застряли где-то в горле, не желая складываться в предложения. Феликс снова уткнулся лицом в колени, прячась от мира и от проницательного взгляда отца. — Он классный? — подсказал Чан, и в его голосе не было ни капли насмешки, только тёплое, спокойное принятие. Плечи Феликса дёрнулись. Он что-то пробормотал в свои колени, неразборчивое, приглушённое. — Что? — Красивый, — выдохнул Феликс так тихо, что Чан едва расслышал. И добавил громче, с отчаянием: — И смотрит на меня как на пустое место. Вообще не замечает. А я рядом с ним... краснею, как дурак, и слова сказать не могу. И теперь мы ещё и танцевать должны вместе. Вдвоём. На сцене. Пап, я не вывезу. Последние слова вырвались с такой искренней паникой, что Чан не выдержал — улыбнулся. Тепло, понимающе, чуть-чуть с хитринкой. — Феликс, — сказал он, поднимаясь с кресла и пересев на диван, рядом с сыном. — Можно тебя обнять? Феликс поднял голову, удивлённый этим вопросом, и кивнул. Чан притянул его к себе, обхватив за плечи, и Феликс — семнадцатилетний, почти взрослый, но всё ещё такой уязвимый — уткнулся носом ему в плечо. — Сынок, — тихо сказал Чан, гладя Феликса по взлохмаченным волосам, — Ты не дурак. Совсем не дурак. Феликс шмыгнул носом в его плечо, но не отстранился. Так и сидел, вжавшись в отца, как в спасательный круг. — Слышишь? — Чан чуть сжал объятия. — Иногда случается так, что человек начинает тебе нравиться, даже если вы знакомы всего два дня. Это не катастрофа. Это просто... жизнь. — Но это глупо, — буркнул Феликс в ткань его свитера. — Два дня. Я его вообще не знаю. — И не узнаешь, если будешь прятаться, — Чан усмехнулся, но мягко. — Во-первых, ты ещё толком не знаешь этого Хёнджина. Может, он не такой уж и страшный. Может, он просто закрытый с теми, кого не знает. Как некоторые, между прочим. Он слегка потрепал Феликса за макушку, намекая на его собственные первые месяцы в этом доме. Феликс фыркнул, но не стал спорить. — А даже если и страшный, — продолжил Чан, — Если он действительно смотрит на всех свысока и вообще неприятный тип... подумай сам. Через месяц вы станцуете свой номер и, скорее всего, забудете о существовании друг друга. Разойдётесь, как в море корабли. И всё. Феликс поднял голову, глядя на отца с сомнением. — Ты правда так думаешь? — Правда, — Чан кивнул. — Но сейчас, Феликс, послушай меня внимательно. Сейчас уж точно не стоит думать о том, что кто-то не справится. Прошло всего два учебных дня. Два! Вы не общались толком, да даже не знакомы нормально. А ты уже паникуешь, представляешь себе катастрофу и хоронишь всё на корню. Феликс виновато опустил глаза. — Я знаю... — Ты боец, — Чан взял его за подбородок, заставляя поднять взгляд. — Ты помнишь, кто ты? Ты тот, кто выжил в детдоме. Тот, кто научился доверять, хотя это было страшнее любого дуэта. Тот, кто каждый день выходит на сцену и танцует так, что у людей дух захватывает. И ты думаешь, какой-то новенький баскетболист сможет тебя сломать? Феликс мотнул головой, но в глазах всё ещё плескалась неуверенность. — Вот и я так думаю, — Чан улыбнулся и легонько щёлкнул его по носу. — Справишься. Обязательно справишься. Он сделал паузу, и в его глазах зажглись знакомые хитринки. — И вообще, если ты забыл, напоминаю: тебе через две недели восемнадцать. Феликс моргнул, выныривая из своих переживаний. — Что? — День рождения, Феликс. Совершеннолетие. Большой праздник. Мы с Минхо уже всё продумали, между прочим. Будет торт, гости, возможно, даже сюрпризы. А ты тут сидишь и тухнешь на диване в позе страдальца, пока на улице солнце и твой брат гоняет на электрокаре, как ненормальный. Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл. — Вы... вы правда всё продумали? — А ты сомневался? — Чан картинно возмутился. — Мы твои отцы или кто? Конечно, продумали. Минхо уже неделю голову ломает, какой тебе подарок выбрать, чтобы и полезно, и приятно, и с душой. А Чонин, между прочим, разучивает поздравительную песню. Представляешь этот кошмар? Феликс не выдержал — рассмеялся. Представил Чонина, серьёзного, как маленький генерал, выводящего поздравительные рулады, и смех вырвался сам собой. — Бедные соседи, — выдохнул он. — Вот именно, — Чан довольно кивнул. — А ты сидишь тут, переживаешь из-за парня, которого видел два раза в жизни. Феликс, милый, давай договоримся. — О чём? — Ты даёшь себе время. Не паникуешь раньше времени, и не хоронишь ничего, что ещё даже не началось. А когда начнутся репетиции — просто будешь делать своё дело. Танцевать. Ты это умеешь лучше всего. А там — будь что будет. Феликс задумался, глядя куда-то в сторону. За окном Чонин, кажется, наконец загнал электрокар и теперь носился по двору с чем-то, подозрительно напоминающим водяной пистолет. — Легко сказать — не паниковать, — пробормотал он. — Знаю, — Чан вздохнул. — Но попробовать можно. А если станет совсем невмоготу — приходи, обнимем. Мы всегда рядом. Феликс посмотрел на него — на этого человека, который когда-то был просто чужим дядей, а теперь стал самым родным, самым надёжным, самым тёплым в его жизни. И в груди разлилось такое знакомое, такое нужное чувство защищённости. — Спасибо, пап, — сказал он тихо. Чан улыбнулся и у Феликса потеплело внутри.

***

Весь оставшийся день Феликс и правда больше не думал о концерте. Ну, то есть он старался не думать. Изо всех сил. И, надо сказать, у него почти получилось. Потому что Чонин, едва завидев брата на пороге заднего двора, немедленно решил, что Феликс — его личный конь, и теперь обязан катать его на себе по всему участку. — Феликс! — завопил он, бросая водяной пистолет прямо в траву и устремляясь к старшему брату с такой скоростью, будто за ним гналась стая голодных собак. — Катай меня! Катай! — Что? — Феликс не успел среагировать, и Чонин уже вцепился ему в руку, повисая на ней всем своим тридцатикилограммовым весом. — С чего это вдруг? — Ты мой конь! — объяснил Чонин с непререкаемой логикой девятилетнего монарха. — Я король, а ты конь. Конь должен катать короля. Это закон. — С каких это пор? — Сейчас установил. Феликс открыл рот, чтобы возразить, но Чонин уже карабкался ему на спину, цепляясь маленькими, но цепкими руками за шею. — Но-о-о! — заорал он прямо в ухо брату. — Пошёл, конь! — Чонин, я тебя сброшу... — Не сбросишь! Ты меня любишь! Феликс вздохнул с обречённостью человека, который понимает, что проиграл эту битву ещё до её начала. И покорно поскакал по двору, изображая лошадиный топот ногами, пока Чонин хохотал у него на спине, вцепившись в волосы как в поводья. — Быстрее! Быстрее, конь! На барьер! — Какой барьер, ты с ума сошёл... Но Чонин уже показывал пальцем на клумбу с цветами, и Феликс, мысленно попросив прощения у Минхо, который эти цветы собственноручно высаживал, перепрыгнул через неё, едва не приземлившись в георгины. Чонин визжал от восторга. Минут через двадцать этой конной эпопеи Феликс рухнул на траву, тяжело дыша, а Чонин тут же переключился на новую забаву — решил, что теперь Феликс — космический корабль, и нужно срочно лететь на Марс. — Высаживаемся! — командовал Чонин, дёргая его за руку. — Марс рядом! Я первый! — На Марсе холодно, — простонал Феликс, пытаясь отдышаться. — И нет атмосферы. — А у нас скафандры есть! — ничуть не смутился Чонин. — Вставай, космонавт! К тому моменту, когда Минхо вышел на задний двор и позвал их ужинать, Феликс уже успел побывать лошадью, космическим кораблём, динозавром (которого Чонин храбро побеждал палкой) и, кажется, даже инопланетным монстром. Он был вымотан, перепачкан в траве и земле, но, как ни странно, впервые за весь день в его голове не было ни одной мысли о Хёнджине, дуэте или предстоящем позоре. Чонин, этот маленький ураган в человеческом обличье, оказался лучшим лекарством от рефлексии. — Феликс! — крикнул Минхо с порога, прищуриваясь на заходящее солнце. — Загоняй брата и мой руки! Ужин на столе. — Я не конь! — возмутился Феликс, но Чонин уже тащил его к дому, продолжая отдавать команды на вымышленном марсианском языке.

***

Ужин прошёл в привычном для их дома шуме и гаме. Чонин, вдохновлённый космическими приключениями, пересказывал свои подвиги с такой скоростью, что слова налетали друг на друга, создавая совершенно неразборчивый поток звуков. Минхо делал вид, что понимает каждое слово, и важно кивал, подкладывая Чонину овощи, которые тот тут же отодвигал на край тарелки. Чан периодически вставлял уточняющие вопросы вроде «А дракон был большой?» и «А мы точно победили?», на что Чонин отвечал ещё более энергичными взмахами ложки. Феликс молча жевал, наблюдая за этим бедламом и чувствуя, как внутри разливается тёплое, спокойное счастье. Иногда он ловил себя на мысли, что до сих пор не до конца верит в реальность происходящего. В то, что этот дом, эти люди, этот шум — всё это его. Навсегда. После ужина, когда Чонина наконец удалось отправить в душ (под протестующие крики о том, что «космонавты не моются, они сухие!»), Феликс устроился на кухне с куском яблочного пирога. Пирог был всё ещё тёплым, с хрустящей корочкой и нежной начинкой, от которой по кухне разносился пряный аромат корицы. Минхо сел напротив, с чашкой зелёного чая в руках. Он выглядел расслабленным после долгого дня в студии — волосы слегка растрёпаны, на плечи наброшен старый кардиган, в котором он обычно ходил по дому по вечерам. — Ну что, — спросил он, делая глоток чая и поглядывая на Феликса поверх кружки. — Расскажешь, что там с фестивалем? Директор сегодня звонил, сказал, что у вас какие-то новости. Феликс поперхнулся пирогом. Минхо приподнял бровь, но ничего не сказал — просто ждал, пока сын прожуёт и соберётся с мыслями. — А... да, — Феликс отставил тарелку и вытер губы салфеткой, старательно отводя взгляд. — Ну, в общем, директор решил, что в этом году, раз школе двадцать лет, надо сделать что-то особенное. Чтобы объединить творчество и спорт. Минхо кивнул. — Знаю, он мне в общих чертах обрисовал. Говорит, у вас будет совместный номер с баскетбольной командой. — Ага, — Феликс сглотнул. — Только не просто совместный. Там... ну, три человека в массовке, а один... один в дуэте. Он замолчал, чувствуя, как уши начинают предательски гореть. Минхо смотрел на него всё с тем же спокойным, выжидающим выражением. — И кто в дуэте? — спросил он, хотя по блеску в глазах было понятно — он уже знает ответ. — Я, — выдохнул Феликс. — И новенький. Хван Хёнджин. Он в баскетбольной команде, недавно перевёлся. Минхо сделал ещё один глоток чая, и на его губах заиграла лёгкая, понимающая улыбка, от которой Феликсу захотелось провалиться сквозь землю, потому что она значила: отец видит его насквозь. — А, — протянул Минхо. — Тот самый Хван Хёнджин. — Откуда ты... — начал Феликс и осекся, поняв, что Чан, конечно же, уже всё рассказал. — Папа! — Что? — Чан появился в дверях кухни с невинным лицом. — Я ничего не говорил. — Ты всё ему рассказал! — Феликс ткнул в него пальцем. — Я только сказал, что у тебя появился интересный партнёр по дуэту, — Чан пожал плечами, усаживаясь за стол рядом с Минхо. — Остальное ты сам договариваешь. Феликс застонал и уткнулся лицом в ладони. — Всё пропало. — Ничего не пропало, — Минхо легонько стукнул его по макушке. — Я, между прочим, уже начал работать над концепцией. Через пару дней у нас будет готов план работы. Феликс поднял голову, глядя на отца с ужасом и надеждой одновременно. — Что за план? — Ну, во-первых, надо встретиться с вами обоими и понять ваш уровень, — Минхо говорил деловито, как всегда, когда речь заходила о работе. — Хёнджин — спортсмен, значит, у него хорошая координация и физическая подготовка. Но танцы — это немного другое. Надо посмотреть, на что он способен, что ему даётся легко, а где будут сложности. Феликс слушал, чувствуя, как привычный деловой тон отца немного успокаивает панику. Когда Минхо говорил о танцах, всё становилось простым и понятным. Была задача — было решение. — Во-вторых, — продолжал Минхо, загибая пальцы, — Нужно понять, какая у вас будет концепция. Директор хочет что-то про единство, про взаимодействие. Значит, в номере должна быть история. Не просто набор движений, а что-то, что зритель сможет прочитать. Он посмотрел на Феликса внимательно, изучающе. — У тебя уже есть идеи? Ты же хотел сольный номер, я помню. Значит, что-то придумал. Феликс кивнул, невольно втягиваясь в профессиональный разговор. — Да, я думал про... ну, про внутреннюю борьбу. Про то, как человек ищет себя. Можно было бы адаптировать под дуэт — сделать историю про два разных мира, которые сталкиваются и учатся слышать друг друга. Минхо одобрительно хмыкнул. — Неплохо. Это можно раскрутить. Спорт и танец — действительно разные миры. Разные языки тела, разная эстетика. Если обыграть это через конфликт, а потом через примирение — может получиться сильный номер. — Только... — Феликс запнулся, — Мы же не знаем, сможет ли он вообще танцевать. Вдруг у него две левые ноги? — Тогда будем учить, — пожал плечами Минхо. — Для того я и нужен. Моя задача — поставить номер так, чтобы он раскрывал ваши сильные стороны и прятал слабые. Если Хёнджин не танцор — значит, сделаем упор на атлетизм, на поддержки, на силовые элементы. А ты будешь давать лирику и пластику. Феликс задумался, прокручивая в голове эту идею. Поддержки. Это значит, они будут касаться друг друга. Хёнджин будет его поднимать, ловить, держать. От этой мысли внутри всё сжалось в тугой узел, но одновременно где-то глубоко шевельнулось что-то другое — странное, щекочущее, похожее на... — Феликс? — голос Минхо вырвал его из размышлений. — Ты со мной? — А? Да. Да, я слушаю. Минхо и Чан переглянулись поверх его головы. Этот взгляд они обменялись без слов, но Феликс каким-то шестым чувством уловил его значение: Он в порядке? Справится? Да, справится, мы рядом. — Короче, — подвёл итог Минхо, допивая чай, — В понедельник после уроков я приду в школу, познакомлюсь с твоим Хёнджином и проведу небольшую разминку. Посмотрю, что он умеет. А дальше будем думать. — Он не мой, — буркнул Феликс в пирог. — Конечно, не твой, — согласился Чан с подозрительно серьёзным лицом. — Пока не твой. — Папа! — Что? Я ничего не сказал. Феликс закатил глаза, но на губах сама собой расцвела улыбка. Рядом с ними, с этими двумя сумасшедшими, которые умудрялись превращать любую проблему в повод для шутки и поддержки, всё действительно казалось не таким страшным. — Ладно, — сказал он, доедая последний кусок пирога. — Посмотрим. В понедельник так в понедельник. — Вот и молодец, — Минхо потрепал его по голове, вставая из-за стола. — А теперь иди отдыхай. Завтра воскресенье, можно поспать подольше. Чонина я уложу. Феликс кивнул и поплёлся наверх, чувствуя, как усталость наконец накрывает его с головой. Впереди были выходные, пирог, брат, который завтра снова устроит космическую эпопею, и понедельник — день, когда всё начнётся по-настоящему. И, как ни странно, впервые за весь день мысль об этом не вызвала в нём паники.

***

Первая часть воскресенья выдалась на редкость мучительной. Феликс сидел за своим письменным столом, уставившись в учебник математики с таким выражением лица, будто тот был его личным врагом, заклятым и кровным. Уравнения на странице издевательски перемигивались значками интегралов и логарифмов, отказываясь складываться в хоть какую-нибудь внятную картину. — Ну давай, — прошипел он, тыкая ручкой в очередную формулу. — Чего тебе от меня надо? Формула молчала. Она была выше этого. Через сорок минут бесплодных попыток Феликс откинулся на спинку стула и воззрился на потолок с тем же отчаянием, с каким вчера рассматривал его в гостиной. Разница была только в том, что теперь он сидел прямо, а не висел вниз головой, но легче от этого не становилось. — Ненавижу, — объявил он потолку. — Всё ненавижу. — Кого именно? — раздалось от двери. Феликс дёрнулся и обернулся. В проёме стоял Чан с чашкой кофе в руках, одетый в домашнюю футболку и растянутые спортивные штаны — идеальный образ воскресного папы, который уже позавтракал и теперь наслаждается жизнью. — Математику, — буркнул Феликс. — Лично её. Поимённо. Чан хмыкнул, подошёл ближе и заглянул в учебник через плечо сына. — О, интегралы. Классика. — Классика пыток, — поправил Феликс. — Я уже полчаса сижу над этим примером, и у меня ощущение, что он надо мной просто смеётся. — Можно посмотреть? Феликс отодвинулся, уступая место у стола. Чан присел на край кровати, придвинул учебник поближе и пару минут изучал страницу с тем же выражением, с каким обычно разбирал музыкальные партитуры — сосредоточенно, но без напряжения. — А что, если попробовать вот так? — он взял ручку и быстро написал несколько строк на черновике. — Смотри: сначала выносим константу, потом заменяем переменную... Феликс следил за его рукой, и постепенно в голове начинало складываться что-то похожее на понимание. Не сразу, не легко, но хотя бы перестало быть абсолютно тёмным лесом. — Погоди, — перебил он, — А почему мы вот это переносим сюда? — Потому что так работает свойство линейности, — терпеливо объяснил Чан. — Помнишь, мы говорили про то, что интеграл суммы — это сумма интегралов? — Смутно, — признался Феликс. — Это было в той жизни, до того как я возненавидел математику лично. Чан рассмеялся и потрепал его по голове. — Ничего, прорвёмся. Давай ещё раз, медленно. Следующие полтора часа прошли в режиме «Чан объясняет — мозг Феликса пытается не взорваться». Пару раз учебник действительно оказывался в опасной близости от открытого окна, но Чан ловил момент и вовремя возвращал его на стол с укоризненным взглядом. — Самоубийство учебника не решит проблему, — заметил он, когда Феликс в очередной раз схватился за голову. — Он всё равно вернётся. Они мстительные. — Откуда ты знаешь? — У меня с нотами так было в молодости, — признался Чан. — Думал сжечь одну особо наглую партитуру. Но Минхо сказал, что без неё я не разучу этюд, и пришлось мириться. Феликс фыркнул, представив молодого Чана, воюющего с нотами. — И чем кончилось? — Выучил этюд. И партитура до сих пор жива, лежит где-то в архивах. Так что метод сожжения не работает, проверено. К моменту, когда последний пример был решён, Феликс чувствовал себя выжатым как лимон. Но на душе было удивительно спокойно — потому что сложное осталось позади, а впереди... — О, чёрт! — он подскочил, едва не сшибив Чана. — Сколько времени?! — Половина второго. А что? — У нас с Джисоном кино в два! Я опаздываю! Дальше началась привычная воскресная суета: Феликс метался по комнате в поисках более-менее приличной одежды, Чан ловил его на поворотах и пытался всучить забытый на столе телефон, а снизу уже доносился голос Минхо, который интересовался, не решил ли старший сын устроить тараканьи бега в собственной спальне. — Выхожу! — заорал Феликс, натягивая джинсы и одновременно пытаясь надеть футболку. — Я сейчас, уже почти! — Ты похож на осьминога в центрифуге, — заметил Чан, наблюдая за этим хаосом. — Может, всё-таки сначала штаны, потом футболка? — Некогда! Через пять минут Феликс, кое-как одетый и причёсанный (последнее громко сказано), влетел на кухню, где Минхо как раз доливал ему воду в бутылку. — Держи, — сказал он, протягивая бутылку. — Деньги на карте, билеты купите на месте, я перевёл. Чонина берёте? — Нет, — Феликс мотнул головой, запрыгивая в кроссовки. — Там боевик с рейтингом, ему рано. — Правильно, — кивнул Минхо. — А то потом будет сниться, что за ним терминаторы гоняются. Хотя ему и без терминаторов снятся космические драконы. — Я побежал! — Феликс чмокнул отцов в щёки на ходу и вылетел за дверь, крикнув уже с порога: — Вернусь к ужину! — Осторожнее там! — донеслось вслед.

***

В торговом центре было шумно и людно — воскресный день собирал здесь всех, кому не сиделось дома. Феликс лавировал между группами подростков, мамами с колясками и парочками, которые умудрялись целоваться прямо посреди прохода, создавая пробки. Джисон ждал его у входа в кинотеатр — сидел на скамейке, листая телефон, и при появлении друга расплылся в своей привычной лисьей улыбке. — Опаздываешь, — констатировал он, убирая телефон в карман. — Классика. — Математика, — выдохнул Феликс, останавливаясь рядом и пытаясь отдышаться. — Она меня почти убила. Если бы не Чан, я бы сейчас лежал трупом над учебником, а ты бы шёл на фильм один. — Жесть, — посочувствовал Джисон без тени сочувствия. — Ладно, пошли, билеты уже взял, пока ты там с интегралами воевал. Успеваем на попкорн. Они зарулили в очередь к стойке с едой, и Феликс наконец позволил себе выдохнуть. Рядом с Джисоном всё всегда становилось проще. Лучший друг умел превращать любую ситуацию в приключение и обладал уникальной способностью не задавать лишних вопросов, но при этом знать всё, что нужно. — Ну что, — Джисон покосился на него, когда они получили своё ведро попкорна и два стакана колы, — Рассказывай, как прошли выходные. Только без математики, пожалуйста. Феликс хмыкнул, устраиваясь в кресле поудобнее. — Ну... вчера я тух на диване и страдал фигнёй. Сегодня с утра страдал математикой. Сейчас вот с тобой иду страдать боевиком. — Звучит как план, — одобрил Джисон. — А страдал ты вчера конкретно по какому поводу? Или так, для профилактики? Феликс замялся, но Джисон смотрел на него с таким открытым и дружелюбным любопытством, что скрывать что-то было просто невозможно. — Помнишь про дуэт? — начал он осторожно. — С нашим новеньким красавчиком? — глаза Джисона блеснули. — Конечно, помню. Это самое интересное, что случилось в нашей школе за последний год. Я до сих пор в предвкушении. — Вот об этом я и страдал, — признался Феликс. — Сидел и думал: зачем я это ляпнул? Зачем? Я же сольный хотел! — Ну, сольный ты ещё успеешь, — философски заметил Джисон. — А дуэт с Хёнджином — это раз в жизни. Такое не повторяется. — Ты издеваешься? — Немного, — честно признался Джисон. — Но вообще-то я серьёзно. Это же шанс, Феликс. Познакомиться поближе, поработать вместе, понять, что он за человек. А вдруг он не такой уж и страшный? — А вдруг он такой и есть? — мрачно отозвался Феликс. — Страшный, высокомерный и смотрит на меня как на пустое место? — Тогда через месяц вы станцуете и разбежитесь, — пожал плечами Джисон. — И ничего страшного не случится. Но если не попробуешь — будешь всю жизнь гадать, а что было бы, если бы вы тогда потанцевали. Феликс вздохнул. Джисон говорил почти теми же словами, что и Чан вчера. Видимо, это была какая-то универсальная мудрость, которую все вокруг знали, а он — нет. — Ладно, — сказал он, когда в зале погас свет и на экране замелькали первые кадры. — Забились. Смотрим кино, не думаем о Хёнджине. — Договорились, — кивнул Джисон и запустил руку в попкорн. — Ровно на ближайшие два часа. А потом — снова думаем, обсуждаем и паникуем. Идёт? — Идёт. Фильм оказался именно тем, что нужно — глупым, динамичным, с кучей взрывов и минимумом смысла. Феликс с удовольствием отключил мозг на пару часов и просто наблюдал, как герои лихо расправляются с врагами, спасают мир и целуются в финале под пафосную музыку. К тому моменту, когда зажегся свет, он чувствовал себя почти счастливым. — Ну как тебе? — спросил Джисон, потягиваясь в кресле. — Классно, — признался Феликс. — Именно то, что надо. — Тогда пошли за мороженым, — предложил Джисон. — У меня ещё есть полчаса до того, как мама начнёт названивать с вопросом, где я. — Идём. Они вышли из кинозала и смешались с толпой, и Феликс поймал себя на мысли, что впервые за последние дни не думает о Хёнджине. Совсем. Вообще. Это было удивительное, почти забытое чувство — просто быть, просто идти, просто есть мороженое и слушать, как Джисон пересказывает самые тупые моменты фильма в лицах. — ...а он ему как даст! А тот летит, и прямо в мусорку! Я чуть не лопнул! Феликс смеялся, чувствуя, как отступает напряжение, и думал, что, наверное, всё действительно будет хорошо. Может быть, не сразу. Может быть, не легко. Но будет. А Хёнджин... что ж. Посмотрим в понедельник.