Правило личности

Вторник Хёнджина начался под голос мамы. Она стояла у плиты, помешивая овсянку, и говорила по телефону с кем-то из коллег, судя по обрывкам фраз. Хёнджин не вслушивался, сидя за столом, тёр заспанные глаза и ждал, когда перед ним поставят тарелку. — Да, сегодня задержимся, — мама говорила в трубку, прижимая её плечом к уху. — Очень много заказов, не успеваем. Клиент хочет всё к выходным, а до выходных ещё четыре дня, но ты же знаешь наших... Хёнджин зевнул, прикрывая рот ладонью. Окно на кухне было запотевшим — за ним начинался очередной осенний день, серый и влажный, без намёка на солнце. Мама наконец закончила разговор, положила телефон на стол и поставила перед ним тарелку с кашей. — Доброе утро, — сказала она, садясь напротив. — Выспался? — Ага, — Хёнджин взял ложку. — А ты? Поздно вчера пришла. — Прилично, — мама вздохнула, но без жалобы. — Но сегодня, похоже, ещё позже. Заказов много, все хотят успеть до праздников. — До Чусока? — Да, — мама махнула рукой. — У людей всегда найдётся повод заказать новое платье или костюм. Хёнджин кивнул, прожёвывая кашу. Он знал, что мама работает в небольшом частном ателье — не элитном, но с хорошей репутацией. Клиентов хватало, платили достаточно, чтобы они не нуждались, но иногда приходилось задерживаться допоздна, особенно в предпраздничные сезоны. — Я сегодня после школы встречусь с Феликсом, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Репетиция. Но я постараюсь вернуться пораньше, чтобы приготовить ужин к твоему приходу. Мама замерла с ложкой на полпути ко рту. — Ты приготовишь ужин? — переспросила она, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ну да, — Хёнджин пожал плечами, делая вид, что это само собой разумеется. — Ты же задерживаешься. А я могу. Не в первый раз. Он и правда иногда готовил, когда мама была занята — не шедевры, конечно, но что-то простое: рис, суп, макароны с овощами. Выходило съедобно, и мама всегда хвалила, даже если было пересолено. — Хёнджин-а, — мама поставила ложку и посмотрела на него с такой мягкостью, что ему стало немного неловко. — Ты у меня такой заботливый. — Мам, — он отвёл взгляд. — Это просто ужин. Ничего особенного. — Особенно, — тихо сказала она. — Очень особенно. Она помолчала, потом улыбнулась и снова взялась за ложку. — Ладно. Тогда я рассчитываю на тебя. Но не переусердствуй, ладно? И с Феликсом не засиживайтесь допоздна. — Мы не будем, — пообещал Хёнджин. — Только обсудим номер и разучим пару движений. Я домой приду к шести. — Хорошо, — мама кивнула и вдруг спросила, как бы между прочим: — А этот Феликс... он хороший парень? Хёнджин поперхнулся кашей. — Мам! — Что? — она сделала невинное лицо. — Я просто спросила. Ты с ним репетируешь, а я его даже не видела. Интересно же. — Он... нормальный, — буркнул Хёнджин, чувствуя, как уши начинают теплеть. — Танцует хорошо. Ответственный. — И симпатичный? — мама прищурилась. — Мам! — Ладно-ладно, молчу, — она подняла руки в примирительном жесте, но глаза у неё блестели. — Просто хотела убедиться, что ты в хороших руках. Хёнджин промолчал, уткнувшись в тарелку. Каша вдруг стала невыносимо интересной — он разглядывал её, лишь бы не смотреть на маму. — Я побежала, — она встала, собрала тарелки, поцеловала его в макушку. — Удачи на репетиции. И спасибо, что позаботишься об ужине. — Не за что, — буркнул Хёнджин, не поднимая головы. Мама ушла, и через минуту хлопнула входная дверь. Хёнджин остался один на кухне, глядя в окно на серое утро. Мысли крутились вокруг одного: сегодня они снова встретятся. В школе. В актовом зале. Вдвоём. Он допил чай, сполоснул кружку, собрал рюкзак и вышел из дома, чувствуя, как где-то под рёбрами разливается то самое странное тепло, которое он уже начал узнавать. Сегодня, — подумал он. И от этого внутри всё сжималось и летело куда-то вниз, как на американских горках. Но Хёнджин старался не думать об этом. По крайней мере, не слишком много.

***

На уроках Хёнджин старался вникать. Он смотрел на доску, записывал формулы и даты, даже пару раз поднял руку, чтобы ответить — правда, учительница его не спросила, но он хотя бы попытался. В конце года экзамены, и ему, в отличие от некоторых, нужно было сдавать их не абы как, а с результатом, который позволит поступить туда, куда он хочет. Но на переменах он неизбежно думал о том, что после уроков они снова встретятся в актовом зале. Вдвоём. И Феликс будет показывать движения, и они будут стоять близко, почти касаясь плечами, и Хёнджин снова почувствует запах его шампуня — цитрусовый и свежий, который почему-то запомнился так отчётливо. От этих мыслей становилось не по себе. Сердце начинало биться быстрее, ладони — потеть, и он злился на себя за эту реакцию, потому что это была просто репетиция. Ничего больше. После второй перемены он поймал себя на том, что сидит и смотрит в одну точку, не видя ни доски, ни учителя, ни одноклассников. Перед глазами был Феликс — в студии в субботу, когда он танцевал один под ту тягучую музыку. И сегодняшний — который сидел за несколько парт от него и что-то писал в тетради, склонив голову. — Хван! — окликнул его учитель. — Ты с нами? Хёнджин дёрнулся, моргнул и уставился в учебник. — Да, извините. — Тогда слушаем внимательно. Это важно для экзамена. Хёнджин кивнул и заставил себя сосредоточиться. Но на большой перемене, когда звонок наконец прозвенел, он поднялся с места и, не глядя по сторонам, направился к выходу из класса. Чанбина он нашёл в коридоре — тот стоял у окна, листая телефон, и что-то увлечённо печатал. — Пошли, — Хёнджин подошёл и без лишних слов схватил его за рукав. — Куда? — Чанбин поднял голову, удивлённый. — В спортзал. Погоняем мяч. — Сейчас? — Чанбин посмотрел на часы. — У нас же перемена всего полчаса. — Хватит. Чанбин хотел спросить что-то ещё, но Хёнджин уже тащил его по коридору, лавируя между учениками. В спортзале было пусто и тихо — только запах паркета и немного затхлый воздух, который всегда бывает в помещениях, где долго никого нет. Хёнджин подошёл к стеллажу с мячами, взял один, покрутил в руках, привыкая к весу, и отдал Чанбину. — Давай, — сказал он, отходя на несколько шагов. — Передавай. — Ты чего сегодня такой? — спросил Чанбин, но мяч поймал и кинул обратно. — Ничего, — Хёнджин поймал, отбил об пол, снова кинул. — Просто размяться надо. — Размяться, — в его голосе послышалась усмешка. — А не потому, что ты нервничаешь перед встречей с Феликсом? Хёнджин промахнулся, и мяч улетел в сторону, гулко ударившись о стену. — Не говори глупостей, — буркнул он, идя за мячом. — Я ничего не говорю, — Чанбин поднял руки, но улыбка у него была та ещё. — Просто наблюдаю. Они перекидывались мячом несколько минут молча, только глухие удары о паркет нарушали тишину. Хёнджин чувствовал, как напряжение постепенно уходит — мышцы расслаблялись, дыхание становилось ровнее, мысли перестали метаться. — Лучше? — спросил Чанбин, когда они остановились перевести дух. — Лучше, — признал Хёнджин, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Спасибо. — Не за что, — Чанбин положил мяч обратно на стеллаж. — Но знаешь... если ты так нервничаешь перед каждой репетицией, к фестивалю у тебя язва будет. — Я не нервничаю, — отрезал Хёнджин. — Конечно, — Чанбин не стал спорить. — Пошли, а то на урок опоздаем. Они вышли из спортзала, и Хёнджин почувствовал, как в груди снова шевельнулось то странное чувство. Но теперь оно было не таким острым. Мяч помог. Как всегда. — Всё будет нормально, — сказал он себе. — Просто репетиция.

***

Хёнджин устало захлопнул тетрадь по истории, когда прозвенел звонок. Звук был резким, пронзительным — таким, от которого хотелось зажмуриться, но одновременно с этим он нёс облегчение. Последний урок. Свобода. Хёнджин откинулся на спинку стула и уставился в потолок. История — предмет полезный, конечно, но тот, кто додумался поставить её последним уроком, явно любил мучить учеников. Особенно когда за окном такая погода — серая, влажная, располагающая не к запоминанию дат и имён, а к тому, чтобы закутаться в плед и смотреть глупые видео на телефоне. В классе зашумели. Задвигались стулья, зашуршали страницы, защелкали замки рюкзаков. Хёнджин медленно начал складывать вещи в рюкзак — сначала тетрадь, потом учебник, потом пенал, который никак не хотел закрываться. Он возился с ним, не глядя по сторонам, и уже почти закончил, когда над его партой возникли две тени. Он поднял голову. Перед ним стояли Феликс и Джисон. Феликс — красный, как обычно, с взъерошенными волосами и руками, которые он не знал, куда деть. Джисон — с хитрой улыбкой, которая ничего хорошего не предвещала. — Ну что, — сказал Джисон, не дожидаясь реакции. — Я тебе партнёра привел. Только сильно не обжимайтесь, ладно? А то потом на сцене стесняться будете. — Джисон! — Феликс дёрнулся, и его уши мгновенно налились краской. — Что? — Джисон сделал невинное лицо. — Я забочусь о вашем творческом процессе. Он подтолкнул Феликса вперёд, и тот сделал шаг, едва не споткнувшись о ножку стула. Джисон, довольный своей работой, развернулся и, помахав рукой на прощание, быстро зашагал к выходу, растворившись в толпе учеников. Хёнджин и Феликс остались вдвоём. — Извини, — пробормотал Феликс, глядя куда-то в сторону. — Он иногда бывает невыносимым. — Я заметил, — сказал Хёнджин, закрывая рюкзак и поднимаясь. Между ними повисла пауза. В классе уже почти никого не было — только пара человек собирали вещи у окна, да учительница что-то писала в журнале, не обращая на них внимания. — Ну что? — Хёнджин закинул рюкзак на плечо. — Пойдём? Феликс кивнул, всё ещё не глядя ему в глаза. — Да. Актовый зал, как договаривались. — Идём, — Хёнджин шагнул к выходу, и Феликс пошёл рядом, чуть позади, но вскоре поравнялся. Они вышли в коридор. В школе было шумно — ученики разбегались по кружкам, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то торопился на выход. Хёнджин и Феликс шли молча, но это молчание было не тяжёлым — скорее, ожидающим. Как перед прыжком в воду, когда ты уже знаешь, что нырнёшь, но всё ещё стоишь на краю. — Слушай, — сказал Феликс, когда они свернули в пустой коридор, ведущий к актовому залу. — Ты не обращай внимания на Джисона. Он просто... ну, он такой. Он не хотел тебя смутить. — Я не смутился, — ответил Хёнджин. — Правда? — Правда. Феликс выдохнул, и его плечи чуть расслабились. — Хорошо. Просто... иногда он перебарщивает. Но он хороший. Правда. — Я знаю, — Хёнджин посмотрел на него. — Он твой друг, ты его ценишь. Это видно. Феликс поднял глаза — всего на секунду, но Хёнджин успел заметить, как в них мелькнуло что-то тёплое. — Спасибо, — сказал Феликс тихо. — За что? — За то, что понимаешь. Хёнджин не ответил. Они дошли до двери актового зала, и он толкнул её, пропуская Феликса вперёд. — После тебя. Феликс шагнул внутрь, и Хёнджин последовал за ним, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее. Просто репетиция, — напомнил он себе. — Просто танец. Но запах цитрусов, который тянулся за Феликсом, говорил об обратном. Актовый зал был всё таким же — те же ряды кресел, та же сцена под тяжёлым бордовым занавесом, тот же запах пыли и старого дерева. Только теперь здесь было пусто. Ни танцоров, ни спортсменов, ни завуча с бумажками. Только они двое. Хёнджин огляделся, чувствуя, как тишина давит на уши. В прошлый раз здесь было шумно, люди переговаривались, двигались, и это создавало хоть какую-то иллюзию нормальности. А сейчас — только их шаги, приглушённые мягким покрытием пола, и собственное дыхание. Они подошли к первому ряду и скинули рюкзаки на кресла. Феликс поправил лямку, потом поправил ещё раз, хотя та и так висела ровно. Хёнджин заметил это движение — нервное, неосознанное — и понял, что Феликс тоже волнуется. Но Феликс не спешил к сцене. Он замер у кресел, постоял секунду, собираясь с мыслями, и вдруг сказал: — Я за воскресенье и понедельник успел накидать возможные песни. Несколько вариантов, поэтому надо послушать и выбрать. — Хорошо, — кивнул Хёнджин. — Ты тоже искал? — спросил Феликс, поднимая на него глаза. — Искал, — признался Хёнджин. — Но мне ничего не нравилось. Всё какое-то... не то. Он не стал уточнять, что переслушал десятки треков, вчера вечером, лёжа на кровати, пока мама ещё не вернулась с работы. Что каждый раз выключал музыку через минуту, потому что она не подходила — слишком быстрая, слишком медленная, слишком громкая, слишком тихая. Что в какой-то момент он просто закинул телефон на тумбочку и уставился в потолок, чувствуя раздражение и непонятную тоску. — Тогда будем выбирать из моих, — сказал Феликс, и в его голосе не было ни капли превосходства — только облегчение. Будто он боялся, что Хёнджин принесёт что-то своё, и придётся спорить. — Давай, — согласился Хёнджин. Они сели в кресла — не рядом, но близко, через одно. Феликс достал телефон, открыл плейлист и протянул Хёнджину один наушник. — Держи. Хёнджин взял. Наушник был маленьким, белым, почти невесомым. Он вставил его в ухо, и мир вокруг затих, уступив место тихому шороху — предвкушению музыки. — Первый вариант, — сказал Феликс и нажал на экран. В наушниках заиграла мелодия. Медленная, тягучая, с глубокими басами и редкими акцентами на ударных. Хёнджин слушал, стараясь не думать о том, что Феликс сидит так близко, что их плечи почти касаются. — Ну как? — спросил Феликс, когда трек закончился. — Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Слишком... плавная, что ли. Я не чувствую ритма. — Понял, — Феликс кивнул и переключил на следующий. Второй трек был быстрее, с чёткими ударными и резкими переходами. Хёнджин невольно начал отбивать ритм пальцами по подлокотнику кресла. Феликс заметил и улыбнулся — уголками губ, едва заметно. — Этот лучше? — Лучше, — признал Хёнджин. — Но... не знаю. Чего-то не хватает. — Ага, — Феликс кивнул, будто ожидал этого ответа. — Ещё есть. Они переслушали ещё пять треков. Каждый раз Феликс внимательно смотрел на Хёнджина, когда музыка заканчивалась, словно пытался прочитать его реакцию по лицу. Каждый раз Хёнджин честно говорил, что думает: слишком быстро, слишком медленно, слишком много электроники, слишком мало мелодии. — Ты придирчивый, — заметил Феликс, когда очередной трек был отвергнут. — Я просто не хочу танцевать под то, что мне не нравится, — ответил Хёнджин. — Это правильно, — неожиданно согласился Феликс. — Танец должен нравиться. Иначе и стараться не хочется. Он снова залистал плейлист, задержался на каком-то названии, задумался. — Ещё один, — сказал он. — Последний. Если не понравится — будем думать дальше. Он нажал на экран, и в наушниках зазвучала музыка. Сначала Хёнджин не понял — что-то неопределённое, похожее на шум дождя или ветра. Но потом вступили ударные — не резкие, не агрессивные, а какие-то... упругие, что ли. И мелодия — простая, почти минималистичная, но в ней было что-то, что заставляло тело двигаться. Хёнджин закрыл глаза. Он слушал и чувствовал, как внутри отзывается этот ритм. Как мышцы начинают работать в такт, как возникает желание встать и просто двигаться — не думая, не анализируя, не боясь выглядеть глупо. Музыка стихла. — Ну? — спросил Феликс. Хёнджин открыл глаза. Феликс смотрел на него — внимательно, чуть наклонив голову, и в его взгляде было что-то, от чего сердце снова забилось быстрее. — Эта, — сказал Хёнджин. — Берём эту. Феликс шумно выдохнул, и его лицо осветилось улыбкой. — Хорошо, — сказал он. — Мне она тоже нравится больше всех. Он убрал телефон, аккуратно смотал наушники и положил их в карман. Потом поднялся с кресла и посмотрел на сцену. — Тогда давай попробуем совместить эту песню с теми элементами, которые мы обсуждали в субботу, — предложил он. — Хотя бы примерно. Чтобы понять, работает или нет. — Давай, — Хёнджин тоже встал. Они подошли к сцене. Феликс включил музыку на телефоне — теперь через динамик, громко, чтобы было слышно по всему залу, и положил его на край сцены. — Начнём с первой связки, — сказал он, становясь в центр. — Я показываю, ты повторяешь. Если что-то не получается — сразу говори, будем менять. — Хорошо, — кивнул Хёнджин. Феликс сосредоточился. В его глазах снова загорелся огонь, который Хёнджин видел в субботу — когда Феликс танцевал один, под тягучую музыку, и мир вокруг исчезал. — Смотри, — сказал Феликс и начал двигаться. Хёнджин смотрел и чувствовал, как внутри всё замирает. Потому что это было красиво. Очень красиво. И потому что этот танец — их танец — только начинался.

***

Хёнджин устало уселся в кресло возле своего рюкзака. Тело гудело — мышцы привыкали к новой нагрузке, ныли там, где обычно не болели даже после самых тяжелых тренировок. Но это была приятная усталость, такая, после которой чувствуешь, что сделал что-то важное. Прошло полтора часа. Полтора часа музыки, движений, попыток, ошибок и редких моментов, когда вдруг получалось, и Феликс улыбался, заставляя Хёнджина замирать. Их номер начинал обретать первые очертания. Не законченный, не отполированный, даже не близкий к идеалу, но наброски уже были. Феликс показал несколько связок, Хёнджин повторил, не всегда точно, но с каждым разом всё лучше. Они попробовали соединить их с музыкой, и в какой-то момент Хёнджин поймал себя на мысли, что двигается не думая, просто подчиняясь ритму. По крайней мере, ему так казалось. Феликс сел рядом, на соседнее кресло. Его дыхание тоже было сбитым, на лбу блестели капельки пота, но глаза горели. — Неплохо получилось, — сказал Феликс, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Для второго раза. — Ты снижаешь планку? — усмехнулся Хёнджин. — Нет, — Феликс покачал головой. — Просто стараюсь не врать. Мы не сделаем номер за неделю, но если так пойдём дальше — к фестивалю будет готово. Он замолчал, глядя на сцену, где на полу всё ещё лежал его телефон, проигрывающий музыку на повторе. Хёнджин тоже смотрел туда, но видел другое — как они двигались только что, как Феликс поправлял его руки, как они стояли так близко, почти касаясь. — Следующая встреча в воскресенье, — напомнил Феликс. — Ты не забыл? — Не забыл. — И... — Феликс запнулся, замялся, и Хёнджин заметил, как его уши снова начали розоветь. — Было бы неплохо, если ты в свободное время сам дома потренируешься. С элементами, которые идут сложновато. Ну, чтобы не забыть. Он говорил быстро, будто боялся, что Хёнджин перебьёт или откажется. Но Хёнджин молчал, и Феликс добавил тише: — Но я не настаиваю. Если нет времени или сил — ничего страшного. Мы и так успеем. Хёнджин смотрел на него и думал. Раньше, в другой жизни — до этой школы, до Феликса, до всего этого, он никогда бы не согласился на такое. Тратить свободное время на то, что не связано с баскетболом? Тренировать дома танцевальные движения? Это звучало как насмешка. Но сейчас он кивнул. — Потренируюсь, — сказал он, и в его голосе не было сомнения. Феликс поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то — удивление? Радость? Хёнджин не смог разобрать. — Правда? — переспросил Феликс. — Правда. Хёнджин сам не знал, зачем согласился. Может, потому что хотел, чтобы номер получился. Может, потому что не хотел подводить Феликса. А может, потому что внутри, где-то глубоко, уже не было того старого Хёнджина, который отказывался от всего, что не касалось баскетбола. Феликс улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Они посидели ещё немного молча. В актовом зале было тихо, только музыка тихо играла на повторе, и редкие капли дождя стучали по крыше. Хёнджин чувствовал усталость, но она была другой — не той, от которой хочется лечь и не вставать, а той, после которой хочется улыбаться. — Ладно, — Феликс поднялся. — Пойдём, а то меня уже, наверное, заждались. — Чонин? — Ага. И родители, — Феликс собрал вещи, закинул рюкзак на плечо. — Ты домой? — Да. Они вышли из актового зала, и в коридоре их встретил вечерний полумрак. Школа уже почти опустела — только редкие голоса доносились откуда-то издалека, да хлопали двери. — До завтра, — сказал Феликс, когда они остановились у выхода. — До завтра, — кивнул Хёнджин. Феликс махнул рукой и пошёл в сторону младшей школы — забирать брата. Хёнджин смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Раньше я никогда бы не согласился, — подумал он. — А сейчас согласился. И даже не жалею. Он вышел на улицу, где моросил мелкий дождь, и подставил лицо холодным каплям. В голове крутилась музыка, под которую они только что танцевали. И движения — те, которые нужно будет повторить дома. Потренируюсь, — сказал он себе. — Обязательно.

***

Хёнджин перевёл взгляд на телефон, где висело свежее сообщение от мамы:

«Сегодня снова задержимся, не жди. Поужинай сам, я приду поздно».

Он вздохнул, убирая телефон в карман. Вчера, вернувшись домой после репетиции, он приготовил ужин, как и обещал — рис, суп и что-то из овощей, простое, но съедобное. Мама пришла поздно, уставшая, но улыбнулась, когда увидела на столе горячую еду. Сегодня, судя по всему, готовка снова на нём, но он не жаловался. Мама работает много, это её работа, и он уже привык. Он собирался выйти из класса, когда громкие оклики заставили его обернуться. — Джисон! С днём рождения! У доски толпились одноклассники — кто-то хлопал именинника по плечу, кто-то вручал маленькие подарки в пакетиках, кто-то просто кричал поздравления издалека. Джисон сиял, принимая всё это с видом короля, которому только что преподнесли корону. — Спасибо, спасибо! — вещал он, раскланиваясь. — Просто день рождения, ничего особенного. Но если кто хочет подарить мне что-то более ценное, я принимаю! Кто-то засмеялся, кто-то закатил глаза. Феликс стоял рядом и улыбался, и Хёнджин заметил, как он незаметно сунул Джисону в руку небольшой свёрток. — Открой потом, — сказал он тихо, но Хёнджин услышал. — А что там? — тут же заинтересовался Джисон. — Увидишь. Хёнджин смотрел на эту сцену, и вдруг в голове что-то щёлкнуло. Он прикинул в уме. День рождения Джисона — сегодня. Феликс говорил, что у него в четверг. Значит, у них с Феликсом — один день разница. Странное, почти нелепое совпадение. Хёнджин не знал, что с этим делать, но почему-то эта мысль застряла в голове и не уходила. Один день. Они родились почти в одно время, но в разных местах, в разных семьях, и никогда не знали друг друга. А теперь стоят в одном классе и дружат. Получив свою порцию поздравлений, Джисон наконец убрал все подарки в рюкзак — аккуратно, чтобы не помять, и с таким видом, будто складывал сокровища. Потом поднял голову, обвёл взглядом класс и вдруг, заметив Хёнджина в конце класса, зашагал к нему. — Хёнджин, — зашептал он, схватив Хёнджина за рукав и оттягивая в сторону, подальше от остальных. — У меня к тебе дело. Хёнджин поднял бровь. Джисон оглянулся — убедиться, что никто не слышит, и наклонился ближе. — У Феликса завтра день рождения, — сказал он шёпотом, но очень выразительно. — Ты знаешь? — Он говорил, — кивнул Хёнджин. — Вот и отлично. А знаешь, что ему будет очень-очень приятно? Хёнджин молчал, ожидая продолжения. Джисон сделал паузу, выдержал драматическую секунду и закончил: — Получить поздравления. Особенно от некоторых личностей. Он многозначительно посмотрел на Хёнджина, и в его глазах плясали чертики, которые ничего хорошего не предвещали. — От каких? — спросил Хёнджин, хотя догадывался. — От тебя, — Джисон ткнул его пальцем в грудь. — Ты же его партнёр по дуэту. Ты должен. Это этикет. Хёнджин усмехнулся, пряча улыбку в уголках губ. Этикет — это было новое слово в устах Джисона, который минуту назад требовал подарки у всей школы. — Я подумаю, — сказал он. — Не думай, а делай! — Джисон уже разошёлся. — Напиши ему утром, или вечером, или... — Джисон! — раздалось сзади. Они оба обернулись. Феликс стоял в двух шагах, красный как рак, и смотрел на друга с таким выражением, будто собирался его придушить. — Ты что несёшь? — спросил Феликс, подходя ближе. — Я ничего не несу, — Джисон сделал невинное лицо. — Мы просто разговариваем. — Я слышал, о чём вы разговариваете! — Ты не мог слышать, я шёпотом говорил. Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл — и не нашёлся, что ответить. Его щёки пылали, уши горели, и Хёнджин заметил, как он сжал кулаки, чтобы не вцепиться в друга. — Ты... — начал Феликс. — Что я? — Джисон был сама невинность. — Прекращай! — А что я сказал? Я только сказал, что ты именинник и тебе будет приятно... Феликс не выдержал и стукнул Джисона по плечу — не сильно, но обиженно. Джисон ойкнул, схватился за ударенное место и сделал вид, что ему больно. — Ты меня покалечил! — завопил он. — В день рождения! Вот ты злой! — Ты заслужил! — Феликс уже начал оправдываться, поворачиваясь к Хёнджину: — Он просто... он иногда несёт такую ерунду, что... Он не договорил, потому что в этот момент прозвенел звонок — резко, пронзительно, заставляя всех в коридоре зашевелиться и потянуться обратно в классы. — Всё, — сказал Джисон, подхватывая рюкзак. — Урок. Разговоры потом. Он подмигнул Хёнджину и, не дожидаясь ответа, ускакал на своё место. Феликс остался стоять, глядя на Хёнджина, и его лицо всё ещё было красным. — Я... — начал он. — Завтра? — спросил Хёнджин. — Ты свободен? Феликс моргнул, не ожидая такого поворота. — После школы, наверное. А что? — Поздравлю тогда, — сказал Хёнджин и, не добавив больше ни слова, пошёл на своё место. Феликс смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Джисон с задней парты тихо хихикал, довольный собой. — Идиот, — прошептал Феликс, садясь. Учитель вошёл в класс, и все замолчали. Но Феликс ещё долго не мог сосредоточиться — в голове крутилось только одно: завтра. Завтра Хёнджин его поздравит. Сказал же. Сам. Без напоминаний.

***

Оставшиеся уроки прошли относительно спокойно. Учителя что-то рассказывали, ученики что-то писали, и если не обращать внимания на некоторые обстоятельства, день можно было назвать вполне обычным. Но некоторые обстоятельства всё же существовали. Джисон то и дело заговорчески смотрел на Хёнджина. Он делал это не явно — нет, Джисон был слишком умён для открытых провокаций. Он просто бросал короткие взгляды через парту, когда учитель отворачивался к доске, и на его лице появлялось такое выражение, будто он знал какую-то великую тайну и с трудом удерживался, чтобы не поделиться. Эти взгляды были направлены в сторону Хёнджина, но почему-то доставалось и Феликсу, что даже самому Хёнджину становилось не по себе. Феликс сидел красный, уткнувшись в тетрадь, и делал вид, что страшно занят конспектом. Но Хёнджин видел, как его уши горят — даже с расстояния в несколько парт. Он сам чувствовал, как к щекам приливает тепло, и злился на себя за эту реакцию. К концу третьего урока Хёнджин поймал себя на том, что избегает смотреть в сторону Джисона. Это было глупо — он не сделал ничего плохого, не сказал ничего лишнего, даже согласился поздравить Феликса, что само по себе было нормальным жестом. Но взгляд Джисона — этот хитрый, всё понимающий взгляд действовал на нервы. Когда прозвенел последний звонок, Хёнджин выдохнул с облегчением. Свобода. Можно наконец собрать вещи и уйти на тренировку, где не будет ни Джисона с его намёками, ни Феликса с его красными ушами. Только мяч и площадка. Он уже закинул рюкзак на плечо и направился к выходу, когда в коридоре его нагнал Чанбин. — Хёнджин! — капитан хлопнул его по плечу. — Куда спешишь? До тренировки ещё пятнадцать минут. — В раздевалку, — коротко ответил Хёнджин, но шаг замедлил. Чанбин пошёл рядом, засунув руки в карманы. В коридоре было шумно — ученики разбегались по домам и кружкам, и они лавировали между ними, стараясь не задеть никого. — Слушай, — начал Чанбин, и в его голосе появились нотки, которые предвещали не совсем деловой разговор. — Как там подготовка к фестивалю? Не отлыниваешь? Хёнджин покосился на него. — Не отлыниваю. — А конкретнее? — не отставал Чанбин. — Вы с Феликсом уже что-то придумали? Или пока только музыку выбираете? — Придумали, — Хёнджин пожал плечами. — Наброски есть. Работаем. Чанбин кивнул с умным видом, но в его глазах запрыгали чертики. — А ты сам как? Не напрягает? Всё-таки танцы — это не баскетбол. — Нормально, — Хёнджин старался, чтобы голос звучал ровно. — Феликс хорошо объясняет. — Феликс, — эхом повторил Чанбин, и Хёнджин понял, что сказал что-то не то. — Он хореограф, — быстро добавил он. — В этом смысле. — Ага, — Чанбин не стал спорить. — Ладно, я просто спросил. Мамочка Чанбин должен следить за своими птенчиками, чтобы никто не отлынивал. Он хлопнул Хёнджина по плечу и ускорил шаг, оставив его одного. Хёнджин смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри снова закипает раздражение — не на Чанбина, на себя. Потому что все эти разговоры, все эти взгляды, все эти намёки — они не должны были его задевать. Но задевали. — Соберись, — сказал он себе, сворачивая в раздевалку. — Просто тренировка. Просто танец. Ничего личного. Но почему-то слова «ничего личного» уже не казались такими убедительными, как раньше.

***

Когда Хёнджин наконец добрался до раздевалки, оттуда уже доносились знакомые голоса. — Я не отлыниваю! — возмущался Минджун. — У меня просто нога болела в выходные! — Нога болела, а вчера на физкультуре ты носился как угорелый, — парировал Чанбин. — Не ври, Минджун. Я всё вижу. — Это была другая нога! Джэхван, сидевший на скамейке и завязывавший шнурки, поднял голову и скептически посмотрел на Минджуна. — У тебя что, ноги меняются? — Могут, — не сдавался Минджун. — Я уникальный. Чанбин закатил глаза и перевёл взгляд на Донхёна, который молча переодевался, делая вид, что всё происходящее его не касается. — А ты, Донхён? Ты тоже в выходные ноги менял? Донхён поднял голову, посмотрел на капитана своим обычным бесстрастным взглядом и коротко бросил: — Я ходил. — Куда? — тут же подскочил Минджун. — На репетицию. В раздевалке повисла тишина. Минджун открыл рот, закрыл, снова открыл. Джэхван присвистнул. — Ты ходил на репетицию? — переспросил Чанбин, не скрывая удивления. — Добровольно? — Нас обязали, — напомнил Донхён. — И как прошло? — спросил Джэхван, отложив шнурки. Донхён задумался, потом пожал плечами. — Нормально. Танцоры нормальные. — Танцоры, значит, нормальные, — повторил Чанбин, и в его голосе послышалась усмешка. — А Хёнджин, который сейчас в дверях стоит, тоже нормальный? Все обернулись. Хёнджин стоял на пороге, прислонившись к косяку, и смотрел на них с выражением, которое сложно было прочитать. — Давно стоишь? — спросил Чанбин без капли смущения. — Давно, — ответил Хёнджин, проходя в раздевалку. — Услышал про ноги, которые меняются. Минджун покраснел, но нашёлся быстро: — Это был научный эксперимент. — Провальный, — заметил Джэхван. — Не ваше дело! Чанбин хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Так, народ. Слушайте сюда. Я вам сейчас серьёзно скажу, без шуток. Все замолчали. Даже Минджун перестал возиться со шнурками. — Если вы будете прогуливать репетиции к фестивалю, — Чанбин обвёл всех строгим взглядом, — Тренер посадит вас на скамейку запасных до конца года. Я с ним говорил. — Что? — Минджун подскочил. — Это нечестно! — Это дисциплина, — отрезал Чанбин. — Фестиваль — школьное мероприятие. Школа нас попросила — мы участвуем. Если кто-то решит, что ему это не нужно, тренер сделает выводы о его мотивации. В баскетболе в том числе. Джэхван, который до этого слушал с лёгкой усмешкой, вдруг стал серьёзным. — Он прав, — сказал он тихо. — Тренер такое не прощает. — Я и не собирался прогуливать! — возмутился Минджун. — У меня нога болела! — Завтра придёшь, — сказал Чанбин. — Все придёте. И на следующей неделе. И через неделю. Пока фестиваль не закончится. Это приказ. Никто не спорил. Даже Минджун, который обычно находил тысячу причин, чтобы избежать чего-то неудобного, только вздохнул и кивнул. — Ладно, — сказал он. — Приду. — Вот и хорошо, — Чанбин кивнул и первым вышел из раздевалки. — Давайте, переодевайтесь, через пять минут на площадке. Тренировка прошла хорошо. Хёнджин выкладывался на полную, но без той бешеной энергии, которая была в субботу. Он чувствовал мяч, чувствовал партнёров, чувствовал, как мышцы работают в привычном ритме. Броски ложились в кольцо, пасы находили адресата, защита держалась. Чанбин пару раз подходил, что-то подсказывал, но в основном молчал — давал играть. К концу тренировки Хёнджин поймал себя на том, что улыбается. Не так, как на репетиции с Феликсом — по-другому, спортивному, азартно. — Хорошо сегодня, — сказал тренер, когда они собрались в кругу. — Так держать. В субботу контрольная игра, готовьтесь. Все закивали, и Хёнджин вместе с остальными побрёл в душ. — Ты сегодня спокойнее, — заметил Джэхван, когда они стояли под горячей водой. — Просто выспался, — ответил Хёнджин. — Ага, — Джэхван не поверил, но спорить не стал. Хёнджин закрыл глаза, подставляя лицо струям воды, и подумал о том, что завтра — день рождения Феликса. Он обещал поздравить. И он поздравит. Как-нибудь. Может быть, просто напишет сообщение. Или скажет при встрече. Или... — Не думай, — сказал он себе. — Просто сделай. Вода стекала по лицу, смывая пот и напряжение. А мысли всё равно возвращались к Феликсу. К его улыбке, к его красным ушам, к его голосу, когда он говорил: «Было бы неплохо, если ты потренируешься дома». — Потренируюсь, — пообещал он себе в который раз. И это обещание уже не казалось странным.

***

Вечером, когда ужин был уже приготовлен и стоял на плите, накрытый крышкой, чтобы не остыл, Хёнджин вышел из кухни и прошёл в свою комнату. Мама должна была вернуться с минуты на минуту, но он не хотел терять время зря. Он встал посередине комнаты, отодвинув стул, чтобы не мешал, и закрыл глаза. В голове заиграла музыка — та самая, которую они выбрали сегодня в актовом зале. Хёнджин начал двигаться. Неуклюже, не так плавно, как Феликс, но он старался. Руки запоминали траектории, ноги — шаги, корпус — повороты. Он повторял элементы, которые они разучивали на репетиции, снова и снова, пока не начинало получаться. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что делает это не потому, что «надо» или «Феликс просил». А потому, что ему самому хочется, чтобы получилось. Странно. Раньше он никогда не задумывался о чужих увлечениях. Баскетбол был его миром, его стихией, и всё, что находилось за его пределами, казалось неважным, второстепенным, недостойным внимания. А теперь... теперь он стоял посреди своей комнаты и повторял танцевальные движения, потому что ему было важно не подвести Феликса. Феликса, которого он знал всего полторы недели. Но за эти полторы недели его стало очень много в жизни Хёнджина. Слишком много. Он всплывал в мыслях утром, когда Хёнджин чистил зубы, и вечером, когда ложился спать. Он мерещился в коридорах школы, в отражениях витрин, в музыке, которая играла в наушниках. И это странным образом не раздражало. Раньше Хёнджин терпеть не мог, когда кто-то вторгался в его пространство, нарушал привычный порядок, заставлял думать о чём-то, кроме баскетбола. Но Феликс... Феликс был другим. Он не лез, не требовал внимания, не навязывался. Он просто был рядом — краснеющий, смущённый, но удивительно настойчивый в том, что касалось танца. И эти танцы... Хёнджин поймал себя на том, что они ему даже нравятся. Не так, как баскетбол, конечно, но в них было что-то своё — какая-то свобода, которой он не чувствовал на площадке. Там всё подчинено правилам, стратегии, результату. А здесь — только музыка и тело. И Феликс, который смотрит и поправляет, но никогда не смеётся. — Я дома! — раздалось из коридора. Хёнджин замер, опустил руки и выдохнул. — Ужин готов! — крикнул он, выходя из комнаты. Мама стояла в прихожей, снимая пальто. У неё был уставший вид — сказывался долгий день в ателье, но когда она увидела сына, на её лице появилась улыбка. — Мой заботливый, — сказала она, вешая пальто на вешалку. — Чем сегодня кормишь? — Рис с овощами и курицей, — ответил Хёнджин, проходя на кухню. — И суп, вчерашний, я разогрел. Они сели за стол, и мама, сделав первый глоток супа, одобрительно кивнула. — Вкусно. Ты молодец. — Спасибо. Они ели молча — мама устала и не хотела говорить, Хёнджин тоже был не в настроении для пустых разговоров. Но когда тарелки опустели, мама отодвинула свою и посмотрела на сына. — Что-то случилось? — спросила она. — Ты сегодня какой-то... задумчивый. Хёнджин замер с ложкой в руке. Обычно он отмахивался от таких вопросов, говорил «всё нормально» и уходил в комнату. Но сегодня почему-то не хотелось уходить. — У Феликса завтра день рождения, — сказал он. — А у его друга сегодня. У них разница в один день. — Ого, — мама приподняла бровь. — Совпадение. — Ага, — Хёнджин покрутил ложку в пальцах. — Я сказал, что завтра его поздравлю. Мама молчала, и Хёнджин вдруг почувствовал, что этого мало. Что он хочет сказать больше, но не знает, как. — Мам, — начал он и запнулся. — Да? — Ты знаешь... — он отложил ложку и посмотрел в окно, где уже стемнело. — Я никогда не думал, что танцы могут быть интересными. Думал, это несерьёзно. Для тех, кто не может заниматься спортом. — А теперь? — А теперь... не знаю, — он пожал плечами. — Феликс танцует очень красиво. Я такого раньше не видел. Не по телевизору, а вживую. Это... завораживает. Он замолчал, чувствуя, как щёки начинают теплеть. Мама смотрела на него с мягкой улыбкой, которая появлялась у неё, когда он говорил что-то важное. — Похоже, этот Феликс на тебя хорошо влияет, — сказала она. — Может быть, — Хёнджин пожал плечами. — Я сам не знаю. — А я знаю, — мама встала, обошла стол и села рядом, на соседний стул. — Ты стал чаще улыбаться. Это хорошо. Хёнджин хотел возразить, но не нашёлся, что сказать. Потому что она была права. Он действительно улыбался чаще. И не только на тренировках. — Держать всё в себе — тяжело, — тихо сказала мама, беря его за руку. — Я знаю, ты не любишь говорить о своих переживаниях. Но если захочешь — я всегда рядом. Хёнджин кивнул, чувствуя, как ком подступает к горлу. Он редко плакал — даже в детстве, когда было больно или обидно. Но сейчас, глядя на мамины уставшие, но такие тёплые глаза, он понял, что держать в себе столько всего действительно стало сложно. — Спасибо, мам, — сказал он тихо. — За что? — За то, что слушаешь. Она улыбнулась и погладила его по голове. — Ты мой сын. Я всегда буду тебя слушать. Хёнджин отвёл взгляд, чтобы она не заметила, как глаза защипало. И подумал о том, что завтра он поздравит Феликса. Скажет ему что-нибудь тёплое. Просто так. Потому что хочет. А потом они снова будут репетировать, и музыка, и танец, и этот странный, смущённый парень с веснушками, который стал слишком важной частью его жизни за каких-то полторы недели. И это было странно. Но не страшно. Совсем.