Точность линий

Начинать всегда сложно. В каждом человеке живут сомнения, с годами учёные лишь приучаются не придавать им значения. Но в данном случае речь шла не просто об опыте. Это было нечто большее. Это был смысл, последняя возможность, слабая, но надежда. Я сознавал свою пристрастность, задуманное было слишком личным, чтобы оставаться беспристрастным. Труднее всего оказалось открыть наш кабинет. Я откладывал это до последнего. Проще было отправиться в знакомые морги и больницы, потянуть за привычные ниточки, разыскать старых знакомых, которые могли бы передать мне необходимые образцы. Проще было навести порядок в комнате и на кухне, выбросить пустые бутылки, собрать с пола бесчисленные листы календаря. Проще было сидеть в твоей комнате и в сотый раз перечитывать тетради и заметки, прокручивая всё в голове, прикидывая, воображая, мысленно уже проводя опыты. И при этом оставаться на том же самом месте, не делая ни шага. Вероятно, мне было страшно. Если бы я потерпел неудачу, если бы твои слова оказались заблуждением, я не представлял себе дальнейшей жизни. Наука перестала существовать для меня, без тебя она опустела, а всякий труд утратил смысл. Моя работа лишилась души. Я не понимал, каким образом прежде мог спокойно жить и трудиться в одиночестве, и почему после тебя это стало невозможным. Что было в тебе такого, что, встретив тебя однажды, уже нельзя было вернуться к прежней, тихой и замкнутой жизни? Я оглядел твою комнату. Ты был аккуратен до щепетильности, часто ворчал, критиковал мою готовку и беспорядок. Ты рано будил меня, даже когда я не желал вставать. Ты заставлял меня гулять по городу, водил в свои любимые места, полные людей, пыли и шума, которые мне нередко были в тягость. Ты спорил до конца, всегда настаивая на своём. И, как ни странно, в итоге всё выходило именно так, как ты хотел. Всегда. Господи, даже сейчас. Я закрыл лицо ладонями и представил тебя таким, каким бы ты был. Сердитым, недовольным мною. Целый год пить, забросить работу, ни с кем не общаться, растерять связи, плохо есть и спать по двенадцать часов. Я ясно видел, как ты кричал бы, размахивая руками, как принялся бы вычищать квартиру после моего долгого запоя. Ты посмотрел бы на меня тем самым взглядом, как тогда, в пабе, взглядом человека, увидевшего перед собой безнадёжного идиота. И, должно быть, был бы прав. Единственное, чего мне недоставало, чтобы начать, это тебя. И именно поэтому начинать следовало немедленно. Ты был здесь, в этой комнате, пусть не прямо, но в мебели, в строках своих теорий. Ты не просто забыл их здесь. Ты не ушёл в тот день навсегда, а рассчитывал вернуться и продолжить работу. Тетрадь значила для тебя слишком многое, это читалось между строк. И даже если этот путь вёл в никуда, я обязан был пройти его вместе с твоим главным детищем, с твоим гением, с тем, что ты мне оставил. Перед тем как подняться, я в последний раз представил тебя. Ты стоял бы сейчас, сложив руки на груди, и с самодовольной усмешкой смотрел мне прямо в глаза. — Ты и теперь добился своего, — тихо произнёс я, отпирая дверь кабинета. Я начал с простого, с того, что посмотрел на всё свежим взглядом. Я сознательно отложил в сторону привычные объяснения, которыми мы пользовались прежде, и позволил себе принять твою мысль всерьёз, не как допущение, а как руководство к действию. Мне понадобилось время, чтобы перестать искать в опытах подтверждение собственных ожиданий и научиться просто наблюдать. Первые дни я почти не делал выводов, работал с отдельными тканями, изъятыми вскоре после смерти, и старался лишь фиксировать происходящее. Я отмечал время, следил за изменениями, возвращался к одним и тем же действиям снова и снова. Постепенно мне стало ясно, что отклик не случаен. Мышечные волокна сокращались не одинаково. Одна ткань отзывалась сразу, другая же с заметным запозданием, словно ожидая определённого момента. Нерв реагировал не на всякое прикосновение, а лишь на привычное ему воздействие. Эти различия сохранялись при повторении опытов и не зависели от внешних условий. Через несколько недель мне стало трудно отрицать очевидное: ткани сохраняют не только способность к движению, но и определённый способ этого движения. Не память в человеческом смысле, но привычку, сложившуюся при жизни. Я проверял это многократно, возвращаясь к одним и тем же образцам, и всякий раз видел одно и то же. Отклик воспроизводился, пусть и ослабевший, но узнаваемый по характеру. Когда это наблюдение перестало казаться мне случайным, я попытался соединить ткани между собой. Я ждал подходящего момента, следил за тем, чтобы они находились в сходном состоянии, и лишь тогда приступал к опыту. Однако результаты не оправдывали ожиданий. Ткани, взятые от разных людей, не образовывали целого. Каждая сохраняла свою привычку, свои задержки, свои отклики. Движения возникали несогласованно и быстро угасали. Я менял порядок соединения, условия, продолжительность ожидания, но всякий раз приходил к одному и тому же результату. Этот этап занял больше времени, чем я ожидал. Бывали недели, когда мне вовсе не удавалось получить подходящий материал, и я был вынужден возвращаться к прежним образцам, зная заранее, что они уже не дадут нового. Я перечитывал твои записи, сопоставлял их со своими наблюдениями. Решающая разница проявилась тогда, когда я стал работать с тканями, принадлежавшими одному и тому же умершему. Изъятые с небольшим промежутком времени, они вели себя иначе. Их отклики не становились сильнее, но совпадали. Задержки были сходны, реакции поддерживали друг друга, словно между ними сохранялась связь, несмотря на утрату целого. И тогда я понял, что привычка ткани не универсальна. Она принадлежит конкретному человеку. Каждая часть помнит не просто движение, но движение в составе определённого целого. Именно поэтому согласованность возникает лишь там, где эти привычки однажды уже совпали. Этот вывод поставил меня в затруднительное положение. Чтобы собрать человека, нужны его части. Но твоего тела больше не существовало, а значит, собрать тебя таким способом было невозможно. Я возвращался к этой мысли снова и снова и всякий раз приходил к одному и тому же тупику. Я перечитывал записи, перебирал опыты, пытался взглянуть на всё под иным углом, но ответ не появлялся. Дни шли, и я всё чаще ловил себя на том, что просто сижу в кабинете, не притрагиваясь к инструментам. Я отрывал листы календаря один за другим, отмечая, сколько времени прошло с тех пор, как я упёрся в это место. Прошёл месяц, затем второй, и всё это время мысль не сдвигалась. Я продолжал работать с чужими тканями, уже ясно понимая, чего в них недостаёт, но не находя способа восполнить эту утрату. Мне казалось, что решение находится совсем рядом, но всякий раз ускользает, стоит только попытаться ухватить его. И лишь после долгих попыток, почти случайно, я задал себе вопрос, который прежде обходил стороной. Обязана ли согласованность быть распределена по всему телу? Или же достаточно одного элемента, который однажды уже принадлежал этому порядку? Я начал добавлять к соединённым чужим тканям небольшой фрагмент от одного человека и наблюдать за изменениями. Результат проявлялся не сразу и поначалу казался неустойчивым, почти сомнительным. Я не решался делать выводов, повторял опыты, откладывал их и возвращался к ним снова. Но с каждым разом становилось всё труднее не замечать происходящего. Отклики начинали сближаться, задержки сокращались, ткани переставали противоречить друг другу, словно получили общий ориентир. Так я пришёл к выводу, что отдельные органы не хранят человека. Они хранят лишь способность быть частью. Человека хранит порядок, в который эти части однажды были приведены. И если существует носитель этого порядка, его можно задать вновь. Ты искал жизнь в умирающем теле, тогда как её следовало задать телу новому. И я понял, что для этого мне не нужно всё твоё тело. Достаточно того, что ещё сохраняло твою привычку быть целым. Мне предстояло сначала собрать тело, которое сможет быть твоим, и лишь затем попытаться вернуть ему тот порядок, в котором ты когда-то жил. Я почувствовал осторожное, почти неловкое удовлетворение. Всё ещё было слишком неполным, чтобы делать выводы, и я хорошо это понимал, но впервые за долгое время знал, что двигаюсь не вслепую. Постепенно мне стало ясно, что дальше оставаться в прежних рамках невозможно. Я мог ещё долго повторять одни и те же опыты, уточнять детали, проверять условия, но с каждым днём всё отчётливее чувствовал, что это будет лишь отсрочкой. Всё, что могло быть проверено таким образом, уже было проверено. Теория больше не требовала подтверждений, она лишь требовала продолжения. Я поймал себя на том, что мысленно всё чаще возвращаюсь не к образцам и не к записям, а к форме. Но когда я думал о том, чтобы приступить к сборке тела, то это казалось мне преждевременным, почти дерзким. Я пытался убедить себя, что ещё не всё учтено, что необходимы новые проверки, новые сопоставления. Но чем настойчивее я откладывал этот шаг, тем яснее становилось, что причина не в недостатке знаний. Я просто боялся. Пугало не само действие, а его необратимость. Пока я работал с разрозненными тканями, ошибка означала лишь неудавшийся опыт. Но тело, даже ещё не живое, уже не было бы просто материалом. Назад пути не будет. И всё же вместе со страхом появлялось и иное чувство, более трудноуловимое. Это была не уверенность и не радость, а та самая дрожь, которая возникает перед чем-то значительным, ещё не свершившимся, но уже возможным. Я ощущал её всякий раз, когда представлял себе будущую работу. Мне предстояло не оживлять, а собирать тебя, шаг за шагом, по образу, который я носил в себе всё это время. Я понимал, что тело должно появиться раньше жизни. Что ему необходимо быть цельным ещё до того, как в нём возникнет согласованность. Я долго сидел в тишине кабинета, позволяя этой мысли устояться. Я знал, что ещё не готов, но в то же время понимал, что готов настолько, насколько вообще можно быть готовым к подобному. Дальше начиналась работа иного рода. Работа с телом. И с тобой. Я начал с поисков подходящих частей. Разумеется, никто не мог немедленно предоставить всё необходимое, и я с самого начала понимал, что поспешность здесь недопустима. Здоровые органы требовали отбора, а не случая, их нельзя было брать наугад, соединяя первые попавшиеся тела и рассчитывая на благополучный исход. Я не хотел собирать будущего больного, обречённого на слабость и преждевременный упадок. Я искал лишь то, что выдержало бы испытание временем и работой организма. Эти поиски заняли месяцы. Мне приходилось отказываться чаще, чем соглашаться. Иногда образец выглядел безупречно, но вызывал сомнения, иногда же, напротив, был надёжен по происхождению, но уже не годился для моей цели. Я ждал, откладывал, возвращался ни с чем и снова начинал сначала. Когда необходимые органы наконец оказались у меня, я приступил к соединению, стараясь действовать как можно сдержаннее. Мне было важно лишь одно, чтобы каждая часть могла удержаться рядом с другой, не вступая с ней в противоречие. Но я довольно скоро понял, что начинать следует не с того, что движется, а с того, что удерживает форму. Я занялся поиском подходящего скелета и подошёл к этому с не меньшей осторожностью, чем прежде к отбору органов. Здесь уже было недостаточно общей пригодности: меня интересовала не просто целостность, но и пропорция. Я хорошо помнил тебя - не в подробностях, а в целом. Твою посадку, ширину плеч, длину рук, то, как ты занимал пространство, даже когда стоял неподвижно. Я примерял кости одну к другой, отбрасывал те, что были слишком массивны или, напротив, чересчур хрупки, и постепенно подбирал сочетание, которое не вызывало во мне внутреннего сопротивления. Мне было важно, чтобы рост, размах, общий силуэт совпадали с тем образом, который я носил в памяти. Лишь убедившись в этом, я позволил себе двигаться дальше. Органы я подбирал уже с оглядкой на этот каркас. Недостаточно было их здоровья, они должны были подходить телу, в которое предстояло их поместить. Я следил за тем, чтобы размеры соответствовали скелету, чтобы ничто не требовало насилия или грубого приспособления. Особого внимания потребовала нервная система. Я давно знал, что именно она связывает части в единое целое, и потому относился к ней с почти суеверной осторожностью. Я старался сохранить основные проводящие пути, избегая разрывов и излишних соединений. Это была самая кропотливая часть работы, требующая не силы, а терпения. Мышцы я присоединял уже после, проверяя не только их способность к движению, но и их соответствие общей форме. Они должны были лечь на скелет без напряжения, не искажая пропорций и не утяжеляя их. К коже я долго не решался приступать. Я знал, что именно она завершит работу и придаст телу внешний облик. До этого момента я ещё мог сохранять некоторую отстранённость, но кожа означала границу, за которой начинается узнавание, и потому я медлил дольше, чем следовало. Я не искал цельного покрова - это было бы и невозможно, и неверно. Я с самого начала понимал, что мне придётся сшивать тебя по частям, и потому подбирал фрагменты особенно тщательно, сопоставляя оттенки кожи, её плотность и фактуру. Я работал медицинскими нитями, медленно, стараясь располагать швы по естественным линиям тела, чтобы они не бросались в глаза при первом взгляде и не нарушали целостности. Особое внимание я уделял лицу и кистям рук. Череп нужной формы я искал отдельно и долго, отбрасывая всё, что не совпадало с тем образом, который сохранился в моей памяти. Пальцы подбирал по длине и толщине, пришивая каждый отдельно и проверяя, как они ложатся рядом друг с другом. Нос должен был быть не слишком крупный, точёной формы, симметрично сидящий на лице. Глаза я помнил до страшного чётко. Нежные, васильковые, скрытые под пушком коротких ресниц. Как оказалось, не всякий голубой цвет был тем самым. Мне было важно одно - чтобы они хорошо легли в уже готовые глазницы и... Чтобы смотрели на меня твоим взглядом. Странно оценивать глаза мертвецов на предмет сопоставимости с ушедшим другом, но я не позволял этим мыслям задерживаться. Пусть странно. Цель в данном случае оправдывала и средства, и неизбежное безумие. Иногда мне приходилось отказываться от уже проделанной работы и начинать сначала, если сходство казалось мне недостаточным. Я позволял себе двигаться дальше лишь тогда, когда линии и черты переставали спорить с тем образом, который сложился во мне за годы знакомства с тобой. Я подбирал, соединял, отбрасывал и снова подбирал, пока части не начинали складываться в целое, которое не вызывало во мне возражений. Листы календаря продолжали срываться со стены, но время больше не имело для меня значения, ведь гонка с ним была проиграна уже очень давно. Я не стремился обернуть его вспять, я лишь воссоздавал то, что уже однажды существовало. Пусть за работой прошёл год, уже второй после твоего ухода, он не был бессмыслен. Всё это время ты оставался со мной, и твои идеи обретали плоть моими руками. Когда этот этап был завершён, передо мной находилось тело. Оно имело вес, рост и внешность, которые я узнавал. Было ли это жутко? Словами этого не передать. Но и тогда я запрещал себе задерживаться на подобных мыслях. Если происходящее было чистым исступлением, то я был готов принять это. Какая разница, безумен я или нет, если на моём столе лежала точная копия тебя, готовая вобрать в себя жизнь? Также в голове жило понимание, что дальше последует самый опасный, но самый важный шаг. Пока же я позволял себе лишь смотреть и убеждаться, что сделал всё возможное, прежде чем попытаться вернуть этому телу ритм. Твой ритм.