Точность линий

Последний шаг я продумывал настолько тщательно, насколько это вообще было возможно. Я не стал обращаться к твоим родным, не стал просить показать могилу и тревожить семью, уже потерявшую тебя. В теории разыскать захоронение не представляло труда, деревушка была невелика, кладбище в ней всего одно. Разумеется, следовало бы сначала съездить на разведку, выяснить, насколько близко могила расположена к жилым домам, есть ли поблизости церковь или сторож. Но, если говорить откровенно, ждать я больше не мог. Всё терпение, каким я располагал, ушло на сбор тела. К тому же ты мне снился. Каждую ночь ты звал меня, что-то шептал, порой смеялся над моей глупостью, порой хвалил за проделанную работу. Иногда же сны не складывались в цельные образы и являлись лишь обрывками воспоминаний. Твой запах, улыбка, смешливый взгляд, сосредоточенное лицо, привычное постукивание двумя пальцами по столу, кадык, вздрагивающий от глотков холодного пива, неровная, пьяная походка, твои плечи в белом халате. А иногда ты вставал. Эти сны были самыми жуткими и вместе с тем самыми притягательными. В них я видел, как ты медленно поднимаешься со стола, что-то произносишь, но слова твои до меня не доходят. Ты подходишь ближе, касаешься меня пальцами, холодными, холоднее самой смерти, и, не отводя взгляда, проводишь ими по моему лицу, будто успокаивая. Ты гладишь меня долго, настойчиво, и от этого прикосновения я испытываю странное, мучительное чувство, в котором счастье и глубокая, безысходная тоска сливаются воедино. Так продолжаться более не могло. Моя душа томилась в этой неопределённости, стонала, требуя хотя бы какого-нибудь исхода, пусть даже самого горького. Ей была необходима точка. И потому я начал готовиться к отъезду. На станции я узнал, что поездов, останавливающихся в Бёрли, было всего два. Один отходил ежедневно ранним утром, другой же отправлялся ближе к вечеру и потому подходил мне куда более удачно. Путь предстояло проделать в одном вагоне с рабочими, возвращавшимися из столицы после долгого дня, и потому я взял с собой лишь то, что без труда могло сойти за содержимое простой дорожной сумки. Там находились небольшие стеклянные флаконы и необходимые инструменты. Лопату и фонарь мне предстояло раздобыть уже на месте. Когда на следующий день я отправился к центральной станции, мне казалось, что я иду по твоим следам. Карета, затем покупка билета у заспанного билетёра, душное купе. Я воспроизводил твой путь в Бёрли, чтобы после вернуть тебя домой той же дорогой, по которой ты привык возвращаться каждый месяц. В тот день сомнения оставили меня. Я больше не чувствовал страха, лишь тихое воодушевление и решимость идти до конца. Потому, когда поезд остановился, я сошёл с него без колебаний. Утреннее солнце освещало маленькую, пыльную и захолустную станцию. Я не позволил себе думать о ней как о месте твоей гибели, а принял её как точку, с которой должна была начаться твоя новая, вторая по счёту жизнь. Люди ещё возле поезда косились на меня как-то настороженно, а когда я вошёл в деревню, то и вовсе начали оглядываться, будто я шёл не по дороге, а по их собственному двору. Я старался одеться как можно неприметнее. Надел простой серый костюм и небольшую шляпу, но местные, кажется, чуяли чужака за версту. Я же ступал ровным шагом и нарочно не отвечал им взглядом. Когда я выходил с станции и шёл полем к Бёрли, я видел справа, вдалеке, кладбище. Разумеется, было бы разумнее разыскать твою могилу заранее, пока ещё держался свет. Но это значило бы стать заметным. На другой же день вся деревня шепталась бы о незнакомце, который бродил среди крестов, и я потерял бы то единственное преимущество, которое у меня оставалось, а именно возможность скрывать, куда и для чего я приехал. Так что мне предстояло провести здесь время до заката. Нужно было раздобыть необходимые вещи, и потому самым простым казалось зайти в трактир. Он нашёлся быстро. К вечеру оттуда доносился гул, и в окнах мелькали огни, так что ошибиться было невозможно. Я сел у стойки и заказал виски, но пить много не стал, я лишь понемногу тянул его для вида. Разговорил трактирщика, он разумеется, поинтересовался, кто я такой и откуда взялся. Я сказал, что я натуралист и приехал посмотреть здешнюю почву и воды, а в трактир зашёл лишь отдохнуть после дороги. Затем, будто между прочим, я спросил, не найдётся ли у него лопаты и фонаря на одну ночь. Когда к словам добавились несколько купюр, вопрос мой перестал казаться ему странным. Мы условились, что он отдаст мне всё после своей смены, а я завтра принесу их назад. Теперь мне оставалось лишь сидеть, не торопясь опрокидывая рюмку за рюмкой, и наблюдать, как паб понемногу редеет, как смолкают разговоры и люди один за другим расходятся по домам. Когда в зале остался лишь один посетитель, крепко перебравший и уснувший прямо за столом, трактирщик засобирался. Он вывел пьяницу на улицу, а меня повёл к погребу, откуда достал все необходимые мне вещи. Я поблагодарил его и поспешно удалился. Если идти в правильном направлении, то после выхода из деревушки останется лишь одна дорога, проделанная за годы людьми. Дорога к кладбищу. Церковь осталась позади, поставленная, как это было заведено, в самом сердце Бёрли, а значит захоронения не охранял священник, и никто не должен был мне помешать. Я пока не включал фонарь, по полю меня вёл свет загоревшихся звёзд и почти полная луна. Ржавая калитка, ограждающая мертвецов от обычного мира, была приоткрыта. Я постарался отворить её как можно тише, но она всё же откликнулась сухим, тягучим скрипом, который вскоре утонул в шелесте высокой травы. Так я оказался здесь, под сенью диких деревьев, скрывающих небольшое кладбище от любопытного ночного неба. Теперь я мог позволить себе зажечь фонарь и лишь надеяться, что его тусклый свет не отразится ни в чьём окне. Когда огонёк вспыхнул, кресты и стволы вокруг вытянулись в огромные, жуткие тени. Этот вид на мгновение словно вывел меня из долгого оцепенения и заставил остановиться. Всё ли я делаю верно? Неужели я приехать в старинную деревушку, чтобы среди ночи, на зловещем кладбище, которое находилось в нескольких ярдах от дома твоих родителей, совершить подлинное злодеяние — осквернить могилу самого близкого мне человека? Кем я стану после этого, если не настоящим безумцем? Но что мне оставалось? Вернуться в столицу? Начать всё заново? Продать квартиру, отказаться от дела, за которым прошла вся моя жизнь, и искать себе иное призвание? Отправиться к твоей семье, разделить с ними скорбь. Разрешить природе самой творить жизнь и даровать смерть. И отпустить тебя. Отпустить туда, куда бы ты не направлялся после. Так не будет, — решил я тогда. Я не совершаю надругательства, я даю тебе возможность жить. Я даю шанс миру и будущим открытиям, возвращаю к свету гений, который был утрачён слишком рано. Я даю нам шанс. Шанс снова поработать вместе, вместе выпить, поговорить. То, что произошло незадолго до твоей смерти, было не более чем глупой оплошностью, порождённой минутным заблуждением, к которому я не намерен возвращаться. Я объясню тебе это, и ты поймёшь, что в тех поцелуях я лишь неверно истолковал момент, что я, быть может, вовсе не желал этого делать, а просто поддался нашему общему ликованию. Я объясню это и ты поймёшь, что я не виноват. Что я не желал твоей гибели. Что я сделал всё возможное для того, чтобы исправить свою жестокую ошибку. Ты поймёшь, что всё, что я сделал и ещё сделаю, совершается ради тебя, Олег. И я, крепче сжав пальцы вокруг ручки фонаря, двинулся на поиски тебя. В тусклом, колеблющемся свете трудно было разобрать надписи, и потому я подходил почти вплотную к каждой могиле, вглядываясь, чтобы не пропустить нужную. Я шёл медленно, пока, наконец, не остановился. Когда я увидел её, мне потребовалось несколько мгновений, чтобы поверить в происходящее. Я стоял перед сколоченным из досок крестом, оцепенев, точно так же, как когда-то во сне, который теперь казался мне предзнаменованием. К перекладине была прибита небольшая дощечка с надписью.

«Олегсей Душнов

Любимый сын и брат»

Сын и брат. Будто эта надпись могла что-нибудь о тебе рассказать. Будто то, что о тебе есть кому вспомнить, каким-то образом меняет факт твоей скоропостижной, слишком ранней смерти. Будто это способно сделать жизнь без тебя хотя бы на малую долю легче. Нет. Я исправлю это недоразумение. Я сделаю так, что никакие утешения впредь не понадобятся. С этой мыслью я поставил фонарь у подножия креста, там же оставил шляпу и пиджак, затем взял лопату и с силой вогнал её в землю. Я никогда прежде не испытывал такой физической усталости. Руки ныли и дрожали, но не смели мне отказать. Я копал несколько часов подряд, лишь изредка прерываясь, чтобы перевести дыхание и снова взяться за работу. Мысли оставили меня, в голове не было ничего, кроме однообразного движения лопаты и шороха листвы над головой. Наконец лезвие упёрлось во что-то твёрдое. Лишь по глухому звуку, с которым металл ударил по дереву, я понял, что достиг крышки твоего гроба. Тогда тело наконец позволило себе подвести меня, я навалился всей тяжестью на черенок и замер в этой позе на несколько мгновений. Но работа ещё не была окончена. Я вычистил крышку настолько, чтобы можно было поддеть её лопатой, и, собрав остаток сил, надавил, пока дерево не заскрипело и не поддалось. В ноздри ударил тяжёлый, сладковато-гнилостный запах. Я поднёс фонарь поближе и увидел тело, уже лишённое целостности живого облика. Оно лежало осевшее, потемневшее, одежда на нём расползлась и обвисла, кожа местами подсохла, местами же и вовсе потеряла форму, обнажая структуру под ней, тусклые, спутанные пучки, оставшиеся от волос, всё ещё обозначали линию головы. Черты лица исказились и утратили прежнюю выразительность, я с трудом смог узнать тебя. Но когда узнал, то дальше разглядывать не стал. То, что я увидел сейчас, лишь временное. Твоё новое, свежее тело лежит дома и ждёт своего часа. А это? Это лишь материал и не более того. Я поднялся, чтобы достать из портфеля инструменты и приготовленные заранее сосуды. Мне не нужно было забирать всё, достаточно было выбрать наиболее сохранившиеся фрагменты, один из которых должен был послужить тем самым якорем. Я взял лишь то, что, по моему убеждению, ещё могло удерживать след привычки: несколько уцелевших фрагментов нервных стволов и остатки тканей в области основания черепа и верхних позвонков, там, где некогда сходились пути, управлявшие откликом и движением. Я аккуратно разложил выбранное по отдельности в стеклянные флаконы, плотно закрыв каждый пробкой. На этом моя работа здесь была окончена, и это обстоятельство не могло не приносить облегчения. Оставалось лишь закрыть гроб и вернуть на место вырытую землю, позволив твоему прежнему телу вновь покоиться под ней. Я спешил, времени оставалось немного. Утренний поезд отходил в восемь, и я обязан был успеть на него. Когда могила была приведена в сколько-нибудь божеский вид, уже рассвело. Вероятно, выглядел я скверно. Я, как мог, отряхнул костюм, вытер лицо и руки влажной тряпкой, привёл себя в порядок настолько, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Затем схватил портфель и поспешил обратно в Бёрли, по дороге оставив лопату и лампу у погреба трактира, как и было условлено, после чего направился прямо на станцию. Утром выходного дня, как я и ожидал, желающих поехать в столицу было совсем немного. Я шёл среди них, не выделяясь, с тем же портфелем в руке, с которым приехал накануне, и никто не знал, что именно я в нём везу. Быстро проскользнул в двери прибывшего состава, нашёл наиболее безлюдный вагон. Занял сиденье у окна, с невероятной аккуратностью поместил портфель на соседнее место, и впервые позволил себе перевести дыхание. Деревня медленно поплыла назад, и вместе с ней оставалась под землёй та часть тебя, которая больше не имела для меня значения. Всё необходимое уже было со мной. Вернувшись домой, я прежде всего удостоверился в сохранности флаконов, перенёс их в кабинет и расставил на столе, после чего тщательно протёр каждый спиртом. Затем я привёл в порядок себя, вымылся и, зайдя в твою комнату, лёг на кровать, почти сразу погрузившись в сон. Мне ничего не снилось. Очнулся я лишь на следующее утро, в тот час, когда за окном только начинал заниматься рассвет. Тихо отворил дверь кабинета, и взору моему предстало тело, лежащее на столе под простынёй. Я уже не размышлял ни о нём, ни о предстоящем. Время сомнений и чувств осталось позади. Меня ожидал последний мазок кисти для завершения идеальной картины, и от этого мазка зависело всё. В такие минуты художник не принадлежит себе, он существует лишь в движении руки и в том, что должно быть ею совершено. Я начал с нервных тканей, располагая их там, где они могли бы вступить в наибольший контакт с уже собранной системой. Я не соединял их напрямую с органами, но позволял им находиться вблизи, давая телу возможность откликнуться, если такой отклик ещё был возможен. Я наблюдал и ждал, не вмешиваясь. Первые минуты не принесли никаких изменений, и это соответствовало моим ожиданиям. Лишь спустя время я отметил едва уловимое смещение ритма, изменение в порядке откликов, как если бы тело начинало различать навязанное ему присутствие. Затем я перешёл к остальным образцам, добавляя их постепенно, располагая так, чтобы они образовывали единое направление. Когда я убедился, что тело больше не сопротивляется введённому ритму, я позволил себе продолжить. Я следил за изменениями, фиксировал задержки, сопоставлял их между собой и отмечал, как отдельные отклики начинают совпадать по времени. Это ещё не было жизнью, но уже не было и простой суммой реакций. Я видел в этом подтверждение того, что ты был прав, и что телу достаточно указать, как быть целым, чтобы оно перестало распадаться на части. Я говорил с тобой вслух, не потому что ожидал ответа, а потому что так было проще удерживать порядок собственных действий. Я напоминал тебе, что я не возвращаю тебя, а лишь создаю условия, в которых ты можешь вновь возникнуть. Я повторял это до тех пор, пока слова не утратили значения. Работа заняла несколько часов, и когда я закончил, не стал сразу искать признаков успеха. Лишь ненадолго вышел из кабинета и прошёл в твою комнату, открыл шкаф и взял одежду, которую ты носил чаще других: рубашку, знакомую мне до мелочей, и брюки. Я вернулся и осторожно одел тебя. Когда я закончил, ты уже не выглядел как материал для опыта, а лежал на столе одетый, так, как привык быть одет при жизни. Я знал, что первый шаг сделан, и что далее мне остаётся лишь ждать и наблюдать. Я не мог бы сказать, чего именно ожидал, но ожидание это тянулось мучительно долго. Я сидел почти неподвижно, словно любое неосторожное движение могло нарушить соединение тканей и тот порядок, который, по моему предположению, должен был начать складываться. Порою мне чудилось, что в твоём теле возникают какие-то слабые, едва заметные подёргивания, но я не решался утверждать, видел ли это в действительности, или же это было лишь следствием усталости и напряжения. Со временем эти едва различимые движения стали повторяться. Сначала почти незаметно, затем с такой последовательностью, что уже нельзя было приписать их ни усталости глаз, ни случайной игре света. Я смотрел на вздрагивающее тело и вдруг вспомнил наш разговор в пабе, твои пророческие слова начали настойчиво возвращаться ко мне. Инерция не объясняет ритм. Он был не хаотичным. Он был узнаваемым. В какой-то миг я отчётливо заметил, как дрогнули пальцы на твоей ноге. Сердце моё болезненно сжалось и забилось с такой силой, что дыхание на мгновение сбилось. Это ещё ничего не значит, — повторял я про себя вновь и вновь, но разум не желал подчиняться. Я впился в тебя взглядом, медленно скользя им по всему телу и дольше всего задерживаясь на пальцах, ожидая повторения. Однако тело снова замерло, словно прислушиваясь к самому себе. Что, если мышце не нужно «знать», зачем ей двигаться, достаточно знать как? Спустя некоторое время движение возникло вновь, на этот раз уже заметнее, и не там же, а в области локтя. Я старался не моргать, боясь упустить даже малейшую перемену. Руки мои судорожно сжали ткань брюк, а челюсть сильно напряглась. Сердце било уже в затылке и висках, кровь ударила в голову. Смерть - это утрата согласованности. Функции не исчезают сразу, они расходятся. Каждая часть остаётся при своём, но целого больше нет. Со временем подобные движения стали возникать чаще, сперва беспорядочно, затем с всё меньшими промежутками. Пальцы на твоих руках начали медленно сгибаться и разгибаться, неуверенно, с паузами, словно проверяя собственное послушание. Одна из кистей приподнялась и вновь опустилась, не найдя опоры. Тело твоё словно училось быть собой заново. Лицо по-прежнему оставалось неподвижным, но веки едва заметно дрогнули. Отклики продолжали нарастать, становясь всё более связанными. Ты пытался приподнять руку, медленно и неуверенно, будто ещё не зная, где она находится. В какой-то миг всё прекратилось. Мелкие судороги оставили твоё тело, конечности вновь приняли устойчивое положение. Время шло, но более ничего не происходило. Я не мог понять, что это означает. Не прижились ткани? Опыт оказался несостоятельным? Не находя в себе сил оставаться на месте, я поднялся и приблизился к тебе, не касаясь, лишь внимательно и осторожно следя взглядом за каждым очертанием тела. И тогда я заметил это. Да, ты больше не вздрагивал и лежал неподвижно, но грудная клетка медленно поднималась и опускалась, сперва неровно, с долгими промежутками, затем всё более последовательно. Вскоре дыхание обрело ритм. Иногда мне кажется, Антон, что мы изучаем смерть так, словно боимся допустить, что она обратима. И тогда ты открыл глаза. На мгновение я испугался и вздрогнул, но тут же наклонился над тобой. Взгляд твой не останавливался ни на мне, ни на чём-либо определённом, радужки беспокойно скользили туда-сюда, словно пытаясь отыскать точку опоры. Затем они замерли в одном положении. Ты несколько раз медленно моргнул, а затем посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел. Взгляд твой прошёлся по моему лицу, будто стараясь вспомнить, узнать, соотнести. Я почувствовал, как дыхание на мгновение оставляет меня. Я жадно следил за каждым твоим последующим жестом. Ты нахмурился, провёл языком по пересохшим губам, затем приоткрыл рот, словно собираясь заговорить, но вместо слов вырвался лишь глухой, шипящий выдох. Ты тяжело сглотнул, поднял правую руку и медленно поднёс её к горлу, растирая его. Потом ты снова раскрыл рот. — Ч-что… — прохрипел ты, не отводя от меня взгляда, затем прочистил горло и, собравшись, выговорил уже отчётливее, — Что случилось? Но я ничего не ответил. Лишь смотрел - как твои васильковые глаза мечутся по моему лицу, как ты вопросительно хмуришь брови. Я не слышал тебя долгие два года, однако узнал твой голос сразу, даже сквозь эту хрипоту. И всё же я не мог принять происходящее за действительность. Быть может, это новый сон, один из тех, что посещали меня прежде, или может я снова напился и представил тебя? Я поднял руку и осторожно, почти несмело, коснулся твоей ладони, лежавшей на столе, провёл по ней кончиками пальцев. Кожа была тёплой. — Антон? — донеслось до моих ушей в этот момент. Я отдёрнул руку, будто обжёгся, и отступил от стола на пару шагов. Ты повернул голову вслед за мной. — Олег? — вырвалось у меня, и я сам не поверил в произнесённое. Ты опёрся руками о край стола и медленно приподнялся, переходя в сидячее положение. Взгляд скользнул по полу, по шкафам, по полкам, задержался на приборах, словно ты пытался восстановить ход недавних событий или понять, каким образом оказался здесь. Затем ты вновь посмотрел на меня, внимательно, оценивающе, несколько раз переводя взгляд сверху вниз. — Антон, что с тобой? — прохрипел ты. И я отмер. Бросился к тебе, схватил поперёк талии и обнял, нежно, контролируя силу, будто боясь сломать. Я почувствовал, как ты неловко, почти растерянно, обнял меня в ответ. — Я так скучал по тебе, — зашептал я, уткнувшись лицом в твоё плечо. В какой-то миг я ощутил, как хлопковая ткань под щекой намокает. Слёзы, быстрые и неуправляемые, капали на твою рубашку, и всё моё тело сотрясалось от рыданий. Но я лишь сжал тебя крепче. Ты в ответ начал медленно поглаживать меня по спине ровными, успокаивающими движениями. Когда слёзы иссякли, я наконец смог отстраниться. Опустился ниже и уставился в твои колени, не в силах поднять взгляд. — Прости меня, Олег... прости за всё, — продолжал я вполголоса. — Мне так жаль, что я тебе не верил. Ты был прав во всём. — Антон, о чём ты говоришь? — тихо спросил ты. Ты всё ещё гладил меня по спине, туда и обратно, тем же размеренным жестом. Я пытался удержаться за это ощущение, привести мысли в порядок, найти слова, чтобы хоть что-то объяснить. Но не мог. Я не готовился к этому мгновению, не смел его представлять, это было бы выше моих сил. И всё же я был здесь, рядом с тобой, и после двух бесконечных лет снова слышал твой голос, чувствовал твоё прикосновение. Ты взял меня за подбородок и приподнял голову, заставляя встретиться с твоим взглядом. В васильковых глазах читался немой вопрос и ещё что-то тихое, щемящее, похожее на жалость. — Антон, объясни мне, пожалуйста, что произошло, — попросил ты. — Я... я не знаю, с чего начать, — ответил после короткой паузы. Мысли путались. Я не знал, что сказать ожившему мертвецу, а ты тем временем смотрел на меня выжидающе, не отводя глаз. — Что ты помнишь последним? — наконец спросил я. Ты отпустил моё лицо, и черты твои приняли сосредоточенное выражение. Я услышал звук, до боли знакомый. Ты постукивал двумя пальцами по деревянной поверхности стола, на котором сидел. — Кажется, я помню, как мы работали с опухолевой тканью, — наконец произнёс ты. — Сравнивали срезы, или что-то в этом роде. — И после этого - ничего? — я невольно распахнул глаза. Ты схватился за голову и крепко зажмурился, словно пытаясь удержать ускользающую мысль. — Кажется, нет, — ответил ты спустя некоторое время. — Но мы ведь рассматривали эту опухоль за несколько месяцев до... — я вовремя оборвал себя и после короткой паузы добавил, — До того, как ты очнулся. Я не хотел обманывать тебя, но и говорить всю правду счёл пока преждевременным. — Амнезия? — быстро сообразил ты, — Но вследствие чего? — Я всё объясню тебе позже. Сейчас тебе лучше сначала прийти в себя. — Хорошо, — сказал ты, сощурившись и сложив руки на груди. — Ты можешь подняться? Ты легко спрыгнул со стола и прошёлся по кабинету. — Я чувствую себя странно, — произнёс, глядя на свои руки, — Будто я здесь и не здесь одновременно. Я резко поднялся, взял тебя за руки и осторожно опустил их, не позволяя взгляду задержаться там, где швы могли выдать себя раньше времени. Сказал, что мне необходимо провести несколько простых проверок, усадил тебя ближе к окну, так, чтобы дневной свет падал прямо на лицо, и поднял лампу чуть выше уровня глаз. Я внимательно следил за зрачками, медленно приближая источник света. Отклик был ровным. Затем я взял тебя за запястье и стал считать пульс. Он держался спокойно и правильно. Я не отпускал дольше необходимого, наблюдая, не собьётся ли ритм. — Закрой глаза, — попросил. Затем легко коснулся сперва одной твоей руки, затем другой, меняя силу нажатия. — Чувствуешь? Ты кивнул. После этого я осторожно уколол кожу булавкой. Ты вздрогнул. Это было хорошо. Попросил тебя вытянуть руки и удерживать их перед собой. Незначительная дрожь появилась не сразу. Затем я дважды постучал по колену, сначала по одному, затем по другому. Реакции оказались замедленными, но одинаковыми. Я выпрямился и некоторое время молчал. В целом всё выглядело удовлетворительно, и всё же чувство тревоги не отпускало. — Пока достаточно, — решил я, — Не вставай резко. Убрал лампу, но ещё какое-то время продолжал смотреть на тебя, стараясь понять, что именно ускользает от всех этих проверок. Возможно, тебе просто требовалось время, чтобы окончательно ощутить себя собой в новом теле. — Ты голоден? — спросил я, не столько из заботы, сколько желая удостовериться, способно ли твоё тело теперь откликаться на подобные потребности. — Да, — ответил ты почти сразу, — У меня такое чувство, будто я не ел целую вечность. Я попросил тебя на минуту остаться в кабинете, а сам вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В спальне я подошёл к зеркалу и, не раздумывая, снял его со стены, развернув к ней гладкой стороной. Затем прошёл на кухню, чтобы убрать календарь. Я спрятал его в шкаф, туда, где хранились бесполезные вещи. После этого я вернулся за тобой. По дороге ты с заметным интересом оглядывался вокруг. На кухне я положил перед тобой всё, что у меня осталось из еды. Ты принялся есть с явным аппетитом. Я наблюдал за тобой. Лицо в движении, разумеется, выглядело иначе, чем тогда, когда ты лежал неподвижно. При внимательном взгляде швы можно было различить, но в целом они походили скорее на тонкие, многочисленные рубцы. Черты хорошо подчинялись мимике, хотя, если быть придирчивым, можно было заметить некоторую непривычную мягкость, словно ткани ещё не до конца приняли свою окончательную форму. Твоё смутное душевное состояние играло мне на руку. Ты, по-видимому, ещё не вполне воспринимал происходящее как реальность и потому мог не замечать некоторых перемен в собственном теле. — Моя семья знает, что я очнулся? — проглотив еду, спросил ты. — Нет, — ответил я, — Я не сообщал им вовсе. Не хотел тревожить их без необходимости. — Сколько я был без сознания? — Некоторое время. Ты нахмурился, неторопливо взял ещё одну ложку, тщательно прожевал и лишь после этого снова задал вопрос. — Что со мной случилось? — Олег, — отрезал я устало, — Давай сначала попробуем разобраться с твоей памятью. А потом я всё объясню. Ты нахмурился ещё сильнее, но спорить не стал, лишь продолжил есть, упрямо глядя в тарелку. Я же не мог отвести от тебя глаз. Здесь, на нашей кухне, в самом обыкновенном утреннем свете, до меня наконец дошло с пугающей ясностью, что теперь ты снова со мной. В тот миг я не думал ни о науке, ни о последствиях, ни о том, какое место всему случившемуся найдётся в мире. Я ловил себя на том, что отмечаю каждую деталь, не как учёный, а как человек, боящийся упустить нечто хрупкое и невосполнимое. Ты сидел, слегка ссутулившись, иногда поднимал на меня взгляд, настороженный и вопросительный, и тут же отводил его. В этих взглядах ещё не было подозрения, но уже появлялось ожидание, и именно оно пугало меня больше всего. Я убеждал себя, что молчание - это не обман, а отсрочка. Что истина, брошенная без меры, способна ранить сильнее лжи. Что тебе нужно время, чтобы тело окончательно приняло себя, чтобы разум вновь научился удерживать связь между ощущениями и воспоминаниями. И только потом, когда ты снова станешь собой, можно будет открыть то, что сейчас разрушило бы всё. Пусть пока ты считаешь случившееся болезнью, провалом памяти. Пусть мир остаётся для тебя прежним ещё немного. Я был уверен, что однажды ты поймёшь, что я хранил молчание не из жестокости, а из заботы, и что в тот момент иной дороги у меня просто не существовало.