нож, проливший кровь
13 февраля 2026 г., 15:00
«мой милый ангел задумался над грешком —
а что, если вырвать себе каждое пёрышко?»
pyrokinesis — ангелы не летают
джонхан прячет холодные руки, обхватив за спиной своё собственное запястье. стук его каблуков в ответ на каждый шаг почти не слышен в шуме людских голосов. потолок в картинной галерее кажется слишком высоким — может, получится взлететь, если расправишь крылья. юн — это звонкий наигранный смех, глупый флирт и тоскливые глаза. он — лёгкость и страх влюблённости, страх жизни. джонхан умеет писать картины, умеет быть ярким, счастливым и радостным. его счастье всегда почти истерическое, разрушенное, с горечью фальши. по субботам он посещает художественные выставки, в будние дни пишет картины сам — силуэты мужчин и женщин — увядающих, умирающих, неживых. по пятницам джонхан играет в карты, глотает вино и давится от чужого внимания, плотских утех, прикосновений, фраз. по воскресеньям он посещает церковь — скорбное лицо, ладони, сложенные вместе, цветные витражи в отражении чёрных зрачков. сегодня, кажется, ещё суббота. в галерее слишком много людей. — вам нравится гюстав моро? — мужской голос. незнакомый, но обжигающий притягательностью. врывается, как взмах лезвия. джонхан поворачивает голову, заметив рядом чужой образ. тёмное строгое пальто, руки в перчатках, чёрная тканевая маска на лице. видны только глаза. — может быть, — неопределённый ответ. джонхану не нравится. с ловкостью он поворачивается на носочках, делает шаг ближе к картине, щурится. он смотрит — напуганная саломея и сияющая призрачным ореолом голова иоанна крестителя. оттенки картины мутные, серо-болотные и сияющие одновременно, как бензиновые пятна в солнечном свете. много неестественного вычурного золота, смешанного с мрачной пустотой. юн морщится, почти закатывает глаза. на языке застывает какое-то тошнотворное отвращение. — кого из них вы бы поцеловали? — снова тот хриплый голос позади. мужчина подходит ближе. юн смеётся, прикрывая рот тонкими пальцами. — поцеловал бы? — да. джонхан поворачивается, смотрит в глаза собеседнику. в них почти невозможно что-то прочесть, они бесстрастны, пусты, спокойны. — иоанна, — шепчет юн свой ответ, расплываясь в довольной улыбке. представляет: губы пророка на вкус были бы как кипящая кровь с колющей солью. обожгло бы сиянием, ранило — он не из тех, кому стоит целовать святых. греховность плохо сочетается со светом. джонхан замечает в чужих глазах новую, неясную эмоцию, мимолётной искрой промелькнувшую в карей радужке. что это? восхищение?.. у мужчины под маской губы давно изогнулись в улыбке.* * *
— мне нравится холод. не хотите вместе пройтись? недалеко отсюда моя мастерская, — этот мужчина поразительно уверен в себе, бесстрашен. они стоят у музейного крыльца. картины джонхана не восхитили — он отыскал нечто поинтереснее старых и тусклых полотен. — мастерская? — я скульптор. под ботинками скрипит мокрый ноябрьский снег. вороны разлетаются в стороны, бросая свои перья и ругаясь. джонхан улыбается вновь. взглядом скользит по чужому облику, ищет ошибки, неровности, трещины — что-нибудь, за что можно было бы зацепиться когтями, вычленить информацию. хочется увидеть чужие руки — оценить ноготки, вены, представить грубость подушечек пальцев. у скульпторов бывают мозоли и раны? незнакомец, словно услышав чужие мысли, снимает кожаные перчатки с рук. протягивает левую открытую ладонь джонхану — получится проследить линию жизни, если присмотреться. юн прикасается, соглашается и сразу понимает — совершил ошибку. но ошибаться сейчас так приятно. сердце в груди глупое и смешное — оно там кричит и нелепо бьётся, просит остановиться, не идти, отказаться, бежать. — как вас зовут? — моё имя — сынчоль. юн понимает: идти куда-то с незнакомцем — глупая затея. но он обожает совершать глупости. джонхан улыбается, крепко сжимает чужую ладонь в своей. у скульптора удивительно мягкие, нежные руки.* * *
джонхан красив, и он это знает. он много смеётся, шутит, без конца говорит. улыбается, обнажая неопасные ровные зубы. шаги хрупкие, неуверенные, прикосновения — на кончиках пальцев. — в искусстве я всегда прихожу лишь к одному: я мало что понял, но что-то почувствовал, — бормочет джонхан и смеётся заливисто. щёки краснеют от холода. небо выглядит сегодня не серым, не давящим — белым, как чистое молоко без мёда. без намёка на солнце. в воздухе запах промозглого холода, гнилых старых листьев и влажности. ветки деревьев голые и пустые, изогнутые, как цепкие дьявольские руки. хочется уничтожить себя. — чувствующее живое сердце — это красиво, не так ли? — и сынчоль подавляет улыбку. у джонхана сердце не то что бы живое — просто напуганное, быстрое и неугомонное. скачет где-то под рёбрами, как кролик в клетке. в руку сынчоля оно поместилось бы полностью.* * *
у сынчоля в студии холодно. старые панорамные окна закрыты, но деревянные рамы трещат от времени. уличный воздух просачивается в просторные комнаты. кроме них двоих — из живых здесь больше никого нет. джонхан стоит на месте, не решается сделать шаг. у него дома студия выглядит совсем иначе — в ней много тёмно-красного цвета, много духоты, красок, бумаги и замкнутости. а у сынчоля всё болезненно-белое. — проходите, — не приглашение, требование. шаги у сынчоля тяжёлые, бьют по полу уверенностью. почему вдруг становится страшно? дышать тяжело. юн улыбается, проходит, лучше осматриваясь вокруг. в нос бьют новые запахи — известь, мел, едкий клей, древесина и масло. терпкость с мраморным оттенком. на столах чертежи, инструменты в мраморной пыли, карандаши, бутыли с маслом, глина. а вокруг статуи — смотрят, пугают, почти дышат, отбирая кислород. пальцами джонхан проводит по одной из них — силуэт женщины, выломанный, выстраданный, спасённый из белого камня. но лицо у нее потрескалось, вместо закрытых глаз — раненная трещина в каменной плоти. — неудачная попытка, — слышен шёпот. сынчоль подходит ближе, прикасается. тканевая маска больше не закрывает его губы. он наклоняется к чужому левому уху со спины. дыхание ощущается слишком горячим. он шепчет вновь: — быть скульптором — значит уметь сочетать нежность и силу. нужно знать, когда стоит ударить сильнее, а когда — мягче, чтобы не причинить силуэту в камне боль. джонхан не любит боль, но обожает сочетания противоречий. он глотает слюну. в горле давно пересохло, в глотке трескается непонятная и острая тревога. — мне нравится, — шепчет юн в ответ.* * *
запястье у джонхана такое тонкое, что, кажется, его можно сломать. сжать чуть сильнее, надломить, как сухую ветвь — хруст, хруст. нежность сквозит во всём его облике, сочится улыбкой и сиянием глаз. сынчолю хочется его погубить. разломать по частям, рассмотреть изнутри, почувствовать вкус. вывернуть наизнанку, чтобы увидеть, как выглядит чужое сердце-граната. как в джонхане кроваво-красным плещется любовь. прикосновения мягкие — касание ресниц, щекочущее кожу, лёгкий поцелуй немного влажных, тёплых губ. язык у чхве скользит вдоль чужой шеи, проводит по контуру острого кадыка, обтянутого тонкой, белоснежной кожей. слюна как яд остаётся блестеть. пальцы левой руки хватают цепочку, достают её из-под тонкой поверхности ткани рубашки — серебряное распятие выбирается на свет. трогательный католический крестик. — вы верите в бога? — усмешка. сынчоль не снимает цепочки с чужой шеи, лишь держит её на весу, и теперь распятый иисус кружится между ними. качается, как маятник. джонхану хочется засмеяться. — а вы нет? — если бог не верит в меня, почему я должен верить в него в ответ? и сынчоль смеётся. может, у бога тоже есть сердце. но оно больше не бьётся. у него тишина в груди.* * *
— а быть счастливым — это тоже грех? — шёпотом, прямо в чужие губы. поцелуй в ответ. прикосновения у джонхана живые, мягкие. — смотря что для вас счастье, — сынчоль отвечает с усмешкой. для джонхана счастье — это потеря себя. удовольствие, что пьянит голову. это зёрна граната, съеденные на завтрак, проглоченные будто капли крови. это праздность и удушающее веселье среди людей, это разговоры, слова, улыбки. это отдых, встречи, друзья. это побег от страдания. побег от жизни. сынчоль ощущается тем, кто не способен это счастье подарить. вместо этого он вызывает страсть, клокочущую в коже, пульсирующую где-то ниже сердца. он вызывает голод, жажду, страх, желание, пугающее своей мощью. чхве целует, кусает, чхве любит поглощать. он проходится языком по рёбрам, он лишает дыхания. он заставляет хотеть умереть. маленькая смерть — это тоже грех?..* * *
дни валятся, подобно снегопаду. встреча за встречей. шаг, ещё шаг — всё ближе к краю. джонхан променял свои походы в церковь на встречи с мужчиной. божественную скорбь заменил ранами-поцелуями на теле. на шее больше нет распятья. и бог, и сынчоль способны подарить джонхану смерть. — я не влюблён, но, может, чувствую желание. необходимость поглотить. грех должен быть сладким, верно? — и юн снова смеётся. в руке — бокал, во рту терпкий вкус пьяного винограда. а в сердце страх, смятение и страсть. желание объять весь мир. сынчоль улыбается. снова работает — голоса прерываются звуком ударов по мрамору. камень ещё едва напоминает человека. — может быть, вы — дьявол? ведь искушаете меня с безумным мастерством, — говорит джонхан, когда спустя время стихают удары. сынчоль прерывается, убирает в сторону инструменты, подходит ближе. руки белые от пыли. — я не дьявол, нет. для искушения мне вполне достаточно быть человеком. я нахожу красоту в ядовитых цветах, — улыбка совсем не выглядит как опасность, оскал. но мурашки всё равно бегут по коже. юн обожает флиртовать. он обожает поддаваться искушению. поцелуй так подозрительно похож на укус и обжигает болью. на языке вкус тёплой крови.* * *
— а что для вас любовь? — вопрос, озорной блеск в глазах. юн обнажён, в чужой кровати — здесь снова холодно и как-то тяжело. на подушках запах чужой кожи. мускус и жжёная карамель. — поглощение, самоотдача, — сынчоль отвечает, глядя в потолок, и долго продолжает говорить: — богомол умирает, чтобы позволить себя поглотить. позволить съесть себя, пережевать голову, уничтожить даже экзоскелет. самка съедает самца, чтобы отрыгнуть его внутренности для пищи своему потомству. это ли не преданность? позволить разорвать себя на части, чтобы возникло нечто новое. это ли не любовь? смерть может быть красива. смерть может быть символом любви.* * *
у сынчоля очень заботливые и тёплые руки. крупные пальцы, способные крепко схватить, маленькая родинка на одной ладони, красивые переплетения вен на тыльной стороне. этими руками он прикасается — царапает ногтями, держит, не позволяет уйти. — останьтесь, — почти приказ. джонхан кивает, сжимается, прижимает к груди колени. белые стены мастерской теперь напоминают клетку. сбежать — легко, но больше не хочется. мир сузился, уменьшился, мир стал неинтересным. всё кажется ненужным — люди, встречи, слова. юн не уходит. он больше не рисует, он больше не посещает церковь, не веселится, не пьет, не танцует. он проводит дни в ожидании — ждёт сынчоля, ждёт, ждёт, как пёс у порога. при встрече падает к чхве на колени, целует, смотрит прямо в глаза. улыбается, требует ласки, требует утолить этот голод где-то внутри себя. иногда он остаётся в мастерской один. ходит по просторным помещениям, стучит каблуками по полу. он гуляет среди статуй, говорит с ними, смотрит в пустые каменные глаза.* * *
обращаться на «вы», говорить с уважением, сохранять расстояние. близко к коже, но без прикосновений к сердцу. тела гадкие, мерзкие и пустые. секс кажется джонхану странно-липким процессом. может, языки соприкасаются друг с другом лишь из голода. статуи в студии смотрят и вызывают страх. здесь всё ещё очень трудно дышать. на собственном теле только лёгкая чужая белая рубашка. волосы спутанные. сынчоль ещё спит. шаги босыми ногами по холодному полу. у мыслей-слов тоже есть ритм. стук-стук-выше-ниже. ударения, слоги, слова. буква «р» где-то в горле. кашель. юн думает, что должен уйти — это простое желание, мягкое и естественное. он думает, что нужно собрать свои вещи, одеться, выпрямить слабую спину и выйти. ещё он думает, что уже вечером захочется вернуться. сынчоль — это не любовь, а странная, колючая зависимость. ритм слов в голове ломается и замирает. пустота. джонхан сжимает-разжимает свою ладонь в кулак. он подходит в одной из статуй. это образ кудрявого юноши, образ юности, жизни, расцвета. юн улыбается, наклоняется ближе. тёплые губы к губам неживой статуи, холод, безвкусие, опустошенность. взгляд в каменные глаза и усмешка. на завтрак — свежее мясо с гранатовым соусом. чья-то смерть с привкусом фруктовой крови. зёрна граната лопаются, липкий сок пачкает руки. пальцы разрывают фрукт, как сердце — вытаскивают по очереди каждое семя, складывают бережно на тонкое фарфоровое блюдце. кусок за кусочком, с привкусом кисловатой сладости и взрыва на языке. где-то на фоне слышатся чьи-то шаги. джонхан оборачивается, чтобы взглянуть на сынчоля. зрачки расширяются. в приглушённом свете глаза у сынчоля выглядят почти чёрными. чёрные дыры, поглощающие и уничтожающие. запах мускуса, табака и жжённой карамели. в глазах — темнота и страх. пепел.* * *
сынчоль видит в зеркале не монстра, не демона — но в своём отражении он больше не замечает себя. в нём больше нет человека. у него очень спокойный взгляд, улыбка почти полна нежности. вдохи и выдохи — глубокие, плавные и размеренные. руки в крови. у человеческой крови сладкий вкус.* * *
по ночам джонхан часто остаётся один. одиночество здесь ощущается странно — взгляды мраморных ангелов никогда не дают сбежать. джонхан ходит по коридорам, стучит каблуками по скрипучим половицам. спальня и крохотная кухня на втором этаже, весь первый этаж — это мрамор и темница скульптора. юн смотрит на мир через старые панорамные окна. иней узорами застыл на потрескавшемся стекле. неужели уже наступила зима? голова кружится. сынчоль. сынчоль. все другие люди будто исчезли из жизни. юн смакует на влажном языке своё собственное имя. он ещё хорошо помнит, как оно звучит.* * *
всё кажется вязким и мутным. время медленное, дни тягучие и удушающие, дни — болото и падение на дно. глубже, глубже — дышать больше не хочется. юн помнит — он пришёл сюда в один из ноябрьских дней. небо было белоснежным, улицы пахли цепким морозом, кричали какие-то птицы. он помнит — дни, прикосновения, диалоги, слова. у сынчоля всегда безбрежное спокойствие в глазах. в прикосновениях — приказы о любви. воспоминания тяжелее скал. они — густой туман, глубокий, чёрный. как давно он здесь? и почему? как давно он провалился в эту тьму?.. кашель. вкус крови на языке. мясо на ужин.* * *
— это напоминает похищение, — джонхан говорит с лёгкой обречённостью, но отчего-то почти смеётся. нога на ногу, струящиеся чёрные брюки, улыбка, каблуки. идеальность и нежность в образе. круглый стол между ними. красивая скатерть, звенящая посуда и холодное вино. — я вас не похищал, — тёплая улыбка. — вы сами сюда вошли. дверь всегда открыта. сынчоль разрезает сочный, кровавый стейк острым тонким ножом. зубы пережёвывают плоть. джонхан соглашается. в стекле пустого бокала он видит искажённое отражение своего лица — бледного, словно призрачного. внутри всё угасает. есть сегодня не хочется. у еды странный привкус. комок в горле. жизнь забывается. забывать — это хорошо.* * *
джонхан впервые выходит на улицу. шаги по лестнице на ощупь как сражение. тело не хочет уходить. стук каблуков. поверхность земли неожиданно скользкая. крыльцо освещают тонкие лучи уличных фонарей. в их свете кружатся пушистые снежинки. снег падает на землю острыми колючими хлопьями, чтобы после сразу растаять от прикосновений мира. сынчоль ушёл. по ночам он всегда куда-то исчезает — так тени растворяются в сумерках ночи. юн плохо помнит дорогу до своего дома. у него был дом? он больше не знает, что значит это слово. он остаётся стоять на месте. голова снова кружится. холод пробирается свежим воздухом в дымные, задохнувшиеся лёгкие. вдох. выдох с густым облаком белого пара. джонхан подставляет ладони — снежинки умирают на тёплой живой коже. время будто ускоряет бег — минуты трескаются. — решили уйти? — вопрос заставляет вздрогнуть. мурашки по коже. вновь голос сынчоля в стороне. он, кажется, не вовремя вернулся. его силуэт в полутьме. подходит ближе. — а? — недоумение, немного детский взгляд. невинность и смущение. — нет. лишь вышел подышать. чхве пахнет кровью, дымом, копотью. он обнимает, заставляет прижаться к себе. его руки снова такие тёплые, мягкие, но без привкуса безопасности. — заходите внутрь, вы совсем замёрзли. и джонхан возвращается. в его мыслях не осталось слов. больше нет страха.* * *
— гармония нашего мира строится на противоречиях. космос и хаос. боль и счастье. бог и дьявол. — добро и зло? — тихо добавляет джонхан. сынчоль кивает. — да. но к ним бог не имеет никакого отношения. их выдумали люди. разговоры за ужином. ничего вегетарианского и ничего живого. тошнота. — если существует нечто настолько прекрасное и светлое, как вы, значит, должна существовать и тьма, способная это уравновесить, — говорит сынчоль. слова ровные, пустые, но на губах усмешка. юн смачивает сухие потрескавшиеся губы красным вином и глотает кусок от чьего-то бруснично-сладкого сердца. в теле замирает ангельская, оленья покорность. когда животное осознаёт, что оказалось в западне, то быстро смиряется смерти. — вы способны на убийство? — джонхан спрашивает, ощущая себя совершенным, безумным глупцом. сынчоль смеётся — у него хриплый, немного пугающий смех. — если бог был способен убивать, а мы созданы по его образу и подобию, значит убийства для нас так же естественны, как и жизнь. в голове красной, жуткой вспышкой разгорается новое, неуместное чувство. страх исчезает, уступая место любопытству.* * *
— в красоте тоже есть темнота, — слова шёпотом, во мраке ночи. никакого сна. голоса и разговоры в пустоте спальни. джонхан прячет худые рёбра в тонком одеяле. сынчоль в кровати рядом — волосы сухие и запутанные, тело обнажено, грудь медленно вздымается и опадает. — может, я потому вам и понравился, что вы увидели тьму во мне, — юн рассуждает вслух. пальцы скользят по чужому животу, ногти легко оставляют за собой белые полосы на коже. — или вы во мне, — и сынчоль улыбается впервые с такой влюблённой теплотой. он ещё способен чувствовать — и это приятно, это хорошо. сытый хищник всегда безопаснее. чхве облизывает губы. поцелуй с языком — почти начало каннибализма или его жалкое подобие. человеческая жажда прикосновений — это глупо, нелепо и смешно.* * *
— почему вы больше не пишете картины? уже давно я принёс вам кисти, краски и холст. джонхан забыл, что когда-то был художником. та реальность больше не существует. прошлое напоминает старую галлюцинацию, полузабытый сон. — я попробую, — юн говорит тихо, пожимает плечами. он ждёт, когда снова останется в студии один, а после замирает у мольберта. в его берлинской лазури нет цианида и смерти, и ярко-голубой напоминает небо. никакой крови, только жизнь. в горле какое-то отвращение. кисть дрожит в руке. полотно пугает белым цветом. прежде он всегда писал только людей, только образы и силуэты. теперь на холсте медленно проступает бескрайнее и свободное море с пьяным кораблём в своих объятьях.* * *
сынчоль существует, как призрак, как тень — почти растворяется в темноте. дни он проводит, лишь немного ощущая себя человеком, даже живым — чувствующим и кусающимся. он руководит художественной выставкой, посещает музеи, договаривается с художниками. вечером он возвращается в свою студию, чтобы погладить по голове свою верную жертву. джонхан слишком прекрасен, чтобы не уделить ему внимания. по ночам же сынчоль начинает охоту — люди очень хрупкие, глупые жертвы. убивать их легко. на ужин всегда нужно мясо. джонхан не знает, но ощущает кожей, сердцем — запах смерти и кровавой боли от чужого тела. сынчоль — орудие и нож, нанёсший рану. он — тот, кто проливает кровь. — скольких вы уже убили? — юн спрашивает, когда вновь наступает время ужина. он давно догадался, но лишь сейчас решил это признать. нога на ногу, взгляд в чужие глаза и странная уверенность в глупых руках. человек напротив — убийца, и это прекрасно, жутко и тяжело. сынчоль не улыбается — хотя, может, должен был. вместо этого он протягивает ладонь вперёд. взять чужую руку в свою, обхватить слишком тонкие, ломкие пальцы — поднести ладонь джонхана к своим губам. юн не убирает руки — замирает. дыхание становится совсем поверхностным. — я не считаю. не помню ни имён, ни лиц. лишь образы и силуэты, — чхве говорит с совершенным равнодушием. джонхан изучает. он ищет в сынчоле что-то неясное, бледное — проблеск вины в его глазах, страх наказания, тяжесть греха. он ищет, всматриваясь в чужое лицо, проваливаясь, падая и задыхаясь в темноте его глаз. ищет — встречая лишь звонкую пустоту. в сынчоле словно нет жизни — лишь голод и кровь. юн вдыхает — глубоко, медленно, долго. он наполняет лёгкие воздухом, чтобы напомнить себе и своему телу о необходимости дышать. выдох. пальцы выбираются из чужой хватки. джонхан убирает свою руку, пряча её на своих коленях. на тыльной стороне ладони привкус яда. — ранить себя — это грех? ведь я раню дитя божие, — юн шепчет, скрывая бесполезную дрожь. тело сжалось, плечи выехали вперёд, спина согнута. фарфоровая хрупкость. юн кусает губы, вспоминая вкус крови на языке. сынчоль молчит. он сидит за столом — чёрный силуэт на фоне белоснежной комнаты. глаза выглядят плотоядными. — а ранить других — это грех? — вопрос вместо ответа. — если так, то я это обожаю. слова как гильотина — падают прямо на горло. дышать тяжело, воздух густой, мёртвый, опустошающий. словно больше нет кислорода, нет жизни. глаза слезятся. — вы боитесь меня? — сынчоль спрашивает, глядя прямо в глаза. он сжимает тонкий столовый нож в правой руке — в серебряном лезвии отражается его лицо. — нет. больше нет, — и джонхан улыбается.* * *
зверь в клетке всегда мечется, воет от скуки и ходит из стороны в сторону. он царапает острые прутья, он грызёт себе лапы, роет землю, наблюдает за каждым движением реальности. он причиняет себе боль. джонхан ходит так в студии — из одной комнаты в другую, со второго этажа вниз по скрипучей лестнице и снова наверх. это не скука — но отвратительное отсутствие действий, дел, событий. тревога заменила и украла собой всё. время сгущается, мутнеет и затягивает. сотни дней по ощущениям сливаются в бесконечные, одинаковые и опустошающие сутки. солнце поднимается и опускается — но здесь больше не чувствуется его свет, его тепло. лёгкие пропитались пылью. кашель, кашель. юн всегда ходит тихо и с осторожностью. кажется, что статуи вокруг умеют слушать и дышать. — я схожу с ума? — вопрос в пустоту, голос отражается звонким эхом от стен. говорить с самим собой — может, ещё не признак безумства, но точно самая нелепая привычка. джонхану нравится слышать свой голос. ему нравится собирать себя по частям — сначала собственное отражение в большом зеркале спальни. затем — бледное лицо в стекле бокала. части, части. свой слишком звонкий, нежный голос. сердце где-то там внутри. острота рёбер. руки, руки — копошащиеся, бесполезные, слабые пальцы. ресницы. глаза. треугольные клыки. он помнит себя. но это странно — тело больше не ощущается своим. и это… приятно? юн снова останавливается у статуи тонкого и кудрявого юноши. теперь не целует его в губы, не смотрит в каменные глаза. он сжимает ладонь в кулак — крепко, до нервной, напряжённой боли. он бьет по статуи наотмашь — нужно снести мраморному парню голову. нужно что-то (кого-то) уничтожить, убить, умертвить. пока не наложил на себя лапы. голова отлетает и разбивается. шум оглушает. как приятно слышать звуки в этой пустоте. как прекрасно разрушать. джонхан падает на колени. мраморные осколки причиняют живой коже боль. они не острые, но странные наощупь — пыльные, грубые и непривычно лёгкие. мраморный череп разбивается на три половины, трещина остаётся на чужом лице, проходя сквозь один глаз и куда-то глубже. цепкий, болезненный взгляд замечает среди осколков и пыли человеческие кости. чей-то череп, замурованный в мраморной глине. юн хочет закричать. но это — слишком громко, слишком… по живому, как-то по-человечески. он больше на такое не способен. джонхан смеётся в тишине. он разбивает статуи. он разрушает, разрушает — в звоне своего смеха.* * *
сынчоль возвращается домой позже обычного. он был занят искусством, картинами или новым убийством — разницы нет. тяжёлая входная дверь открывается с противным скрипом. чуткое, неестественно-звериное обоняние сразу улавливает — запах пыли, крови и, кажется, солёных слёз. джонхан на полу. вокруг — лишь разбитые статуи, осколки, камень камень. сломанные куски. во всех — были кости, черепа и хрустящие рёбра. во всех статуях когда-то была жизнь/смерть (может, теперь это одно и то же?). никаких слов, никакого сочувствия, вопросов и объятий. вместо сопереживания, заботы — взгляд сверху вниз. сынчоль останавливается перед сидящим на коленях джонханом. он смотрит, хмурясь и уничтожая. джонхан ждёт удара. и он его получает. пощёчина такая сладкая, яркая и сильная, как искра молнии на коже. становится почти приятно — потому что тело ещё что-то чувствует, а значит — оно всё ещё живое. сынчоль наклоняется ниже, чтобы схватить джонхана за волосы. руки грубые, сильные и почему-то любящие. юн лишь немного приподнимается вверх, поддаваясь чужому движению. адреналин наполняет кровь, расширяет зрачки. в комнате всё ещё нет крика — он где-то в горле. сынчоль молчит, но говорит прикосновениями. он ударяет вновь — куда-то в грудь, в клетку сердца. боль не кажется чем-то ужасным. джонхан представляет себя чужой жертвой, представляет себя кроликом в клетке, разбитой куклой, марионеткой без нитей, преданно утопающим в озере щенком. рука сынчоля движется с волос к чужому горлу, сжимается и не даёт дышать. воздух — тоже глупая потребность. юн сдерживает мерзкую улыбку. губы синеют, тело хрипит, руки дёргаются неосознанно и странно. реальность медленно заменяется приятной темнотой. чхве разжимает свою хватку, отпускает, с грубостью оттолкнув на пол. юн падает на спину. хрипящий кашель напоминает о необходимости вдыхать. сынчоль хорошо знает, что значит сочетать силу и нежность. чтобы приручить к себе нужно, уметь сочетать сладость и боль. джонхан знает, что любовь — это самоотдача. чтобы создать нечто прекрасное и новое, нужно позволить себя поглотить. несколько потерянных секунд, взгляд в потолок. юн остаётся лежать на полу, мраморные осколки и чужие кости врезаются в кожу. в ушах громоздко и тяжело шумит собственный пульс. сзади слышатся шаги. сынчоль переступает через мрамор. он возвращается назад, он наступает джонхану на грудь. в руке — тонкий серебряный нож, нежное лезвие. удар, удар. снова вкус крови. она всегда была такой мерзкой? почему теперь её так много? красный цвет в белоснежной пустоте. всё хорошо. сердце джонхана бьется медленнее. с каждым колотым ударом — не крик, не слёзы, только пустота. смерть — это не поражение, а лишь подарок. избавление от плоти. сердце — в мрамор.
