Твои крылья так нравились мне

Все остались — никто никуда не ушел

Самой белой кудрявой орлицей

Любовь воплоти, пролетала и что ж

Она пела про утро и птиц

И про вечно-вечно опаздывающий дождь

Да, у меня тоже может есть крылья

Но болит недостаточно сильно

И если и так, то они, как веер с заплатками

Со странными швами и росписями

У каждой из них есть свой собственный автор

На меня свою тень отбросивший

Собираю их нервно

По улицам клею быстро и неумело

Почти что начал сутулиться

Пытаюсь покрыть ими все свое тело

Да, у меня тоже может есть крылья

Он плыл. В кроваво-красном тумане, где боль была далёким гулом, а память — разорванными клочьями. Первое, что ощутил Сет — это тяжесть. Не ту, что давит сверху, а ту, что пронизывает каждую кость, каждую мышцу, затягивая вниз, будто зыбучий песок. Но быстро смену ей пришло странное тепло. Мягкое, пульсирующее, исходящее от чего-то, что укрывало его с головой. Сет медленно открыл глаза. Зрение подернуто пеленой, в голове звенело. Он лежал в незнакомой комнате с высокими каменными стенами. Куда меня притащили? — мысли путались, тонули. Он попытался двинуться, и тогда заметил перья. Они устилали его ложе, превращая его в подобие гнезда. Несколько штук прилипли к потной коже. Перья переливались на свету — белые, светящиеся золотом, как рассветное небо. Они были источником этого странного живительного тепла. Сет медленно приподнял руку — тело слушалось с трудом после долгого оцепенения — и взял одно. Оно было неожиданно почти невесомым. Что это? Подарок какого-то не в меру щедрого жреца? Глупая попытка ублажить поверженного бога? В дверном проёме, залитом полуденным солнцем, встала тень. Высокая, атлетичная, с прямыми плечами — и над ними — чёткий силуэт головы сокола. Холодный металл, инкрустированный лазуритом, скрывал лицо под маской ритуального обличья. Гор. Мысль пронеслась обжигающей молнией, заставив сердце тягостно сжаться. Этот мальчишка — Где… — начал было Сет, но голос сорвался на ржавый хрип Соколиная маска повернулась к нему. Из-за узких прорезей для глаз было невозможно разглядеть ничего, кроме тени. — В безопасном месте, — раздался приглушённый голос. — В храме Исиды. Исида. Та, что возненавидела его больше всех. Безопасное место? Скорее, клетка, в которую его посадили из жалости, чтобы не умирал на улице, как падаль. Гор приблизился, в его руке была чаша с водой. Целительная влага, пахнущая мёдом и жизненной силой. Жизнью, которую ему навязывали. — Дай мне исчезнуть, — выдохнул Сет, отворачиваясь к стене. — Хватит уже этого фарса. Гор не отреагировал на укол. Он молча поднёс чашу к губам Сета. Тот судорожно дёрнулся, сбивая руку Гора. Несколько капель влаги упали на перья, и они на мгновение вспыхнули ярче. Энергия, струящаяся в него, эта всепроникающая, навязчивая… Она была знакомой. Оскорбительно знакомой. Он уставился на ближайшее перо, на его идеальную, созданную небом форму. Благословение Нут. — Транжира, — прошипел Сет, и его голос приобрёл острые нотки былой мощи. Он смерил соколиную маску уничтожающим взглядом. — Вот так ты распоряжаешься дарами Небес? Выдёргиваешь благословение бабки и кидаешь его, как солому, под предателя? Она бы… она бы содрала с тебя кожу за такую расточительность. Ты всё так же глуп и сентиментален. Он ждал вспышки. Гневного движения. Хоть какой-то реакции из-за этой немой маски, что скрывала лицо. Сет не видел, горят ли глаза Гора от любви или стыда, полны ли они слёз или злобы. Он видел только безликий символ, склонившийся над ним в этом храме ненавистницы-сестры. И перья. Её сына. Лежащие вокруг, как немой укор и… как самые теплые объятия. Но Гор лишь замер. На долю секунды его рука с чашкой дрогнула — единственный признак того, что слова долетели. Всё так же медленно и молча, он отпил глоток сам, как бы показывая, что оно не отравлено. И снова поднёс к губам Сета. — Пейте, — повторил он. И в этом одном слове, прозвучавшем из-под маски, не было ни гнева, ни укора. Только лишь упрямая непоколебимость. Глубокая, бездонная, как ночное небо. Сет зажмурился. Он хотел выплюнуть воду, когда та коснулась губ. Но тело, жаждущее влаги, предало его. Вода была прохладной и невыносимо милосердной. Он испил чашу до дна. Гор не сказал «спасибо». Не сказал ничего. Он лишь прикоснулся к его лбу — не как целитель больного, а почти как… нет, Сет не дал себе сформулировать окончательную мысль. Его сознание снова поплыло, уносимое волной жара. Сон навалился на Сета как не ведающая ни сострадания, ни человечности песчаная буря, которая, что иронично, была ему более неподвластна. Буря, что унесла его прочь от боли, от стыда, от не выражающей ничего маски сокола. Но даже в забытьи осталось ощущение — неотступное пятно тепла на щеке. Рука. Ладонь. Он не чувствовал, как пальцы Гора осторожно, с бесконечным терпением, перебирают и разглаживают его спутанные волосы, смахивая, упавшие на лицо, огненные пряди. Не видел, как палец стирает с его виска смесь пыли, пота и запёкшейся крови. И уж точно не знал об уколе болезненной нежности в груди Гора, что вызвана одной, столь знакомой и неизменной деталью — глаза, что были подведены чёрной сурьмой — она не стёрлась даже после всех испытаний, чётко очерчивая разрез, словно крылья священного кобчика. Сет не знал. Он был погребён во тьме. Гор продолжал гладить, его движения были гипнотически медленными — от виска по скуле, затем по линии челюсти. В тишине покоев, нарушаемой лишь потрескиванием факелов и ровным дыханием Сета, его голос звучал сокровенным признанием, обращённым к спящему богу — столь тихим, что мог быть принят за шелест перьев или вздох ветра в щелях храма. — Вы знаете… — прошептал голос из-под маски. Он звучал разбито и по-детски уязвимо. — Когда я был ещё ребёнком… в тот миг, когда безумие отняло у Вас все. Вы держали меня, смотрели на меня своими горящими глазами… и видели не меня. Видели Анубиса. Видели своего потерянного сына. Рука Гора слегка задрожала. Пальцы его замерли на щеке дяди. — И говорили. Говорили, как сильно любите его. Как скучали. Как ждали… — голос сорвался, превратившись в сдавленный звук, похожий на рыдание, которое не смогло вырваться наружу. — Я тогда не понимал. Мне было страшно. Я видел только чудовище… а не отчаяние. Но эти слова… они прилипли ко мне. Как смола. «Люблю». Вы говорили это мне. Даже если это была ошибка. Даже если Вы меня ненавидите наяву. Гор наклонился ниже и его лоб почти коснулся руки Сета. — Я был бы готов на любую роль. Сына. Племянника… Любовника. Лишь бы услышать это снова. Не от безумия. Не от боли. Чтобы Вы посмотрели на меня — на Гора — и сказали… — голос оборвался. Послышался глубокий, прерывистый вдох. — Глупости. Безумные, детские надежды. Наступила долгая тишина. Он так и просидел, не двигаясь, пока тени в комнате не удлинились. Время текло медленно. Храм не был заброшен — где-то вдали слышались приглушённые шаги жриц, доносились запахи готовящейся пищи, но их никто не беспокоил. Сын их богини приказал не тревожить. — Вы забираете у меня всё, дядя, — наконец произнёс Гор. — Даже право на собственную ненависть. Свет в храме был другим — резким, алым, словно его волосы — закатным. Тело кричало о каждом движении, но жар, казалось, немного отступил, уступив место глубокой, костной ломоте. Сознание ударило, будто прошибло виски с той четкостью, которую Сет тотчас же возненавидел и возжелал утопить в Ниле. Он помнил. Он помнил перья. Помнил чашу. Помнил стыд от собственной слабости. И помнил тепло руки на своей щеке. Было ли это сном? Восстановленные, благодаря перьям, силы позволили ему наконец с усилием приподняться на локтях. Длинные волосы — спутанные и тяжелые — почти скрыли его полуобнаженное тело. Сет медленно повернул голову. Зрачки, сфокусировались на сильной, обнажённой спине, украшенной золотым усехом и браслетами на плечах. Маска сокола была повёрнута вперёд, в пустоту святилища. Гор сидел на полу, прислонившись к ложу. Он не спал, просто сидел, неподвижный, как одна из статуй в нише. На полу рядом с ним стояла новая чаша из обожжённой глины, от которой поднимался лёгкий пар, и кувшин. Услышав шорох, Гор обернулся. — Лекарство, — голос прозвучал ровно — ровно как поверхность воды перед бурей — без предисловий. — Вы должны выпить. Облегчит боль. Сет посмотрел на чашу, потом на маску. Уголок его рта дёрнулся в едва уловимой, насмешливой гримасе. Чувствуя прилив странной, почти забытой силы от движения, он откинулся на подушки, скрестив руки на груди. Золото его украшений холодно блеснуло в свете факелов. — И снова... Я уже сказал — не буду. Мне не нужно твое зелье. Гор медленно поднялся с пола. — Мы это уже проходили. Пейте, или мне придётся… — Придётся что? — фыркнул Сет, приподняв одну бровь. Он наконец смог сесть прямо, и это давало иллюзию контроля. — Придётся силой влить? Привяжешь? Красные глаза с вызовом сверкнули в полумраке. Чёрные линии сурьмы придавали его взгляду хищность. Сет нарочно растянул слова, наслаждаясь моментом: — Позовёшь жриц своей матери, чтобы они держали её проклятого брата? Или…быть может…пронзишь копьём? Выбор у тебя, птенец, небогатый. Сет выжидающе уставился на Гора, размышляя о том, как скоро «птенец» сорвется и рука его, стальной хваткой сокола, сомкнется на его горле. Гор не ответил. Медленно, без малейшей спешки, он наклонился вперёд, взял чашу с пола. Поднёс её к неподвижному клюву маски. Сет увидел, как его пальцы крепко обхватывают глину. Гор запрокинул голову — странный, почти нелепый жест в птичьей маске — и Сет услышал тихий звук — Гор сделал глоток лекарства. Прежде чем Сет успел осмыслить происходящее, Гор стремительно приблизился. Он оказался на краю ложа из перьев, вплотную к сидящему дяде. Одной рукой Гор мягко взял того за подбородок, заставляя слегка приподнять голову. Другая же — легла на затылок Сета, пальцы вцепились в красные волосы. Маска, холодная и гладкая, коснулась его лба на миг. А потом… потом Сет почувствовал на своих губах губы Гора. Сет замер в абсолютном, парализующем шоке. Это не был поцелуй в обычном смысле. Целенаправленное, методичное действие по усмирению строптивого дяди. Губы Гора были тёплыми и твёрдыми. Они разжались ровно настолько, чтобы позволить потоку горьковато-сладкой, тёплой жидкости перетечь из его рта в рот Сета. Тот инстинктивно попытался сжать челюсти, оттолкнуть его, но рука в его волосах и общая слабость сделали сопротивление жалким. Сет был вынужден глотать. Снова. Глоток. Ещё глоток. Горечь лекарства смешалась со вкусом… просто вкусом Гора. Чистым, чуть солоноватым, абсолютно человеческим. Это было самое неприкрытое физическое вторжение, какое только можно вообразить. Гор не торопился. Он убедился, что всё лекарство передано, что Сет проглотил. Только тогда он отстранился. Его дыхание, слегка учащённое, было слышно даже из-под маски. Он всё ещё держал Сета за затылок, их лица оставались в сантиметрах друг от друга. Тот не мог вымолвить ни слова и видел лишь бездонную тьму глазных щелей и собственное отражение, искажённое страхом и яростью, на гладкой поверхности клюва. — Вот что мне «придётся», — спокойно произнёс Гор, как будто только что не совершил ничего из ряда вон выходящего. — Каждый раз. Пока вы не научитесь слушаться. Он отпустил Сета, отодвинулся и встал с ложа. Гор вновь поднял чашу, демонстрируя абсолютную готовность повторить манёвр. Маска не могла дать и намека на эмоции, что бурлили внутри полубога. На ней читалось лишь непроницаемое достоинство хищной птицы. Сет сидел ошеломлённый. Губы, на которых остались горечь трав и медовая сладость, горели — не от поцелуя, а от унижения, от шока, от невыносимой интимности акта. И это было интимнее даже того, что…Это было не просто нарушение воли — это был камень, который метали в Сета из раза в раз. «Он посмел», — пульсировало в висках. «Он ПОСМЕЛ». Ярость, чистая и первозданная, вспыхнула в нём, сжигая остатки слабости. Рука непроизвольно поднялась, чтобы стереть след — и замерла в воздухе. Стереть — значило бы признать, что это было важно. Что это что-то значило. Гор протянул чашу с новой порцией отвара. Сет двинулся неожиданно резко для своего состояния. Его рука метнулась вперёд. Он схватил запястье в золотом браслете и с дикой, отчаянной силой рванул на себя. Чаша вырвалась из пальцев Гора. Тёмная жидкость взметнулась в воздухе дугой и обрушилась вниз — на маску сокола, на плечи Гора. Лекарство, тёплое и липкое, потекло по гладкому клюву, залило глазные щели, растеклось по льняной повязке, по золотым украшениям, повисая каплями. На мгновение Гор стал похож на несчастную, намокшую статую. Гор медленно, очень медленно повернул голову, чтобы «взглянуть» на Сета через залитые отваром прорези. Сет ждал взрыва. Ждал, что его швырнут на пол, что за этим последует месть, насилие — что угодно, лишь бы вернуть привычную динамику: ярость на ярость, боль на боль. Но Гор лишь глубоко вздохнул. Он поднял свою свободную руку и задумчиво, провёл пальцами по своей маске, стирая струйки жидкости. — Хорошо, — сказал он тихо, будто смирившись. — Значит, не лекарство. Понял. Гор осторожно высвободил своё запястье из ослабевающей хватки Сета. — Тогда что? — продолжил он, поворачиваясь к столу и беря чистую ткань, чтобы вытереть шею и плечи. — Хлеб из полбы? Его легко жевать. Финики? Они сладкие и дают силы. Может, солёную рыбу? Или вам больше нравится мясо газели, зажаренное с тмином? Он перечислял простые, сытные блюда, но делал это так, будто составлял список для пира, а не для преступника. И всё это — стоя весь в потёках горького отвара, с маской, с которой капала вода. Сет сидел, обхватив себя руками, и внезапно понял, что дрожит. Не от холода. От чего-то другого. Он бросил в него чашей. Он облил его. Он сделал всё, чтобы спровоцировать. А в ответ получил… меню. Гор закончил вытираться и бросил испачканную ткань в угол. — Подумайте, — сказал он на прощание, и в его тоне впервые прозвучала лёгкая, почти невесомая нота…обиды? Печали? — А пока… отдыхайте. Гор развернулся и вышел из помещения, не оглядываясь. Его шаги затихли в коридоре, оставляя Сета в гробовой тишине, сидеть на ложе из белых перьев. Тот был мокрый от пота, дрожащий, с горечью на губах и в душе. Сет чувствовал себя не побеждённым воином — он проиграл этот раунд гораздо более сокрушительно, чем если бы его просто скрутили и силой влили в него лекарство. Он видел себя не свергнутым богом, а перепуганной птицей, которая в истерике вырвала собственные перья и теперь сидит среди них, ощипанная и жалкая, не понимая, как так вышло. Сет вскочил с ложа, намереваясь что-то сломать или швырнуть, но его ноги подкосились, и он едва удержался, схватившись за холодный каменный выступ стены. Тело отказывалось повиноваться гневу. Оно было слабым, дрожащим, человечным. Он стоял, тяжело дыша, опираясь лбом о шероховатый камень, и ярость внутри сгорала, не найдя мишени, оставляя лишь едкий пепел стыда и смятения. И тогда Сет ощутил сквозняк. Холодок на коже там, где поток воздуха её не должен был касаться. Замерев в ужасе, Сет оторвался от стены и посмотрел вниз. Алые волосы все еще спадали на плечи. Тяжёлый золотой усех холодным обручем все так же лежал на ключицах. Золотые наручи и браслеты по-прежнему сжимали бицепсы и запястья. А дальше... Дальше была только кожа. Бледная, испещрённая синяками и не до конца зажившими царапинами. Нити пояса. Завязок. Лоскута грубого льна. Набедренной повязки не было. Его шендит исчез. Сет машинально провёл ладонями по бёдрам, по животу, как бы проверяя реальность. Ничего. Только собственное тело, холодный воздух храма и... мягкое, нежное покалывание там, где его касались перья. Он обернулся, дико оглядев ложе. Белые перья Гора лежали толстым слоем. Они были его единственным покрывалом. Они скрывали его наготу все это время, с момента, как он очнулся здесь. Он всё это время лежал голым под перьями своего племянника. Мысли смешались в хаотичный, невыносимый вихрь. Он вспомнил туманные обрывки пробуждения — тяжесть в конечностях, жар, чувство незащищённости, которое он приписывал слабости. А это была нагота. Полная, беззащитная. Он схватился за голову, пальцы вцепились в огонь волос. Почему украшения остались? Золото — знак его былого статуса, власти, божественной сути. Его не тронули. Его оставили на нём…как насмешку? Как клеймо? Он оставил тебе твоё имя, твою историю, вцепившуюся в твою кожу золотом, чтобы ты помнил, кто ты, когда проснёшься голым и сломанным у него на руках. Это была какая-то извращённая забота — оставить хоть какие-то символы его «я»? И тогда то, что до этого момента сознание столь тщательно блокировало — прорвалась. Кровавая тьма. Полумрак пещеры. Скованность в конечностях. Голоса. Его собственные последователи. Их дыхание, перегар, руки, хватающие его. Слова, которые когда-то были клятвами верности, теперь стали похабными шепотками. Боль. Не та, что рождена в бою — острая, чистая. Но боль тупая, разрывающая, унизительная. Снова и снова. Пока сознание не распадалось на осколки. А потом — тишина. И холод. Он очнулся среди их трупов. Его тело было испачкано их кровью и его собственным позором. И тогда… тогда явился Осирис. Его брат. Его возлюбленный брат, которого он убил в приступе безумия и ревности. Осирис стоял над ним, пахнущий болотной тиной и лотосами. И в его взгляде была та же, ужасающая, всепоглощающая «любовь». «Ты всегда был моим, Сет, — прошептал голос из мира мёртвых. — Даже когда убивал. И сейчас, когда тебя осквернили, ты всё равно мой. Позволь мне… исцелить это. Позволь мне показать, как это должно быть». И он… он тоже… Сет сдавленно застонал, вдавливаясь в стену, пытаясь физически выдавить из себя эти воспоминания. Осирис. Отец Гора. Зачатый им уже мёртвым в утробе Исиды. И он, Осирис, сделал с ним то же, что и те солдаты, только прикрываясь словами о вечной любви и прощении. Нефтида. Его собственная сестра и супруга. Она пришла к Осирису, ища утешения для мужа и вынесла лишь ложь. Анубиса. Его же собственный сын был отнят у него дважды — сначала этой кощунственной милостью, а после… собственным безумием. Исида, — прошипел внутренний голос, полный старой, невыплаканной горечи. — Ты отняла мое право на месть. Отняла даже моего собственного сына, оставив подле себя. Ты сделала меня изгоем во всём. Крайним во всех грехах мира. И теперь… Гор. Сын Осириса. Сын Исиды. Племянник. Тот, кого он возненавидел с первого, как он сперва полагал, взгляда. Тот, кто должен был быть его естественным врагом. Он выщипывал свои перья. Он снял с него одежду. Он касался его голой кожи. Он целовал его, чтобы влить лекарство. И спрашивал, хочет ли он фиников. Тот же паттерн: насилие, завёрнутое в заботу. Нарушение границ, прикрытое словами о долге или… о любви. Осирис говорил о любви. Эти караванщики, наверное, тоже бормотали что-то о преданности. А Гор… Гор просто действовал, не спрашивая. Он тоже брал. Брал на себя ответственность за его тело, за его жизнь, за его наготу. И оставлял ему только золотые оковы прошлого и бессильную ярость. Сет сполз по стене на пол, сжавшись в самом тёмном углу. Он обхватил себя руками, но это не могло скрыть наготу. Украшения — эти золотые змеи, сжимающие его руки, — казались теперь не знаком власти, а кандалами. Самыми дорогими кандалами в мире, приковавшими его к той версии себя, которой больше не существовало. Он был богом, которого изнасиловали его же люди. Братом, которого «утешил» брат. Мужем, у которого жена родила не его сына. Дядей, которого теперь… что? Лечил племянник, зачатый после смерти отца, рождённый матерью, которая ненавидела его больше всех? Круг насилия и ложной любви замыкался. И Гор, со своей птичьей маской и спокойным голосом, стоял в его центре. Как наследник. Наследник всего этого кошмара. Кошмара, в котором испуганный мальчик подкрался к мечущемуся от боли и безумия Сету. И в тот миг вся его сокрушенная и изуродованная любовь выплеснулась наружу, которую Гор принял за единственный луч солнца в собственной тьме. Любовь отца, что сияла не для него, но он захотел заполучить этот свет любой ценой. Круг отнятого права на ненависть замкнулся. Круг по которому неслись: испуганный мальчик, получающий слова любви, предназначавшиеся другому. сломленный бог, получающий прикосновения и «заботу», которые чувствовались как насилие, потому что были порождены искажённой жаждой. Сет спрятал лицо в коленях. Волосы, пахнущие теперь лекарством и чужим телом, упали на него, создавая жалкое подобие покрова. Дрожь, которую он уже не мог контролировать, сотрясала его с ног до головы. Он не был просто побеждён. Он был разобран. Разобран на части: ярость без силы, тело без защиты, память без покоя. И собран заново — кем-то другим. Кем-то, кто сейчас делал вид, будто ничего страшнее простуды не произошло. А он сидел голый в углу, среди перьев своего племянника, и понимал — он создал этого монстра. Своим безумием, своей потерянностью, своей показной жестокостью и той искренней, но не тому адресованной лаской. Он показал Гору огонь, а теперь должен был гореть в его пламени — пламени любви, которая не ломает, а обволакивает, как воды Нила, и против которой его ярость бессильна, как крик в пустыне. Он получил свою собственную любовь, отражённую в кривом зеркале и возвращённую ему. Он вступил в самую страшную битву, что происходила не на поле брани, а в тишине, где противник — не тот, кто ненавидит, а тот, кто решил, что имеет право любить, несмотря на всё. Или из-за всего, что недополучил.