Love Tears Us Appart

— Ты хочешь сделать, извини, что? — Лукас смотрит на Майка как на умалишённого, с широко распахнутыми глазами, что, в своём роде, даже забавно. — А что такого? Уилл же носит, почему мне нельзя? — молчание, после которого громкий хохот друзей и излишне привлечённое внимание других посетителей небольшой забегаловки к их столику. Звук падающей вилки где-то за ними. Майк нервно отстукивает пальцем секунды. Лукас и Дастин, кажется, убитые наивностью друга, лежат на потёртой временем столешнице и смеются так, будто им снова десять. Будто Майк только что выкинул критическую единицу на Огненном шаре и сам же на нём и подорвался. Супер. Губы сжимаются в тонкую линию. Уилер ненавидит, когда его не воспринимают всерьёз. Даже если у этих двоих есть на это карт-бланш. Он закатывает глаза и терпеливо выдыхает, выжидая, пока парни придут в себя после услышанного. Молочный коктейль приторной сладостью саднит в горле. Зачем он вообще взял эту гадость? Неважно. Он думал о пирсинге уже давно, наконец-то решился рассказать и получил то, что получил. Лучше бы молчал. Выдох. Медленный, через нос. Да, парней с серёжками Майк видел не так много, но они же есть. Значит, он не сумасшедший. Ну, по крайней мере, у него уж точно когда-то были более весомые поводы сойти с ума. — Майк, — осторожно начинает Дастин сквозь смех, отчего его дефект, с годами ставший не таким заметным, снова возвращается с былой силой, — ты же понимаешь, что такие вещи делают не для красоты, да? — тёплый взгляд, которым он смотрит на Уилера, оставляет смешанные чувства. Либо они такие хорошие друзья, либо Майк всё-таки сошёл с ума, и теперь к нему нужен вот такой бережный «особый подход». Ну, типа как к детям с инвалидностью, слабоумием и всяким таким. Дверной колокольчик приветствует только что вошедших посетителей. Майк переключает внимание. Друзья уже не раз говорили ему, что он слишком нервный в последнее время, так что сейчас нужно немного притормозить. Он не хочет срываться на них. Даже несмотря на то, что иногда они правда ведут себя как придурки. — Так, ладно, — Дастин начинает жестикулировать, как будто хаотичные движения рук смогут внести большую ясность. — Как давно ты общался с Уиллом? Вопрос повисает в воздухе неловким молчанием и заставляет задуматься. Они виделись в самом начале нового учебного года, мельком пересеклись где-то в колледже. Кажется, они не общались уже около нескольких месяцев из-за загруженности графиков. Вполне обычная ситуация для взрослой жизни. Они уже давно не дети, чтобы днями зависать вместе и делать только то, что хотят. Да, так и есть. Ничего такого. Майк пожимает плечами, выбирая молчать. — Короче, Уилл — это другое дело, — Дастин, потерев переносицу, продолжает, — ему, типа… полагается, понимаешь? — радостно, от наконец-то подобранного правильного слова, заканчивает Хендерсон. Вот только Майк не понимает. Почему Уилл — это другое дело и почему ему положено что-то, что не положено другим? Коктейль с противным громким звуком заканчивается в стаканчике, и Уилер закусывает трубочку. В следующий раз закажет колу. — Если не хочешь проблем, Майки, забудь о проколах, вот и всё. Только Бога ради не ляпни это где-то за пределами этого столика, а ещё лучше — Уиллу. Майк мысленно берёт наставление Лукаса на карандаш и, понимая, что разговор закрыт, отступает. Они ещё много и долго говорят в этот вечер, ведь им наконец-то удалось собраться вместе. Разные направления и подработки раскроили их дружбу на множество таких встреч, хаотично разбросанных по календарю, как разбитое зеркало. Воспоминания о разговоре время от времени возвращаются и выдергивают Майка из хода историй, из-за чего он слышит только концовки. Кто-то мягко касается его плеча. Дастин смотрит слишком понимающе. Отчего Майк ёжится ещё больше. Конечно, нужно же вести себя нормально. Не огрызаться, не раздражаться, просто кивать и говорить о том, как всё хорошо. Как всё теперь хорошо. В небольшой забегаловке работают далеко не все лампочки. Они тоскливо нависают над столиками, как бы подслушивая их секреты, затем еле уловимым скрипом переговариваются друг с другом. Пахнет вкусной вредной едой и ментоловым дезодорантом Лукаса. Дастин много говорит об учёбе и его научной работе, Синклер — о спорте. Майку на самом деле рассказывать особо нечего. Он не преуспел ни в одном, ни в другом. Слова друзей пролетают мимо, но он всё равно улыбается им и даже не забывает участливо кивать время от времени. С того момента, как всё закончилось, он просто плывёт по течению, как истинный выходец из семейства Уилеров. Ходит на пары по юриспруденции, периодически отзванивается домой, сообщая, что с ним всё в порядке. Всё как у обычных людей, которым не надо каждый день просыпаться с мыслью о том, как спасти мир. И это, наверное, правда должно радовать. Кажется, это та самая заветная стабильность. Учёба на удачной специальности, выход в свет, рост по карьерной лестнице, семья, дети — и вот она, американская мечта, к которой он должен был стремиться всю свою жизнь. Та, что возводилась в его доме в абсолют; та, ради которой мать готовила ему завтраки по утрам, отец то и дело спрашивал об учёбе, а мантия выпускника была куплена ещё задолго до выпуска из школы. Быть успешным, чтобы обрести счастье и, конечно же, преумножить его в своих счастливых, успешных детях. Чтобы соседи деловито и будто бы не безразлично спрашивали: «Как у вас удаётся поддерживать такой идеально выстриженный газон?» или «Ваша жена изумительно печёт яблочные пироги — нам обязательно нужно взять у вас рецепт». Круто, да. Точно то, ради чего стоило спасать мир. Майк смотрит на ребят, которых знает с детства. Глубоко и медленно дышит. Откидывается на спинку диванчика. Затихает, больше не участвуя в разговоре. Тёплое чувство медленно, осторожно, будто боясь спугнуть такой ценный момент, растекается по грудной клетке. В голове наконец-то пусто. К чёрту мечты. Сейчас Майк едва уловимо, но чувствует дом. Там, где шумные голоса, случайные касания плечами и нелепые обзывательства. То, к чему он так привык и по чему он так скучает. И пусть с началом «нормальности» они стали дальше друг от друга, такие встречи напоминают о том, что какими бы взрослыми они ни были, они всё ещё друзья, всё ещё его команда. Сердце от этого находит недолгий, но такой нужный покой. То, что случилось и наконец-то закончилось в Хоукинсе, осталось внутри них навсегда. Что-то, о чём не расскажешь новым знакомым, коллегам или одногруппникам; что-то, что время от времени каждого заставляет просыпаться ночью с одышкой и судорожно цепляться пальцами за простыни, как за признак чего-то реального, застиранного, но успокаивающего. Руки после такого по-обыкновению трясутся ещё минут десять точно. Дыхание колотится о грудную клетку, будто она вот-вот раскрошится на мелкие кусочки. Векна плотно засел у них в головах и вряд ли когда-то уйдёт, несмотря на то что такой чести он явно не заслужил. Как и того, чтобы о нём говорили. И они не говорят — ни о нём, ни о случившемся в Хоукинсе… ни о пирсинге. Лукас зовёт его по имени, приходится включиться в разговор, не имея ни малейшего понятия, о чём он. Майк возвращается в общежитие позже обычного. Комната, которую он делит с парнем с собственного курса, чьё имя, даже вопреки этому, он так и не запомнил, уже погружена в сон. Тепло и тихо. Идеальное место, чтобы вернуться к своим внутренним демонам. Они уже заждались. Замок двери предательски звонко щёлкает. Приходится добираться до кровати на цыпочках, попутно скидывая с себя вещи, пару раз о что-то шумно запинаясь и путаясь в стянутых по дороге джинсах. Недовольное цыканье и возня со стороны соседской кровати воспринимается как что-то раздражающе-привычное, так что Майк не чувствует ни грамма вины. Постельное прохладно обволакивает тело, контрастируя с температурой комнаты. По телу бегут неприятные мурашки и становится неуютно. И это липкое неприятное чувство преследует его с самого заселения. Обклеенные постерами стены, разбросанные комиксы, коробки из дома, которые он так и не разобрал. Поначалу он правда старался сделать из узкой вытянутой комнаты с одинаковыми деревянными кроватями по бокам, место, куда бы хотелось возвращаться: свою комнату. План провалился. Слишком тесно, слишком чисто с противоположной стороны, слишком громко раздражающее тиканье чужих часов на прикроватной тумбочке. Даже сейчас приходится ворочаться и слышать чужое мерное дыхание. Жить в комнате с кем-то отвратительно. Он ещё долго не может уснуть в ожидании, пока постельное нагреется. Одеяло шуршит над ухом и рука тянется нервно его одёрнуть. Но вместо этого находит мочку уха. Аккуратно касается, как-будто трогать собственные уши это что-то запретное, стыдное. Майк практически чувствует, как обжигаются любопытством пальцы. Кожа гладкая, нетронутая, нежная, что вызывает лёгкое ощущение досады, нехватки чего-то важного. Интересно, насколько это больно? Ноготь впивается в место, возможно идеально подходящее для небольшого металлического колечка. Чувства неприятные, но не критичные. Он пробует надавить сильнее, невольно задерживая дыхание. Глаза закрываются. Неожиданно сознание рисует в голове Уилла. Видение всплывает само, без приглашения. Что-то громко падает за стеной. Майк вздрагивает, пряча руку под одеяло. Мочка болит. Он выдыхает. Получается судорожно. Лучше сделать дыхательную практику. Опять. В комнате темно просто от того, что сейчас ночь. Ему холодно просто потому, что идиот-сосед всегда оставляет форточку на ночь. А пирсинг — просто навязчивая идея, которая засела у него в голове и упорно не хочет оттуда уходить. Всего-то. Маленький кусок металла не сможет перекрыть чувство ноющей пустоты. Не сможет смотреть с ним фильмы, читать комиксы и защищать от кошмаров. Тупо. Зачем она вообще нужна тогда? Подушка всё никак не становится мягкой, он переворачивается на другой бок уже в третий раз. В мире вообще много тупых вещей, но, например, его матери нравятся мелодрамы со смазливыми идеальными мужиками, которых она, конечно же, никогда не встретит в реальной жизни. А это значит, что тупые вещи тоже могут работать. Так почему не отпустить уже наконец себя и просто не сделать первый шаг? Предостережение Лукаса, записанное на карандаш, сминается и летит в урну прочих предостережений, которых Майк за всю жизнь наполучал от друзей столько, что она, кажется, начинает уже понемногу переполняться. Пробивать себе ничего сам, чтобы повесить в ухо булавку, он не готов — как минимум из-за того, что агитации против СПИДа и ВИЧ отлично откладываются на подкорке сознания. Его путь гораздо благоразумнее. Он просто найдёт того, кто сможет как минимум объяснить, почему Дастин и Лукас проглотили собственные языки от смеха сегодня. Он приподнимается на локтях и наконец-то взбивает подушку, отчего лежать становится вполне комфортно. Теперь можно закрыть глаза и заснуть спокойно. Миссия найти хоть какую-то зацепку, не имея ни грамма соображений, с чего лучше начать, ночью казалась гораздо легче, чем оказалась по факту. У Майка есть огромный кампус, бесконечное множество студентов-архитекторов, среди которых проколы не такая уж редкость, несколько стариков в очках, похожих на профессоров, время от времени замешанных в потоке, перетекающем из одной аудитории в другую. Он идёт по коридору вместе со всеми, не имея ни малейшего понимания, куда хочет прийти. Он уже был в библиотеке, как маньяк, караулил людей в столовой, заглядывал в другие корпуса. Этот последний. У него ещё есть время передумать и оставить всю эту затею. Бродя по незнакомому месту, в кругу незнакомых людей, она кажется опасно заманчивой. Толпа вокруг бьёт по ушам, грохочет, перешёптывается, путает мысли гулом шагов, смеха и неразборчивой каши голосов вокруг. Проходит какое-то время. Взгляд проходится по окружающим, стараясь не задерживаться подозрительно долго. Ни с одной стороны ничего, что могло бы быть полезно. Он сдаётся. Нужно срочно выйти из тюрьмы ярких шкафчиков, иначе она начнёт душить. Кто-то хлопает металлической дверцей прямо над ухом, но Майк не оборачивается. В небольшом дворике рядом становится тише. Меньше людей, больше воздуха и пространства. Получается отпустить себя. Раздышаться. Ноги гудят. Майк теребит шнурок толстовки, не зная куда ещё деть руки. Почему он не настоял в разговоре с Лукасом и Дастином? Разве нормальные люди не отстаивают своё мнение? Мягкое похлопывание по плечу возвращает его на землю. Высокий рыжеволосый парень бросает на него обеспокоенный взгляд. — Всё окей? Выглядишь паршиво. — Да, извини, чувак, — Майк потерянно отмахивается и замолкает. Извинение было лишним. Парень пожимает плечами, поправляет лямку от рюкзака, висевшую на одном плече. Кажется, ему больше нечего сказать, но он почему-то ещё какое-то время просто стоит напротив. Получается что-то неловкое, как будто время для нового знакомства или чего-то такого. Но знакомства давно перестали быть коньком Уилера. Извини, парень-незнакомец, ты опоздал лет так на пять. Майк выдавливает из себя ещё один невнятный жест рукой, и в этот раз его считывают как никогда лучше. Парень просто кивает, разворачивается и уходит. Если задуматься, у него особо нет друзей помимо Дастина и Лукаса… И Уилла, наверное. Он смотрит на яркую рыжую уходящую макушку, которая очень тепло напоминает уехавшую учиться в другой город Макс. Мысль быстро пролетает, не задерживаясь надолго, когда помимо цвета волос Майк замечает кое-что ещё. На ухе незнакомца что-то точно блестит, и это не может быть чем-то другим. Потому что вселенная обязана наградить его за этот долгий потраченный на поиски день. Майк бежит по газону, потом по небольшой дорожке, возвращающей его в стены здания. Он залетает в коридор, попутно расталкивая зазевавшихся студентов, на ходу извиняясь. Пробиваясь сквозь толпу, натыкается на профессора, отчего рассыпаться в извинениях приходится ещё больше. Он закатывает глаза чуть раньше, чем положено, чтобы оставить этот жест незамеченным, но это неважно. Потому что он продолжает бежать за своей первой возможной уликой. Гулкий шум коридора теперь ограничивается собственными быстрыми шагами и нарастающей одышкой. Ему нельзя упустить его. Потому что это почему-то — почему он сам до конца не понимает — очень, чёрт, важно. Майк успевает схватить парня за рукав ярко-зелёного бомбера на повороте и тут же жалеет об этом. Ткань скользит под пальцами и на секунду кажется, что тот вырвется. Нужно отдышаться. — Ты, ну… — он показывает пальцем на собственное ухо. Пауза выходит слишком длинной. Рыжеволосый смотрит на него, не одёргивая руки. Лицо у него напряжённое, но не злое. Скорее настороженное, будто он ждёт продолжения. Майк чувствует, как внутри всё сжимается. Теперь уже поздно делать вид, что это было случайно. Он открывает рот снова, но слова не выстраиваются в порядок. В голове мелькают нелепые, мысли про серёжку, стерильные иглы, СПИД, ВИЧ и ещё кое-что. Слова вырываются до того, как мозг успевает подумать. — Знаешь Уилла Байерса? — выпаливает он. Звучит не так, как хотелось. Слишком резко, слишком нервно. Парень на секунду моргает, словно сопоставляя что-то в голове.        — Ты тоже ищешь Уилла? Майк чувствует, как перехватывает дыхание. Это уже не отдышка. Он не сразу понимает, что именно его смутило — сам вопрос или то, как буднично он прозвучал. Он кивает. Слишком быстро. Слишком усердно. Парень напротив спускает с плеча рюкзак, который всё время норовил соскользнуть, роется внутри и достаёт небольшой смятый клочок бумаги. Суетливо суёт его Майку в руку. — Удачи — бросает он и почти сразу исчезает в потоке студентов. Майк стоит ещё пару секунд, сжимая бумагу в ладони, будто та может раствориться. Потом выходит из коридора, осторожно оглядываясь по сторонам. Листок шелестит, подбадривающе и тревожно одновременно. Развернув его, он видит чёрную глянцевую краску, изрезанную белой паутинкой заломов. Красным шрифтом с засечками написан адрес, в середине — рисунок красного сердца с шипами и гитарой. Экстравагантно. Какого чёрта Майк всегда был DnD мастером, когда Уилл, кажется, сам того не подозревая, одним своим существованием создаёт вокруг целые цепочки квестов? Майк хотел бы смять листовку и выкинуть. Но удивлённые лица Лукаса и Дастина он хотел бы увидеть гораздо больше.