Love Tears Us Appart

Закрывшаяся за ним большая тяжёлая дверь заставляет неприятно поёжиться от прохладного ночного ветра, лизнувшего затылок. Резанувший уши протяжный скрип утопает в шуме рокерского бара на окраине. Густой коктейль запахов просачивается под одежду и окутывает целиком. Слишком светлая и неуместная для этого места толстовка точно пропахнет пивом, сигаретами и чем-то металлическим. На стене рядом со входом — доска с афишами неизвестных групп. Они перекрывают друг друга. Каждая старается выделиться, перекричать другие: «Смотри только на меня, я тут». Все без исключения пестрят нуждой быть услышанными. Все без исключения рано или поздно будут либо перекрыты новой партией таких же, либо вовсе содраны, оставив после себя лишь нечитаемый клочок, напоминающий о своей «минуте славы» на первом ряду. Продвигаясь вглубь, Майк чувствует, как липкий пол берёт отпечаток рисунка его подошв, цепляясь за каждый его шаг, запоминая каждый его шаг. Руки, спрятанные в карманы, сжимаются в кулаки. Зачем он это делает? Выходя из темноты коридора, приходится закрыть лицо рукой, чтобы не ослепнуть. Бас ударяет в самую грудь, пуская вибрации по всему телу. Он смотрит на тесную сцену — низкую, практически на уровне пола. Кажется новая группа только начала выступать. Гитарист наклоняется к усилителю. Уилеру от этого движения хочется в страхе закрыть уши. И он, конечно, с радостью бы так сделал, если бы не был окружён людьми, которые ради этого едут сюда с самых разных точек города. Кажется, будто вместо музыки они просто в основном предпочитают шипение аудиосистем и треск микрофона, размазанные по нотам. Посетителей достаточно много. Больше, чем Майк изначально думал. Кто-то за баром, кто-то у сцены, кто-то стоит в одиночестве по разным углам. Всё это напоминает коробку с вещами Эдди Мансона, если бы такая была. Браслеты, булавки, обрезки кожаного ремешка, нашивки популярных групп, отодранные клёпки — всё это отражается в разных, кажется, объединённых чем-то личным, людях. Кто-то дёргается в такт музыке, кто-то просто стоит с полуприкрытыми глазами, кто-то уже достаточно пьян и слишком громко смеётся за барной стойкой. Майк оглядывается по сторонам. Замечает на себе пару взглядов. Лучше не отсвечивать и отойти в сторону. Стена холодная и липкая. Он прислоняется к ней плечом, вглядываясь в темноту, изрезанную мигающим светом софитов. В груди резонирует звук. Ладони потеют. Всё вокруг чужое. Он переминается с ноги на ногу. В баре душно и прокурено. Он тоскливо смотрит в сторону коридора. Он никого не нашёл. Может это просто чья-то шутка, а он повёлся. Всё вокруг кажется чужим. Всё это место — то, где он точно не должен был оказаться. Взгляд цепляется за лица. Все незнакомые и какие-то странные. Стены давят на сознание, когда он рассматривает бар ещё раз. Требуется несколько секунд, чтобы понять, что коридор перед ним отличается от того, через который он зашёл. В знак подтверждения собственных мыслей нос морщится от нового едва уловимого запаха. Так всегда пахнут больницы и процедурные кабинеты. Спирт. Не алкоголь — вполне себе обычный этиловый спирт. Чтобы добраться сюда у него ушло около двух часов. Уйти ни с чем — провал, который он не может себе позволить. Особенно, когда поиск перестаёт казаться таким бесполезным. В «невходном» коридоре тише и темнее. Музыка отдаётся гулом в груди, а не разрывает её на части. На стенах — подтёки граффити, нацарапанные номера телефонов. В конце — грязно-красная занавеска. Майк подкрадывается осторожно. Нервно сглатывает и понимает, что какое-то время шёл не дыша. Он аккуратно касается шторки подушечками пальцев. Ткань, напоминающая дешёвый велюр, лоснится к его рукам, желая вот-вот быть отдёрнутой. Словно она устала держать завесу известной ей тайны. Уилер закрывает глаза, останавливаясь на секунду. Уходить уже поздно, так что он осторожно отодвигает шторку, проскальзывая внутрь. Первое, что он видит — яркий холодный свет лампы. Дальше — кресло и металлический стол. Ровное жужжание машинки заполняет пространство белым шумом, неожиданно приятным после треска колонок. За креслом — парень лет двадцати пяти с обнажённым плечом. Чёрная игла выводит на коже строчки — текст, закрученный в аккуратные прописи. Возможно имя. Рассмотреть не получается. Мастер сидит к Майку полубоком. Внезапно накрывает неловкость — липкая и неуместная. Будто он вторгся туда, где его быть не должно. Они заметили? Почему никто не оборачивается? Нужно уйти, но ноги не слушаются. Он ещё никогда не видел, как делают татуировки. Эта тема в доме Уилеров под жёстким запретом, так же как и всё, имеющее хоть какое-то отклонение от общепринятой «нормальности». Руки мастера в чёрных перчатках работают аккуратно и уверенно. Непрерывно ведут чёткие линии, закручивая текст в фигурные прописи. Линия за линией. И только тогда Майк понимает, что знает этот почерк. Осознание приходит не сразу. Сначала тело просто замирает. Он видел, как эти буквы росли вместе с ним: из кривых и упрямых каракуль — в вытянутые и выверенные тонкие узоры. Они были на полях тетрадей, на школьной доске, на бирке его куртки, чтобы та точно не потерялась. Уилл не замечает его, погружённый в работу. Чуть хмурит брови — так же как в детстве, когда особенно старался. Привычка, которая всегда забавила Майка. Выходить на свет не хочется. Вдруг он прервёт сеанс. Взгляд скользит по сгорбленной спине, по перчаткам. Одним легким движением они мягко стирают выступившую кровь. Майк чувствует себя вором, слушая их короткие расслабленные фразы, которыми они изредка перекидываются друг с другом. Ни одна из них не предназначена ему. Но он всё равно слушает. Пока Уилл работает, мысли цепляются за странные, ненужные вопросы. Есть ли у него свои татуировки? Набивал ли он их сам — или так же сидел, глядя в одну точку, пока игла снова и снова входила в кожу? Байерс откладывает машинку и разворачивается. На секунду кажется, что взгляд задерживается там, где стоит Майк. К горлу подступает нервный ком. Но Уилл уже тянется за бинтом и возвращается к клиенту. Ждать конца сеанса оказывается легче, чем понять, что делать дальше. Мастер бережно накладывает повязку на травмированное место, парень кивает и уходит, едва не задевая Майка плечом. Стены комнаты сжимаются. Машинка больше не шумит. Они остаются вдвоём. — Долго стоишь? Всё-таки он заметил. Майк неопределённо ведёт плечом. Как лучше сказать? Что-то вроде: «Да я только пришёл» или «Вообще-то да»? — Не знаю, — вместо этого уклоняется от ответа, потому что он правда не знает, что в понимании Уилла «долго». — Круто, — пожимает плечами Байерс, стягивая латексные перчатки. Круто — вот кто точно долго не думает над тем, что сказать. Разговор не идёт, и Майк лихорадочно ищет хоть что-нибудь, чтобы не стоять в тишине. У Уилла есть работа, инструменты, движения. У Майка — только руки, которые некуда деть. — Покурим? — вырывается у него. Он никогда не держал сигарет. — Пошли. Уилл собирается быстро, почти автоматически. Инструменты на места, утеплённая джинсовка поверх футболки. Он идёт впереди. Ведёт Майка сквозь разгорячённые пьяные тела у сцены, петляя, обходя, избегая возможной стычки или лишних касаний. Секунда — и они уже у того самого липкого пола у входа, на котором подошвы отпечатываются причудливым воспоминанием. Дверь со скрипом открывается, и холодный ночной воздух тут же заползает под ткань толстовки. Майк кутается в капюшон, прячет пальцы в карманах. Днём было не так холодно. Они останавливаются сбоку от входа, у небольшой лавки, липкой и холодной на вид. Хорошая новость в том, что людей не особо много. Плохая — дышать сигаретным дымом Майку оказывается не нравится. Хочется прокашляться и вернуться в тёплое помещение. Уилл достаёт сигарету сначала Майку, потом себе, после чего прячет пачку с «верблюдом» в карман. Он закуривает буднично, как будто курил всегда. Прикрывает глаза, делает глубокую затяжку, грудная клетка под футболкой заметно поднимается. Байерс слегка запрокидывает голову. Дым выходит медленно, тёплым облаком касается воздуха между ними. Выглядит почти нереально. Кажется, что он сейчас где-то далеко от курилки бара на окраине города. От Майка и от этого вечера. Но едва догадка успевает сформироваться, он сразу же открывает глаза и смотрит прямо на нетронутую сигарету в руках Уилера. Ещё немного — и догадается, что Майк соврал. В очередной раз. В груди неприятно тянет. Уиллу не привыкать. И всё же почему-то очень хочется, чтобы в этот раз было по-другому. Майк как можно увереннее обхватывает губами фильтр. Сухая бумага, вопреки ожиданиям, ощущается приятно. Тонкий и щекочущий запах табака предвещает что-то новое. Он не успевает вдохнуть. Уилл чиркает зажигалкой слишком близко. Огонёк вспыхивает почти у самого лица. Тепло мгновенно касается кожи. Их плечи на секунду соприкасаются. Первый вдох — ошибка. Дым ударяет резко, сразу в горло. Грудь сжимается. Глаза слезятся, вырывается кашель. Слишком громкий, неловкий, виноватый. — Выпендрёжник, — в голосе усмешка, но не злая. Это первая живая эмоция, которую он позволяет себе за сегодня. Майк обессиленно смеётся. Получается сипло, но искренне. Лёгкие горят, но дышать вдруг всё равно становится легче. Уилл забирает у него сигарету одним быстрым аккуратным движением и затягивается сам. — Эй... — Майк тянется вернуть её, но Байерс уже отступает на полшага, легко, почти играючи. — Не хочу, чтобы ты травился, — улыбается в ответ. Он стал другим. Шире, выше. Не резко — просто теперь это бросается в глаза. Майк отводит взгляд, будто опоздал заметить что-то важное. — Лучше пойдём выпьем пива, — мягко улыбается Уилл. Будто бы пиво намного полезнее сигарет. «Может, и не полезнее, зато пить, вроде как, легче, чем курить», — сам мысленно уговаривает себя Майк и кивает. Они стоят на холоде ещё пару минут, дожидаясь, пока будет выкурена вторая сигарета. Чужие голоса растворяются, и пауза между ними перестаёт быть неловкой. Майк следит, как Уилл выдыхает дым. Если сильно постарается, он даже сможет спародировать его, по-детски выпустив изо рта облако тёплого пара. Вот только само выражение «по-детски» рядом с таким повзрослевшим и немного (Майк очень хочет верить, что только немного) незнакомым другом уже звучит неправдоподобно. Вот где они оказались спустя десятки сыгранных вместе DnD-кампаний, сотню ночёвок друг у друга, несколько сотен прочитанных напару комиксов и один пережитый апокалипсис. — Так и будешь пялиться или пойдём греться? — Уилл отворачивается, из-за чего Майк до конца не понимает, упрёк это или подкол. Бычок вдавливается в одинокую, всеми игнорируемую лавочку и летит в мусорку. Майк растирает покрасневшие от холода щёки манжетами толстовки, впитавшей табачный дым. Ощущение пойманности оседает на кончике языка, с которого так и не сорвалось ничего в защиту. Помещение встречает их шумной толпой и музыкой, от которой всё так же сводит челюсть. Звук лезет под кожу. Майк терпит. Дешёвое пиво сразу выдаёт себя противным кислым привкусом. Барная стойка с выцарапанными на лаковом покрытии названиями групп больше походит на мемориальный экспонат. Уилл что-то говорит бармену. Смеётся. Майк не разбирает слов. Слишком громко. Он ждёт секунду, потом ещё одну. Терпеть становится сложнее. Он осторожно касается плеча друга — сначала почти невесомо, потом увереннее. — Прости, нужно было сказать, что на сегодня я закончил с работой, — Уилл оборачивается. Во взгляде лёгкая вина, будто он и правда кого-то подвёл. — Извини, что отвлёк тебя, — Майк отвечает автоматически. Сожаления в голосе нет. Для него это скорее обмен формальностями, чем настоящие извинения. Он рад, что Байерс предпочёл его жужжащей чернильнице. Ему всегда нравилось быть выбранным. Скрывать это от Уилла бессмысленно. Он и так это знает. — Я искал тебя, потому что… — Майк запинается. Он готов поклясться, что в этот момент плечи Уилла слегка напрягаются. Совсем немного. Если не смотреть специально, можно и не заметить. — Хотел узнать, где ты проколол, — показывает на собственную мочку. Жест получается знакомым, почти рефлекторным. Точно таким же, как в коридоре колледжа. Словно он и правда не в силах произнести это слово, которое крутилось в голове слишком долго. Словно где-то на уровне тела он понимает, почему Дастин с Лукасом так резко запретили ему спрашивать. Ну, если только самую малость. — Зачем? — Уилл хмурится. Точно так же как в детстве. — Хочу. Ответ короткий. Даже слишком. Майка награждают взглядом, который можно прочитать как угодно: удивление, сомнение, недоверие. Проходит секунда. Две. Минута. Уилл начинает тихо смеяться. Друзья называются. Майк запускает ладонь в отросшие кудри и устало выдыхает. Смех рядом такой знакомый и родной. Он растворяется в шуме толпы, в грохоте инструментов, бряканье стаканов. Майк закрывает глаза и с неприятной ясностью понимает, как давно он слышал его в последний раз. Кажется, это было до шестого ноября восемьдесят третьего. — Ты знаешь, что значит пирсинг? — спрашивает Уилл тише. Из-за музыки приходися наклониться ближе. Расстояние сокращается само собой. Майк молчит, и это воспринимается как «нет». Уилл слегка улыбается — устало — и трёт переносицу. Жест знакомый, почти защитный. Майку кажется, что сейчас разговор закончится так же как и несколько дней назад. Обрывом. Сменой темы. Шагом в сторону. — Пирсинг делают парни, которым не нравятся девушки. Слова словно зависают между ними. Байерс отстраняется и делает пару глотков пива. А. Кажется, дошло. Майк чувствует всем телом, как что-то медленно, неохотно, но встаёт на место. Уилл замечает почти сразу же. Сжимает губы в тонкую линию, будто говоря: да, вот так. Оба без слов решают больше не трогать эту тему. Вместо этого, они переходят к чему-то более нейтральному — к учёбе. Обычный скучный диалог. Вопросы вроде: «Нравится учиться?», «Как дела с одногруппниками?» — законно вписываются в их уже почти светскую беседу. Как будто бы всё так и должно быть. Ничего странного не произошло. Майк не задал вопрос, который не задают просто так, а вечно смущающийся Уилл не ответил на него слишком прямо. Уилер с радостью бы поговорил о таком с матерью. А ещё лучше — с отцом. Но Уилл — не они. Уилл — его лучший друг (в прошлом или настоящем — не суть). Именно поэтому сейчас так важно пробить эту стену разговора ради разговора. Не дать им сорваться в эту бездну, где они становятся просто знакомыми. Теми, кто забывает про дни рождения друг друга, вспоминая слишком поздно или, ещё хуже, только при случайной встрече. В этой бездне всегда светит холодное, слишком яркое солнце, и все отвечают, что у всех дела хорошо. Там уверены, что оценки за экзамены гораздо важнее всего пережитого между ними в Хоукинсе. Майк не готов туда. Он залпом выпивает вторую кружку пива. Спирт жгуче оседает на горле. По затылку проходится дрожь то ли от алкоголя, то ли от мысли, что времени больше нет. Он дёргается, хватает Уилла и тянет подальше из бара, где тот крутой и взрослый, а они — незнакомые и чужие. Поигрались. Хватит. Рука, которую Майк не выпускает до двери, не подаёт ни единого признака сопротивления. Джинса под пальцами жёсткая, реальная. На секунду кажется, будто за спиной он слышит смех. Они вылетают наружу почти одновременно. Майк понятия не имеет, куда им идти и что делать, о чём говорить. Но он что-нибудь придумает. Дорога тянется в две стороны, наобум выбирая направление, он бежит, глотая ртом воздух. Необдуманные, невзвешенные поступки, которые он так часто начал запрещать себе, сейчас чувствуются глотком свободы, кружащей голову. В руке всё это время болтается рукав джинсовки Уилла. Потёртой, доставшейся от брата — Майк поймёт это позже. Сейчас кажется, будто это всё, что он тянет за собой на улицу. Будто он упустил момент, когда Байерс выскользнул и остался позади. Майк с опаской оглядывается. Уилл рядом. Раскрасневшийся и растрёпанный, пытается отдышаться, согнувшись и упираясь свободной рукой о колено. — Если тебе так не понравилось пиво, то я, конечно, рад, что у тебя есть вкус, но мог бы просто сказать, — говорит он, смеясь. Майк смеётся в ответ. Отпускает рукав и вместо этого закидывает руку Уиллу на плечо. Потому что так теплее. Потому что так Байерс не сможет отстраниться, даже если захочет. Если Майк дёрнет мизинцем, он почувствует металл серёжек на чужом ухе. Вот только почему-то сделать это оказывается сложнее, чем кажется. — От тебя воняет сигаретами, — показательно морщит нос Майк. Уилл на секунду теряется. Отводит взгляд. Пробует отодвинуться — не выходит. В этот раз его держат крепко. — Но бывало и хуже, — добавляет Майк, слишком поспешно, вспоминая каким Уилла вытаскивали из Изнанки много лет назад. — Тебе не кажется, что ты слишком сильно циклишься на том, как «бывало»? — Уилл раскусывает его сразу, делая ударение на последнем слове. Вопрос звучит укоризненно. Но он выпрямляется, смиряется с рукой на плече и начинает идти вперёд первым — бесцельно, будто просто чтобы не стоять на месте. — Это так плохо? — подхватывает темп Майк. — Ты сам знаешь ответ, — говорит Уилл не сразу. Мимо проезжает машина, возмущённо сигналя, чтобы они ушли с дороги. Они идут тихо. Майк чувствует как под ладонью поднимается и опускается плечо Уилла — нервно, торопливо. Он сам дышит громко. Слишком громко. Но не убирает руку. Сейчас это единственное, что ещё удерживает их рядом. Где-то кричит птица. Окраина ночью кажется ещё более пустой. Деревья высокие, асфальт потрескавшийся, машины редкие. Уилл первым замедляется окончательно. Останавливается у фонарного столба. Какое-то время просто смотрит, как рой мотыльков клубится прямо под лампой. Падающий свет режет резкими полосами его волосы и плечи. Они просто стоят. Майк считает вдохи — неосознанно, как раньше, когда нужно было успокоиться. По привычке. Раз. Два. Три. Четыре. Воздух холодный. — Обязательно было исчезать? — вырывается у Майка. Нота обиды предательски просачивается. Но уже поздно. — У меня в этом большой опыт. Майк смеётся, коротко, выдыхая. Рука на плече чуть соскальзывает ниже — к лопатке. Он ловит себя на этом слишком поздно, но Уилл не отстраняется. Наоборот, на секунду будто бы подаётся назад, почти незаметно. Этого достаточно, чтобы Майк почувствовал тепло сквозь ткань куртки. Тишина снова накрывает их. Не неловкая — осторожная. Взгляд цепляется за профиль Уилла. На то, как он сглатывает, как проводит языком по губам, будто пытаясь что-то сказать. Кажется, он подбирает слова, перебирает их про себя, примеряет. Майк ждёт. Впервые за вечер не торопит. — Ты... — начинает Уилл и замолкает. Майк чувствует это «ты» всем телом. Оно зависает между ними, натянутое, как тонкая нить. — Что? — тихо, почти шёпотом. Уилл выпрямляется не сразу. Сначала просто расправляет плечи, будто пытается сбросить с них что-то тяжёлое. Его взгляд уходит в сторону дороги, туда где фонари выстраиваются в неровную цепочку. — Ничего, — отвечает он слишком быстро. — Забей. Майк знает это «забей». Оно всегда означало: «Я не могу сейчас». Он не настаивает. Только чуть крепче сжимает пальцы на плече, будто говорит этим: я здесь. И отпускает. Медленно, почти нехотя. Уилл замечает. Майк видит это по тому, как его плечи напрягаются на мгновение, а потом расслабляются. Как он делает лишний шаг вперёд — и тут же останавливается, словно передумал уходить. — Холодно, — говорит Уилл, будто оправдываясь. — Ага. Они идут дальше уже медленно, бок о бок, не касаясь. Майк ловит себя на том, что подстраивает шаг под шаг Уилла, слушает его дыхание, как раньше — в палатках, на ночёвках. Он не знает, о чём именно Уилл хотел сказать. Но чувствует: это что-то большое, тяжёлое, и оно пока остаётся между ними — несказанное. Они идут молча ещё какое-то время. Уилл держится рядом, не ускоряясь и не отставая, будто боится нарушить хрупкое равновесие. — Майк, — произносит он наконец. Не сразу. С паузой. — М? — Майк оборачивается. Уилл смотрит не на него. Вперёд. На дорогу, на пятно света от фонаря, на собственные ботинки. — Я не хочу лезть, — говорит он сразу. — Правда. Майк чувствует, как внутри что-то напрягается, собирается в ком. Такие фразы никогда не звучат просто так. — Но, — продолжает Уилл и замолкает. Он выдыхает медленно, будто собираясь с духом. — Ты… — снова останавливается. — Ты часто говоришь так, будто всё ещё там. Майк не сразу понимает, что именно он имеет в виду. — Где? Уилл на секунду всё-таки смотрит на него. Взгляд короткий, цепкий, будто проверяющий: — В Хоукинсе. В этом всём. Майк усмехается — автоматически. — Ну извини, это как-то сложно вычеркнуть. — Я знаю, — слишком быстро соглашается. — Я не говорю, что нужно вычеркнуть. Они останавливаются. Просто потому что дальше идти неудобно — дорога сужается, фонари заканчиваются, впереди темнота. Уилл разворачивается к нему. Не близко. Не далеко. Ровно настолько, чтобы разговор был разговором, а не попыткой сбежать. — Ты всё время возвращаешься к тому, как «было», — продолжает он. Майк чувствует, как напрягаются плечи. — Потому что это было важно. — Было, — соглашается Уилл. — И есть. Но иногда… — он подбирает слова осторожно, — иногда это выглядит так, будто ты всё ещё там живёшь. А не здесь. Майк открывает рот, чтобы возразить, но не находит, с чего начать. Вместо этого выходит: — Ты что, думаешь, я застрял? Уилл качает головой. — Нет. Я думаю, что ты тащишь это с собой. Всё время. Даже когда смеёшься. Даже когда шутишь. Он делает шаг ближе — неосознанно. И тут же останавливается. — Я не врач, — быстро добавляет он. — И я не пытаюсь тебя чинить. Просто… — пауза. — Мне знакомо это чувство, — Уилл медлит. Слишком долго для простого ответа. — Когда вроде бы всё закончилось, — говорит он тихо. — А внутри — нет. Это звучит не как обвинение. И не как совет. Как признание. Майк сглатывает. — Она бы не хотела, чтобы ты всю жизнь прожил, оглядываясь назад. Имя он не произносит. И от этого оно звучит громче. Майк чувствует, как в груди что-то сжимается, будто туда медленно, но неумолимо вкручивают винт. — А если я не знаю, как по-другому? — спрашивает он наконец. Вопрос вырывается сам. Без защиты. Без шутки. Уилл смотрит куда-то мимо, на тёмное пятно между фонарями. — Может... — он запинается едва заметно. — Может, тогда стоит попробовать найти что-то новое? Фраза повисает между ними, как что-то окончательное. Не резкое — наоборот, слишком спокойное, чтобы с ним спорить. Майк понимает её не сразу, а когда понимает, уже поздно что-то менять. Уилл не предлагает, не просит и не ждёт ответа. Он просто обозначает границу и оставляет её стоять. — Наверное, да, — говорит Майк после паузы, дольше, чем нужно. Слова выходят ровно, без нажима, почти вежливо. — Логично. Уилл кивает. Не облегчённо и не виновато — так, будто именно к этому разговор и шёл. Будто всё остальное было лишним. Они ещё какое-то время идут рядом, обсуждая что-то нейтральное и пустое: дорогу, погоду, учёбу. Майк запоминает только звук собственного голоса — он кажется ему чужим. Потом Уилл говорит, что ему в другую сторону. Майк отвечает, что да, конечно. Он остаётся один и вдруг ясно понимает: это не ссора и не разрыв. Это аккуратно закрытая дверь. Та самая, которую не хлопают — просто тихо прикрывают, чтобы не было слышно.