Love Tears Us Appart

Последний час дороги даётся с трудом. Машину периодически ведёт на мокром асфальте, приходится всё это время не сводить с дороги глаз. А делать это совсем не просто, учитывая тот факт, что воодушевлённый Майк Уилер решил переслушать все кассеты из бардачка, который ещё долгое время не мог закрыть, стуча замком по ушам. Замечание Уилла на счёт того, что он не успеет прослушать всё, делает только хуже. Он начинает включать каждую буквально на пару минут и затем меняет её на следующую. Приходится даже грозиться пересадить его на заднее кресло, не помогает. Через какое-то время дорога начинает обретать знакомые черты, узнаваемые даже сквозь глубокую темноту ночи. В груди сразу теплеет. С плеч падает часть невидимого груза. Резкий поворот направо, дальше прямо до знака. Большой палец поглаживает гладкую поверхность руля. Почти приехали. Шум на стороне затихает. Уилл на всякий случай бросает обеспокоенный взгляд на пассажирское кресло. Взгляд Майка больше не выглядит так беззаботно. Наоборот, кажется, будто он тяжелеет с каждой милей, приближающей их к дому. Он сидит, поджав под себя одну ногу, и смотрит куда-то в окно. Кассета продолжает тихо шипеть старым роком, но он её будто больше не слышит. Пальцы машинально крутят пластиковый футляр от предыдущей. В свете редких фонарей серебряное кольцо в ухе иногда коротко вспыхивает. Уилл сам не замечает, как задерживает взгляд. — Скажешь им? — вопрос вылетает раньше, чем он успевает его обдумать. — Про колледж, — уточнение получается очень неловким. Майк моргает и переводит взгляд. — Попытаюсь. Несколько секунд слышно только дворники. Дождя уже нет. Уилл включает их, чтобы хоть как-то разбавить тишину. Майк пожимает плечом. — Получается как-то паршиво, — после паузы признаётся он. — Типа… я же сам туда поступил. Сам говорил, что хочу этого. — А сейчас не хочешь? Майк усмехается, но как-то устало. — По-моему, я никогда особо не хотел. Уилл хмурится. — Тогда зачем пошёл? — Потому что так было правильно. Неприятный укол ощущается где-то под рёбрами. Уилл прекрасно понимает этот тон. Он сам когда-то пытался во что бы то ни стало быть удобным. Фары выхватывают из темноты знакомую заправку на выезде. Старую вывеску с мигающей буквой. Автомат с газировкой возле магазина. Хоукинс встречает их так, будто ничего и не изменилось. Хотя изменилось вообще всё. — А ты? — неожиданно спрашивает Майк. — Ты зачем едешь? Уилл удивлённо косится на него. — Сегодня День благодарения. — А, — кажется, будто Майк только что вспомнил, — точно. — Я думал, ты тоже поэтому едешь, — уже тише добавляет Уилл. Молчание затягивается. Уилер проводит большим пальцем по краю кассеты. Сердце неприятно сжимается. Уилл помнит, как проходили ссоры в их доме. Без криков или скандалов. Зато с долгими молчаливыми пытками, от которых у Майка каждый раз просто срывало крышу. Хочется спросить что-то ещё, но он уже не успевает. За поворотом появляются первые знакомые дома. Тёмные крыши, гирлянды на окнах, редкие фонари. Где-то впереди уже совсем близко их улицы. Быть здесь вместе... Странно. Немного тоскливо и, наверное, нервно. Времени прошло не так много, но кажется, что всё происходящее в Хоукинсе было в другой жизни. Уилл знает дорогу слишком наизусть, едет практически не глядя, то и дело оборачиваясь на Майка. Ноготь указательного пальца цепляется за руль, царапая поверхность. Машина медленно сворачивает на знакомую улицу. Шины тихо шуршат по мокрому асфальту. В окнах домов горит тёплый жёлтый свет, кое-где мигают гирлянды. Чей-то двор украшен нелепым надувным индюком, которого ветер периодически опасно наклоняет набок. Уилл сам не замечает, как начинает ехать медленнее. Дом Уилеров виднеется издалека. Всё тот же. Аккуратный газон, почтовый ящик, цветы на крыльце. Только сейчас он кажется меньше, чем в детстве. Майк выпрямляется в кресле, будто собирается с силами. Двигатель тихо урчит, когда Уилл останавливается у тротуара. Несколько секунд никто ничего не говорит. Взгляд тоскливо проходится по знакомому фасаду. Уилер поднимает голову, брови едва заметно хмурятся. Свет внутри не горит. Уилл мнётся: — Уже спят? В ответ пожимают плечами. Вжикает замок куртки. — Наверное, — звучит слишком неуверенно. Уилл не глушит двигатель. Не хочет надолго задерживаться или боится не завестись — сам до конца не знает. Майк проводит ладонями по джинсам и наконец берётся за ручку двери. Осторожно тянет на себя. Внутри медленно натягивается что-то тонкое и странное. — Ну… — Майк усмехается одними уголками губ. — Спасибо, что подвёз. — Ага. Голоса звучат так, будто они снова оказались в средней школе. Будто стоит развернуться, а на соседнем кресле сидит тот самый Майк Уиллер. Сынишка богатеньких родителей с поразительно длинными ногами и особо острым ревностным чувством к людям, которых называет друзьями. Что бы Уилл тогда сделал? Променял бы сидящего рядом, запутавшегося во всём, болезненного на вид парня на того, в которого когда-то так глупо и наивно влюбился? — Позвони, как пройдёт с отцом, — голос звучит предательски заботливо. На секунду лицо напротив становится удивлённым. Очень мягким. — Ладно, — отвечает очень тихо. Дверь открывается со звонким щелчком. В салон тут же врывается холодный влажный воздух. Запах дождя приятно щекочет нос и тут же заставляет поёжиться. Уилл кивает Майку через стекло и выезжает на узкую дорогу, ведущую к лесу. Руки наконец расслабляются на руле. Он приоткрывает окно буквально на пару сантиметров. Нужно раздышаться. Тем более, что здесь, пожалуй, вопреки всему, это делать так приятно. Пахнет мокрой листвой и чем-то неуловимо ноябрьским. Родным. Фары лениво скользят по знакомым дворам. Вот дом миссис Хендерсон с дурацкими фонариками у дорожки. Вот старый баскетбольный щит, возле которого они с Майком когда-то спорили из-за нечестного счёта. Вот поворот, на котором Джонатан чуть не снёс почтовый ящик, когда только получил права. Грудь медленно наполняется странным спокойствием. Будто всё это время он задерживал дыхание. Дом Байерсов встречает его тёплым светом окон ещё издалека. Он видит эти яркие проблески через деревья. Губы сами растягиваются в слабой улыбке. На крыльце горит лампа. Его ждут. Мотор глохнет с усталым урчанием. Выходя из машины, приходится с силой запахнуть расстёгнутую до этого куртку, пытаясь как можно скорее зайти в дом. Под ногами мокро хрустит гравий. Нормально открыть дверь не получается. — Уилл! Джойс буквально налетает на него первой. Тёплые руки обхватывают шею, знакомый запах духов, сигарет и кухни тут же накрывает с головой. Уилл тихо смеётся от неожиданности, едва удерживая сумку на плече. — Господи, ты худой как смерть, — тут же заявляет она, отстраняясь ровно настолько, чтобы схватить его за щёки. — Ты вообще ешь? — Привет, мам. — Нет, серьёзно, Джонатан, посмотри на него! — Я смотрю на него с рождения, — доносится из кухни. Уилл минует гостиную и только сейчас замечает брата. Тот стоит возле плиты в растянутой футболке и домашних шортах с деревянной лопаткой в руке. Волосы стали короче, чем летом. И почему-то от этого он выглядит ещё старше. — О, чудо, — Джонатан кивает вместо приветствия. — Принц большого города вернулся. Уилл закатывает глаза и приобнимает его одной рукой. Дом всё такой же. Ничего даже не собирается меняться. Без разницы, что происходит с тобой за его стенами. Тут ты это просто ты. Тепло от этой мысли разливается внутри почти мгновенно. Такое простое и привычное, что на секунду начинает казаться, будто он вообще никуда не уезжал. Куртка отправляется на спинку стула. Сумка забывается у входа рядом с ботинками, что остаются мокрой кучей у двери. Джойс суетится вокруг, спрашивая, как доехал, нормально ли работает печка в машине, и когда он в последний раз нормально спал. Уилл отвечает через раз, понимая, что если начнёт отзываться на всё, то она просто не остановится. На кухне пахнет индейкой, корицей, кофе и ещё чем-то, что вот-вот начнёт подгорать. Радио тихо бубнит что-то праздничное. За окном шумит разбушевавшийся ветер. Джонатан выругивается себе под нос, яростно мешая что-то на сковородке. Джойс заставляет Уилла: "Уже просто сесть", и он не смеет не слушаться. Усталость пока отступила, но она точно вернётся и настигнет его с новой силой. А пока есть время действительно просто сесть и впервые за долгое время почувствовать себя не человеком, который выживает, а просто чьим-то сыном. — Кстати, Уилл, — начинает Джонатан, убавляя огонь на плите, — всё ещё куришь? У тебя вся куртка провоняла, — бросает не оборачиваясь. — Я уже взрослый вообще-то, — голос в голове тут же добавляет: "Какой пример, такие и привычки". — Взрослый? Тогда почему мама до сих пор пытается завернуть тебя в плед каждые пять секунд? — Потому что на улице ноябрь, Джонатан, — тут же возмущается Джойс. — И он промок! Уилл фыркает, даже не стараясь скрыть улыбку, и позволяет набросить себе на плечи старый клетчатый плед. Тем более, когда он тёплый и пахнет домом. Где-то в глубине хлопает дверь. Раздаются тяжёлые шаги. — Если вы опять съели всё раньше меня, я клянусь… Хоппер появляется в коридоре сонный, лохматый, в серой мятой футболке, будто только что встал с дивана. Он щурится от света, замечает Уилла и сразу замирает. — О. Ребёнок вернулся. — Мне двадцать один. — А выглядишь на шестнадцать. — Спасибо, Хоп. — Всегда пожалуйста. Он подходит ближе и коротко треплет Уилла по волосам так, будто тому действительно снова лет пятнадцать. Потом тут же тянется к только что поставленному на стол картофелю. — Даже не начинай, — Джойс хлопает его полотенцем по руке. — Я полицейский. — А я женщина с кухонным ножом. Сядь. Хоппер что-то бурчит, но садится. Уилл тихо улыбается в кружку. Всё вокруг шумит привычно и уютно. Гремят приборы, Джонатан спорит с матерью насчёт соуса. На какое-то время мысли действительно становятся тише. — Кстати, — Джойс вдруг оборачивается к Уиллу, — ты один приехал? Он качает головой. — Нет, с Майком. — С Майком? — брат приподнимает бровь. Уилл старается выглядеть максимально спокойно. — Мы случайно пересеклись. Он тоже ехал в Хоукинс. Хоппер хмыкает, ковыряя вилкой картошку. Джойс тихо улыбается себе под нос и садится рядом. — И как он? Давно его не видела. Уилл замирает буквально на секунду. Перед глазами сразу всплывает нездорово-бледное лицо с тёмными синяками под глазами, растрёпанными волосами и какой-то совершенно невообразимо робкой, почти виноватой, детской улыбкой. Сердце пропускает короткий удар. — Нормально, — отвечает он слишком быстро и тут же добавляет уже спокойнее: — Уставший только. — Бедный ребёнок, — вздыхает Джойс. — Особенно с учётом того, что дома никого нет. Вилка в руке Уилла едва заметно стукается о тарелку. — В смысле? — он медленно поднимает взгляд на мать. Джойс удивлённо моргает. — Ну, родители Майка уехали к родственникам ещё вчера. Карен говорила, что Теду зачем-то приспичило отмечать в Индианаполисе. Уилл медленно поднимает взгляд. Внутри что-то неприятно холодеет. — А… Нэнси? — По-моему, осталась отмечать с родителями парня, — она осекается и тут же смотрит на старшего сына. — Ну, в смысле, нового друга. — Спасибо, мам, — сухо отвечает тот. Хоппер фыркает в кружку. Но Уилл уже почти не слышит их. Перед глазами снова появляется тёмный дом Уилеров. Пустые окна. Выключенный свет и Майк. Один на целых два этажа. В груди просыпается знакомое тянущее чувство. — Уилл? Он вздрагивает. Джойс внимательно смотрит на него поверх кружки. Слишком внимательно. Так, как, наверное, умеют смотреть только матери на своих детей. — Ты чего? — Ничего, — приходится изо всех сил постараться, чтобы отмахнуться от накрывающей с головой тоски. После этого разговор за столом как будто постепенно распадается сам собой. Джонатан начинает рассказывать какую-то старую историю про колледж и соседа, который умудрился поджарить тостер прямо в комнате общежития. Уилл знает её уже дословно. Но, кажется, он один запоминает истории брата, потому что Хоппер слушает достаточно вовлечённо. Иногда вставляет комментарии через слово, с чего Джойс смеётся особенно громко. Сердце на её смех каждый раз отзывается особой теплотой в груди. На секунду получается, не сговариваясь, переглянуться с братом. Видеть её такой — самая большая ценность для обоих. Вечер окончательно перерастает в ночь. Радио тихо шипит праздничной музыкой. Уилл пытается слушать, ковыряя вилкой остывающую еду. Но мысли снова раз за разом уплывают куда-то за несколько улиц отсюда. Сидит ли Майк сейчас вообще за столом? Поел ли хоть что-нибудь? Или опять просто валяется поперёк кровати и делает вид, что всё нормально? Раздражение на самого себя начинает неприятно зудеть под кожей. Он что, теперь будет думать о нём, даже сидя здесь? — Ты сейчас дырку в столе прожжёшь, — замечает Джонатан. Уилл моргает. — Ты уже минут пять смотришь в одну точку. — Неправда. Хоппер даже головы не поднимает от тарелки. — Правда. Предатели. Глаза закатываются практически на автомате. Рука тянется за кружкой. Джойс вовремя переводит тему, и за это её правда искренне хочется поблагодарить. Еда заканчивается, как и накопившиеся темы для разговора. Кухня постепенно начинает пустеть. Хоппер первым тяжело поднимается из-за стола, бормоча что-то про телевизор и «нормальный футбол, а не ваши студенческие сопли». Джонатан помогает Джойс убрать часть тарелок, но через пару минут тоже исчезает в дверях комнаты, прихватив кассету из гостиной. В доме становится тише. И только Уилл остаётся сидеть на кухне. Локоть подпирает стол, взгляд лениво скользит по дождевым каплям на окне. Кажется, погода снова окончательно испортилась. Хотя чего ещё ожидать от поздней осени? Зато дома тепло и уютно. Лампочки периодически моргают от разбушевавшегося за окном ветра. Тело напрягается практически инстинктивно и Уилл с досадой ловит себя на этом. Хорошо, что шум воды из под крана не даёт окончательно утонуть в рефлексии. Он приятно заземляет ровно до тех пор, пока Джойс не заканчивает с посудой. Шаги слышатся раньше, чем Уилл успевает поднять голову. Мать ставит перед ним тарелку. Тыквенный пирог. Большой кусок со взбитыми сливками. — Мам, я сейчас лопну. — А это не тебе. Сердце понимает быстрее. — Мам, — глаза закатываются сами собой, пытаясь отогнать навязчивую мысль. — Что? Джойс начинает вытирать руки полотенцем с таким видом, будто вообще ничего особенного не говорит. — Человек сидит один в День благодарения. — Он не ребёнок. — А ты? Уилл открывает рот. И закрывает обратно. Потому что это нечестный вопрос. Мама подходит ближе и мягко поправляет сползший с его плеч плед. Совсем как в детстве. — Уилл, — голос становится тише, — иногда людям очень важно, чтобы кто-то просто пришёл. В груди неприятно сжимается. Перед глазами снова всплывает Майк. Уставший и растерянный он молча сидит в темном доме даже без возможности уехать обратно. Тяжёлый вздох вырывается из груди. — Это выглядит жалко. — Что именно? — То, как быстро я готов сорваться к нему, — правда обжигает кончик языка. Скрывать нет смысла, но от этого только хуже. Джойс смотрит несколько секунд. Очень по-матерински спокойно. — Милый, — она касается его плеча, — любить людей не может быть жалко. Горло тут же предательски сжимается. Уилл тихо усмехается и трёт лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться от самого себя. Слишком ранимого и преданного себя. Совершенного беззащитного перед собственными чувствами. — Ты специально говоришь такие вещи? — Да. — Ужасная женщина. — Знаю. Она вкладывает тарелку ему в руки раньше, чем он успевает снова начать спорить. Аккуратно отрезанный ярко-оранжевый треугольник пахнет корицей. По ладоням проходится тепло. — Иди, пока пирог не остыл. Уилл смотрит на неё ещё пару секунд. Потом всё-таки встаёт. Про себя тихо ужасаясь мысли о том, что даже если машина не заведётся, он пойдёт пешком. Дом Уилеров встречает тишиной. Не той уютной вечерней, а пустой. Свет горит только на кухне. Сквозь занавески виден одинокий тёплый жёлтый прямоугольник. Уилл сидит в машине ещё несколько секунд, пытаясь придумать речь. Времени на это совсем нет. Машина скорее всего уже привлекла достаточно внимания. Собственная нервозность раздражает. Можно просто сунуть пирог в руки и уехать. Вообще не обязательно заходить внутрь. Не обязательно снова оказываться с Майком наедине после всего, что между ними происходило последние недели. После этих взглядов, случайных прикосновений, после машины. После того, как тело Уилла вообще перестало нормально реагировать на этого человека, кидая своего хозяина из состояния легчайшей окрылённости до полнейшего отчаяния. Дверь дома внезапно открывается раньше, чем Уилл успевает додумать. Майк выходит на крыльцо без куртки, в одной тёмной футболке и серых спортивных штанах. Волосы влажные после душа и вьются сильнее обычного, распадаясь мелкими тонкими кудряшками. Одной рукой он придерживает входную дверь, чтобы та не захлопнулась (после всего произошедшего родители Уилера сошли с ума по безопасности). В тёплом свете лампы из коридора Майк выглядит одновременно сонным, домашним и до невозможности красивым. Свет мягко ложится на шею, ключицы, тонкие запястья. И это уже выглядит как достаточно весомая причина, чтобы развернуться и уехать. Но вместо этого Уилл просто приклеивается к водительскому креслу, стараясь рассмотреть как, сначала Майк щурится в темноту, а потом узнаёт машину и заметно замирает. Даже с такого расстояния видно, как меняется его лицо. Воздух застревает в лёгких. — Ты серьёзно вернулся? — слышится сквозь дождь. И Уилл чувствует, как внутри всё моментально становится вязким. Он выбирается из машины, всеми силами стараясь идти не слишком быстро. — Нет, это мой злой близнец. Майк спускается на ступеньку ниже. Босиком. Смеётся так по-дурацки открыто, что хочется слушать вечно. За что всё это? Уилл поднимается на крыльцо и суёт в руки тарелку прежде, чем успевает вообще сказать, зачем вернулся. — Мама заставила привезти. — А ты, конечно, сопротивлялся до последнего, — сначала Уилер смотрит в тарелку, потом поднимает ребячески-хитрый взгляд на Уилла. — Естественно, — все силы уходят на то, чтобы голос звучал как можно ровнее. — Спасибо, — звучит неожиданно тихо. И снова внутри всё сжимается от этого проклятого голоса, слишком голой и честной уязвимости в нём. В какой момент они опустили эту стену? — Ты собираешься держать меня под дождём? — А. Да. Точно. Уилер отходит в сторону, пропуская пройти внутрь. Кажется, всё идёт не по плану. Особенно, когда ноги сами переступают порог. Уилл Байерс, ты слабак. В доме привычно пахнет деревом, стиральным порошком и чем-то сладким. Вероятно, приторные духи Карен пропитали прихожую. Тишина внутри ощущается ещё сильнее, чем снаружи. Нет ни голоса мистера Уилера, ни телевизора, который он смотрит целыми днями, ни быстрых шагов Холли или мамы Майка на кухне. Только они вдвоём. Уилл медленно снимает куртку. Майк подаёт ему вешалку. Пальцы соприкасаются лишь на миг, а внутри будто сразу завывают сирены. Кроме них никого. — Родителей правда нет? — вопрос вылетает слишком быстро и остаётся только молиться, что он не прозвучал нервно. — Ага, — Майк закрывает дверь с громким хлопком замков. — До завтра. Опять это чувство в животе. И почему от этих двух слов тело реагирует так, будто его одновременно толкнули в пропасть и осторожно поймали? Они поднимаются наверх молча. На лестнице темно, но Уилл идёт достаточно уверенно. Слишком хорошо он знает этот дом. Помнит, какие ступеньки скрипят, сколько шагов по коридору до комнаты Майка, как пахнет комната Майка. Шаг на секунду сбивается. Когда Уилл поднимает взгляд вдох застревает в горле. Комната встречает его, как самого настоящего старого друга, который не заглядывал уже примерно целую вечность. Нос хватает знакомый запах, которым пахло бельё на кровати и домашний Майк из прошлого. Привычный полумрак слабо освещается тусклым светом разноцветных диодов гирлянды. Раньше её, кстати, не было. Уилер ставит пирог на стол и проводит рукой по влажным волосам. Уилл честно старается игнорировать. Не получается. Взгляд быстро проходится по долговязой худой фигуре, на секунду задерживаясь на руках, и шее. Обещая себе, обязательно запомнить. Что-то с шумом врезается в окно. Байерс подходит ближе. На улице начинается самый настоящий шторм. — Ты можешь остаться, если хочешь. А. Фраза, как бы брошенная случайно, остаётся на какое-то время между ними. Уилл буквально чувствует, как инородно и странно она звучит спустя время. То, что раньше казалось обыденностью, сейчас буквально сжимает сердце. Нет. Не после всего, что было за последнее время. Затылок чувствует чужой взгляд. Майк смотрит слишком выжидающе. Словно он знал, как это будет звучать, и всё равно сказал. — Ну… не сейчас, — голос наконец объявляет капитуляцию. — В смысле сегодня. Позже. Или вообще. Не знаю. Он говорит сумбурно, но при этом всё ещё звучит слишком спокойно для парня, который только что предложил другому парню остаться на ночь в своём доме. Пустом доме. Парню, на которого он откровенно пялится везде, где бы они не встретились. Окей. Теперь Уилл понимает. Майк правда не чувствует опасности. Он как ребёнок, который осторожно суёт пальцы к огню, потому что тот красивый. Для него всё это сейчас выглядит просто. Будто самое страшное уже позади. Шуршит одеяло. Байерс отворачивается от окна. Майк сидит на краю кровати, продолжая смотреть. Опять. Надо было запретить делать это так ещё в машине. Слишком тепло и открыто. Будто всё идёт как надо. Будто они имеют на это право. — Ты же, — начало вопроса зажёвывается где-то в горле, — не думаешь, что всё так просто? — В смысле? — чужие брови едва заметно хмурятся. Кажется, Уилер искренне не понимает к чему всё идёт. Эта детская наивность просто убивает. Что ж, хорошо. Лёгкие набирают побольше воздуха, будто Уилл готовится прыгать в озеро с вышки. — То, что ты делаешь, тупик. Произносить вслух оказывается больнее, чем думать. Даже, оправдывая слова элементарной логикой. — Я думал ты не против. Для человека, что не задавался подобным вопросом, ответ слишком быстрый. — Не против чего? Минута. Две. Молчание. Попался. Уилер закусывает губу и отводит взгляд. То, как виновато это выглядит со стороны, заставляет всё внутри просто завывать от безысходности. Эгоистичная безответственность, с которой Майк по прежнему подходит ко всему, что хоть как-то касается его жизни и жизни его близких, просто выбивает из под ног землю. — Ты не знаешь о чем говоришь, — голос изо всех сил старается держаться. Уилл просто говорит правду. Сухой факт. Майк и правда понятия не имеет. Только вот подтверждение этого не то что не приносит облегчения, оно почти выворачивает изнутри. — Уилл— Взгляд ловит едва заметное движение, и оно тут же пресекается на корню. Байерс цыкает на него, как на ребёнка. Эта поверхностность уже переходит все границы. Если Майк не хочет пачкаться, задумываясь о последствиях своих желаний, нужно помочь ему разобраться. Даже если это будет стоить полного личного опустошения. Потому что иначе пострадают оба. — Давай подумаем. Не против ли я, — выдерживается короткая пауза, Уилл думает с чего начать, — случайных касаний? — выбирает лёгкое. — Может, объятий? — делает шаг вперёд. — Или, — голос собирается с силами, — поцелуев? Расстояние между ними сокращается в два быстрых шага. Ладонь тянется к чужой шее. Майк дёргается от прикосновения, как от разряда током. Прости, так надо. Пальцы скользят по артерии, почти бережно, чувствуя, как учащается чужой пульс наравне с собственным. Сколько лет он мечтал об этом? Если Майк больше никогда не заговорит с ним, пусть так и будет. Но если он даст надежду, а потом исчезнет, Уилл просто не соберёт себя заново. Второй рукой он кладёт руку Майка к себе на талию. Держит крепко, стараясь не сжимать сильно, но и не позволяя отдёрнуть. Сердце колотится как бешенное. Уилер вытягивается, как струна, хмурит брови, но взгляд не отводит. Слушает. Ещё один вдох. Почти судорожный, как будто последний. — Или может, — ощущение будто Уилл летит в ледяную воду, не зная существует ли дно, — дело зайдёт дальше? В ушах звенит тишина. Оба понимают, о чём речь. Кажется, будто все эти слова беспощадно пачкают расстояние между ними, Уилла, Майка, сам воздух. Грудь сводит долгий, не прекращающийся спазм. — Такая любовь, — последнее слово буквально выплёвывается, — может дать тебе лишь это, — голос хрипит, переходя на шёпот. Уилл знает, как это происходит. Он пробовал. Легче остаться одному. Легче не втягивать во всю эту грязь Майка Уилера, чтобы не брать на себя вину за то, что будет потом. — Вот она реальность, — Уилл ведёт чужую руку под ткань футболки. Тело вздрагивает под пальцами. Кожу прижигает, словно он прикладывает к рёбрам раскалённое железо. Кажется, будто весь воздух за секунду выкачали из лёгких. — Хочешь чтобы я был тихим, удобным и только твоим, пока никто не видит? Чтобы ты никогда не взял мою руку на улице и никогда не рассказал родителям? Взгляд мажет по родному, с годами вытянувшемуся лицу. Хочется стереть с него всю усталость, едва различимую морщинку между бровей, потухший блеск в глазах. Палец Майка проходится по тазовой косточке. И от этого время на секунду останавливается. Уилл шумно втягивает носом воздух. Шея вжимается в плечи. Взгляд напротив смотрит прямо в лицо, отчего в глазах начинают собираться слёзы. Крупные и горькие. — Господи, Уилл, сейчас не пятидесятые, — Майк качает головой. — Soft Cell распались в восемьдесят четвёртом, Меркьюри умер в девяносто первом, — усмешка выходит изломанной, — будешь спорить о том, чего никогда сам не касался? Тело нехотя выбирается из под чужого прикосновения. Долгая дорога и поздний разговор вытянули из него последние силы. Движения выходят нечёткими, будто бы пьяными. Уилл медленно отступает назад. Сбившееся дыхание всё никак не хочет успокаиваться. Место, на котором были чужие руки, предательски жжёт. Хочется спрятаться от взгляда Уилера, от самого себя, от этой комнаты, от "правильных" взрослых слов и решений. Майк молчит, словно наконец-то понял, о чём идёт речь. Согласился со всеми словами и упрёками. Отчего хочется разрыдаться так громко, что можно будет заполнить своим отчаянием весь чёртов дом. Глаза закрываются сами собой не в силах видеть эту комнату. Слишком большое значение она несёт. Слишком давит на грудь с вырывающимся из неё сердцем. Больно и страшно. Темнота не спасает. Ноги чувствуют знакомый с детства ворс ковра. Выученный запах дома Уилеров пробирается под кожу. Почти что родной. И это "почти" ощущается, как кол, что торчит где-то чуть выше солнечного сплетения. Отказываться от того, что ещё даже не случилось слишком тяжело. Будто собственными руками перекрыть себе воздух, чтобы дальше жить без него. Майк всё ещё молчит. Уилл окончательно отчаивается и опускается на пол, откидываясь спиной на кровать. Протягивает ноги. В последний раз, когда он сидел так здесь, они были намного короче. Подумать только, он знает Майка Уилера уже половину собственной жизни. Сейчас это ощущается буквально как приговор. Голова запрокидывается, затылок чувствует мягкий матрас. Хочется выкурить сигарету. Веки слипаются сами собой. Темнота не приносит ожидаемого спокойствия. Наоборот. Нервирует напару с устоявшейся тишиной. Когда глаза открываются, он видит лицо прямо над своим собственным. Конечно, всё как всегда. Майк вечно появляется так, словно его совсем не заботит ни чужое личное пространство, ни комфорт. Ему словно физически нужно, чтобы Уилл его замечал. Чтобы даже когда веки сжимались до разноцветных бликов, он всё ещё был там, где-то в темноте всей этой беспросветной слепоты, как самое настоящее проклятье. Самое страшное, что у него каждый раз получалось. То, насколько легко Уилл всегда разваливался рядом с ним, будто карточный домик, пугало. Будто у него с каждой секундой рядом становилось всё меньше и меньше гордости и собственной воли. Чужой голос звучит хрипло: — Уилл, — от того, как звучит собственное имя, трясутся даже пальцы ног, — я мудак, — улыбка безобразно ломается. В чём-то он, наверное, прав. — Когда ты исчез, думал расшибусь, но найду тебя, — ресницы смаргивают влагу, которая падает на лицо Уилла двумя мелкими каплями. — А когда нашёл, — Майк сглатывает, пытаясь подобрать слова, — просто бросил. Прости. Извинения звенят в ушах ещё пару секунд. Всё вокруг начинает медленно плыть: пол, стены, свет от гирлянды. Слишком неожиданный резкий удар под дых. Как будто Майк залез в его голову и разворошил там всё к чёртовой матери. Лишь бы найти то, что закопано настолько глубоко, что сам Уилл уже не помнил. А он ведь буквально запечатал в себе любую, даже малейшую мысль, о том, что Майк ему что-то должен. Что за "предательство" вообще-то совсем не стыдно хотеть этого простого банального сухого: "Прости". Что происходит дальше, остаётся в голове лишь смазанными вспышками. Звенящий в ушах громкий всхлип, трясущееся тело, чужая мягко тянущая на себя рука, тепло и запах Майка. Проникающий в лёгкие, плотный, такой нужный, не просто до боли, а до целой дыры в сердце. Чувство полной, почти физически ощутимой, оголённости. Мягкий успокаивающий шёпот куда-то в шею, тесно сжимающие руки, укрывающие, собирающие. Последнее, что выхватывает мозг перед отключкой, мерные покачивания из стороны в сторону. То, как его баюкают, словно младенца, мягко поглаживая по голове, отчего собственный голос, ломается ещё громче.

***

Первое, что слышит Уилл — медленное биение чужого сердца. Тело пытается подняться, и становится слышно, как шуршит одеяло. Чужая рука вздрагивает где-то в области собственной поясницы. С осознанием чужих объятий всё вокруг замирает. — Проснулся? — когда Майк подаёт голос, Уилл чувствует ухом, как легко вибрирует чужая грудная клетка. — Вроде того, — хрипит в ответ. Украдкой он оглядывает комнату. Ещё темно. — Не вырывайся сразу, хорошо? В чужих руках тепло. Они обнимают бережно, словно Уилл самое драгоценное и хрупкое, что может быть в мире. Ноги сами поджимаются под себя, сгибаясь в коленках. Чёрные кудри щекочат нос. Рука Майка мягко скользит по спине в тихом успокаивающем жесте, пересчитывая позвонки, из-за чего сердце делает кульбит, падая куда-то в живот. Байерс коротко кивает. — Я тут думал, — слова подбираются неспеша, почти лениво, — это же тебя выселили с общаги за... — Небезопасную атмосферу, — выученная формулировка вылетает изо рта вместе с ещё одним кивком. В этот раз слишком рваным, напуганным тем, что Майк озвучит это сам. Где-то над ухом слышится смешок. — Эй, — Уилл поднимает голову, утыкаясь подбородком Уилеру в грудь. — Прости. Просто звучит, как анекдот. Очень злой и поучительный анекдот, всё правильно. В голове проносятся осколки колючих воспоминаний, из-за чего тело ощутимо сжимается. Чужие руки обнимают сильнее, и Уилл совершенно без задней мысли прижимается ближе, раньше, чем успевает это проконтролировать. Какой позор. Он чувствует, как краснеют уши. Чужие пальцы легко касаются волос. Будто крылья бабочки, они перебирают одну прядь за другой, пуская по телу волны мурашек. Слишком близко. Щёки тоже начинает печь. Сил отстраняться нет. Ладонь Майка легко сжимается у корней, окончательно выбивая все мысли о побеге. Принося, вместо этого желание просто растечься в чужие руки, забыв всё, что он сегодня говорил. — Уилл? Голос тихий. Почти осторожный. Приходится нехотя поднять голову. В комнате тихо. Только гирлянда потрескивает где-то над столом. — Я, — интонация звучит немного взвинчено, — ну, типо, — становится понятно, что в голове у Уилера большая и сложная мысль, формулировать которую слишком сложно. Или волнительно. — Ты, — Байерс решает помочь, проговаривая вместе с ним. — Нет, чёрт если ты повторишь, я сгорю со стыда, — Майк трясёт головой. А Уилла начинает трясти просто. — Короче, ты для меня что-то вроде смысла. Ну, я имею ввиду, типо, во всём, — руки вдруг взметаются вверх и очерчивают большой круг. На какое-то время они остаются висеть в воздухе и становится заметно, как дрожат кончики пальцев. — А то, что ты сказал, ну, про родителей и всякое другое, — взгляд прячется в потолок, — мне, короче, не важно. Когда тебя нет, мне в целом вообще на всё пофиг. Уилер заканчивает с громким неровным выдохом. Но через пару секунд добавляет: — И дело просто не может быть в сексе, придурок, — звучит даже немного обиженно. Всё это время Уилл смотрит на Майка, как будто тот вообще с другой планеты. Там люди, наверное, всегда неловко изъясняются, говоря какие-то невообразимо киношные романтичные фразы, услышать которые он мог только в своих детских фантазиях. Пока он думает об этом, внутри медленно растекается что-то вязкое, тёплое. Отчего немеют даже пальцы на ногах. Байерс утыкается носом в чужую шею, пряча лезущую на лицо улыбку. Майк нервно смеётся, переплетая их ноги, позволяя использовать себя как укрытие. В голову лезет до абсурда счастливая мысль о том, что Дом Уилеров ещё никогда не был для него таким. Таким его. Словно Уилл без разрешения мистера Уилера, его жены, или кого бы то ни было, тоже стал его частью, имеющей абсолютное право просто быть здесь. На втором этаже дома, в котором он уже когда-то раньше чувствовал себя самым важным человеком на планете, когда его тянули за руку, не желая отпускать домой, умоляя остаться на ночь. Только в этот раз его буквально сгребли в охапку, несмотря на все возражения. Точно. Домом для него стал не идеальный фасад и даже не просторный второй этаж. Домом для него окончательно стал Майк Уилер, вечно бледный вздорный избалованный мальчишка с разбитыми коленками и идеально ровными от природы зубами. И ещё никогда Майк Уилер не был таким его Майком Уилером. Пусть на секунду, на две или на целых десять, на вечер Дня Благодарения. Хотя в голове яро крутилась мысль: "Хоть бы на как можно дольше".