Мабиногион Хьюз

От мятной настойки она задремала, всё в той же путанице мыслей и чувств. Снова на двадцать минут. Открыла глаза, попыталась встать - Клэр подскочила на помощь. - Мне надо в туалетную комнату, привести себя в порядок. В кринолине туда было не войти - Клэр полезла под юбку, чтобы его отцепить. Кровь ещё не пришла. Перед выходом из туалетной Оливия поглядела на себя в зеркало. Бледная - но она, кажется, никогда особенно румяная не была. Глаза не безумны... кажется. И не было другого способа обойти проклятье его матери, кроме как женить его на козе, рыбе или дереве. Тогда из цветов трёх деревьев собрали женщину, и вдохнули жизнь, и предъявили ей мужа и супружеский долг перед ним. Женщина эта была прекрасна, и нежна, и благоуханна, и голос её был как аромат цветов, и волосы - как побеги; он её возжелал. Она же возненавидела его за то, что должна, не выбирая, за то, что обещана от сотворения, за то, что между ними было его право, а не их любовь. И она сделала то, что делают женщины век от века, и будут делать, пока им не дают свободы любить и покидать возлюбленных. Оливия держалась руками за столик, всё ещё перед зеркалом. Глаза не стали безумнее, просто - ошеломлённые. Значит, вот как она выглядит, покинув текст... Удивительным образом, стоило тексту вернуться - и она ободрилась. Его не было с понедельника. Текст ввёл её в беду - но когда исчез после злополучного поцелуя, появилось чувство, что она теперь нечиста и её избегает даже собственное безумие. - Накрой для чая в беседке, - сказала она горничной, цепляющей обручи кринолина обратно. - И пригласи туда доктора Моргана. Самой Клэр пришлось усесться на качели недалеко от беседки. Оливии казалось, что теперь девушка знает и так слишком много, так много, что между ними возникла неловкость. - Я сказал матери, что это не только простуда, - почти сразу заявил Морган. - Вот как? - Нервный срыв после того, как вы посетили связанное с покойным мужем место. Чистая правда без лишних деталей. Вам нужен долгий покой, дольше, чем при простуде. И бережное обращение. Нельзя было об этом не предупредить. Она кивнула, поражённая тем, как ловко можно, оказывается, прикрыть словами то, что с ней произошло. - Теперь я вам должен кое-что объяснить. О ваших снах. Это тоже случаеися чаще, чем вы думаете. Сны сами по себе - не болезнь, но страх, который они порождают, превращает многих женщин в ад. - Не болезнь?! - её пальцы побелели на ручке чашки. - Женщина, - мягко сказал Морган, - создана природой, чтобы стать матерью. У вас нет детей, и в вас эта страсть, эта натуральная тяга рано или поздно должна была пробудиться с особой силой. Оливия не понимала ровным счётом ничего. - Месяц назад вы разбирали бумаги мужа. И одновременно - пережили потрясение. Вы упали с лестницы, помните? Тогда ведь примерно и начались ваши сны? - Сначала... грёзы наяву, - краснея, ответила Оливия. - Потом уже сны. Ужасный месяц... Я как будто испортилась, и не могу понять, почему. Морган покачал головой: - Тяга к материнству. Воспоминания о муже её разбередили. А поскольку вы уже знаете, каким вульгарным способом делаются дети, ваш организм взорвался этими видениями, ночью или днём... Она смотрела на него распахнутыми глазами: - Вы уверены? Всё... было... так странно... неправильно... - Потому что в видениях вместо мужа мог оказаться другой мужчина, зверь, волшебное существо? Это нормально. Организм просит ребёнка, вы не замужем, вот он и... чудит. - Это можно вылечить? - Это не надо лечить. Ведите здоровый образ жизни, побольше гуляйте в саду, не переедайте сладкого и острого, старайтесь не перегреваться. Можно добавить прохладные обливания, но правильный режим – важнее. С ним будет легче переносить видения. Они исчезнут - или когда вы выйдете замуж опять, или когда покинете возраст материнства. Но я могу прописать лауданум, некоторые женщины предпочитают лекарства... - Значит, я не... Она выдохнула в смеси стыда и облегчения. - Вы здоровая женщина, столкнувшаяся с тем, что образ жизни и природное назначение разошлись. Мы не животные, мы люди, мы не всегда делаем то, что требует от нас организм. Отнеситесь к этой неприятности, как к... регулярным недомоганиям. Особенно если кошмарны не сами сны, а ваши чувства из-за них. Она снова почти что плакала. - О, доктор... Он молча отпивал свой чай, глядя в сад, давая ей время справиться с лицом и слезами. - Вы очень мне помогли, доктор Морган. - Я рад это слышать. - Могу я теперь попросить вас... задать вам вопрос... - Я готов помочь с чем угодно. С тех пор, как вернулся текст, вопросы теснились в её голове. - Вы могли бы мне передать всё, что вам рассказывал Уильям о Добром Народце и тех развалинах? Самое пугающее, может быть, безумное, тайное... Теперь в изумлении глядел на неё он. - Мне очень нужно, мне нужно... Я всё думаю и думаю о нём, мне так важно стало его понять... - Если вы... уверены... Воспоминания ведь могут провоцировать сны. Потом, это очень тесно связано с Кайрай, а вы сейчас должны лечиться от душевных ран... Гордон всплыл в памяти чем-то тусклым, будто луна за облаком или просветления в плотном и сером облачном покрове. - Мне стало так легче от того, что вы мне рассказали, что как будто и эта рана стала затягиваться, - честно сказала она. - Прошу вас, доктор... Я знаю, что Уильям был со странностями. Я очень хочу хоть немного его понять. Что-то поразило его воображение... И не только его. Зачем-то же охотился Гордон за бумагами мистера Хьюза - и теперь она была почти что уверена, что дело не в чертежах и рассчётах. Морган колебался. Подлил себе чаю, предложил подлить ей. Сделал несколько глотков. И стал рассказывать. О том, как Уильям бродил по Крепости днём и ночью. Да, летними ночами тоже - сбегал из окна своей спальни. Как утверждал, что его научили письменам Тихие Соседи. Как покрывал этими письменами всё вокруг, словно одержимый. Рассказывал, будто в Крепости - вход в Аннун, и надо уметь его открыть, а для этого нужно уметь распознать слова, когда их увидишь. И значит, найти, где увидеть эти слова. И... - Он дошёл в фантазиях до того, что представлял себе связь с дамой из Аннун. С нечеловеческой дамой. Это... в общем, тоже нормально для мальчика, который становится мужчиной, но у Уильяма это принимало болезненные формы. Не знаю, что ещё так распалило его воображение, но он излагал такие подробности встреч, которые в пятнадцать лет мальчик знать не должен. Разве что кто-то позаботился о его просвещении, как в больших городах, но... В деревне это не принято, и к лучшему. Обычный способ просвещения - источник вреда для здоровья, который не только остаётся надолго, но может передаться и дпльше, супруге и потомству. Простите, если я с вами сейчас чересчур откровенен, но я всё же врач, а вы однажды можете стать матерью... Или выйти замуж за кого-то, кто получил дурнейшие из плодов подобного метода. Кажется, Оливия за один разговор с Морганом узнала о стыдных вопросах больше, чем за всю свою жизнь прежде. Включая супружескую. Это было и неловко, и волнующе... безопасно. Врач, почему мистер Хьюз догадывался поговорить с врачом, а ей в голову не пришло? - Мне очень не хватает Уильяма, - сказал доктор, как месяц назад в карете. – Он рассказывал странные вещи, но он был добрым человеком, умным собеседником… Только заблудившимся в своих фантазиях. Если говорить о снах, то мне часто снятся его последние минуты. Это проклятье врача – провожать друзей, когда им приходится покинуть наш мир. - Он так ужасно умер… - А это уже проклятье горных инженеров. Все мы по-своему прокляты. Нам остаётся только уповать на милость Господню. Чтобы, умирая, можно было получить облегчение страданий. Чтобы, провожая друзей, было потом с кем их вспомнить. Чтобы, будучи женщиной, однажды прижать ребёнка к груди. На каждое проклятье есть своя милость. - Разговор с вами, доктор Морган, само по себе как лекарство… - Вам тоже не с кем было обсудить Уильяма? Вдовье горе вдвойне тяжело, когда нести его приходится без поддержки. Оливии стало стыдно, что она не так уж тяжело горевала по мистеру Хьюзу. Часто его вспоминала – да. Его присутствием было пронизано всё в том доме. Но Морган, кажется, страдал сильнее. Она уставилась в чашку, надеясь, что неловкость похожа на грусть. После чая с доктором она разделась и легла в постель. И провалилась в сон до обеда. Тёмный, глубокий – ни одного видения.