На цепи из шелка и крови

Собаки любят друзей и кусают врагов.

Зигмунд Фрейд

***

У смерти есть запах. Об этом не пишут в трактатах придворных философов, отмалчиваются мастера боевых искусств и избегал молвить слух предыдущий император, оберегая невинные уши первенца от суровой правды войны. Со смертью отца Сайлус будучи наследником проклятой крови познал этот запах также хорошо, как аромат жасминового чая в павильоне покойного императора. Сладковатый и приторный этот аромат въедался в одежду и кожу так, что его не могли перебить даже благовония. Но… ему было все равно. Деревня Ао-Ла горела уже третий день подряд и юный принц шел по ее остаткам с тем же безразличием, с каким когда-то прогуливался по императорским садам: неторопливо и размеренно, будто смерть вокруг него была лишь неприятной, но необходимой декорацией на потеху отправившего его на фронт дяди, то бишь нынешнего императора империи Цинь. Единственное, что радовало его в этом проклятом месте это то, что солнце уже давно успело превратиться в кровавое пятно за пеленой густого дыма, благодаря чему его чувствительные к солнечному свету красные глаза не так сильно страдали от яркого сияния, как это было в обычные дни. Хотя некоторый дискомфорт ему пережить все равно пришлось из-за прилипших ко лбу серебристых прядей волос, не от пота, что хуже, а от крови какого-то безумца, решившего напасть на него с топором. Глупец не прожил и минуты. В какой-то момент Сайлус остановился на месте, окидывая скучающим взглядом окружающую разруху из развалин домов, обугленных деревянных балок, торчащих из пепла подобно сломанным ребрам, и трупы… Так много трупов, что солдаты уже устали таскать их все в общую яму. Война не щадила никого. Потому что сама империя Цинь не знала пощады. Обрубивший его «прогулку» своим появлением генерал Ли склонился в почтительном поклоне, доложив емкое: — Ваше высочество, деревня очищена. Выживших почти не осталось. Несколько женщин и детей в плену, но их не много. Как прикажете поступить с телами? А еще в складах… — Сожгите все, — небрежно перебил его Сайлус, разглядывая свои окровавленные перчатки. Нужно будет приказать слугам найти новые. Эти уже испорчены. — Проверьте склады. Если найдете что-то ценное — зерно, металл или оружие, заберите для казны. Остальное уничтожьте. Я не хочу, чтобы это место вдруг стало символом сопротивления для других. Пусть оно станет предупреждением. Генерал Ли снова поклонился, на этот раз ниже, словно пытаясь скрыть выражение своего лица: — Слушаюсь, ваше высочество. Мужчина ушел, отдавая приказы своим людям, а юный всего тринадцати лет отроду принц продолжил свою прогулку по мертвой деревне. Разум его был занят сплошными расчетами: сколько времени займет возвращение в столицу, как отреагирует дядя на успех организованного им похода, какие новые попытки устранения племянника он предпримет следующими. Сайлус привык думать на десять шагов вперед, так как это был единственный способ выжить в мире, где тебя хотят видеть мертвым с того самого дня, как ты родился проклятым. Впереди, у разрушенного колодца, лежало еще одна кучка тел. Обычное зрелище для такого кровавого дня. Сайлус собирался пройти, но краем глаза случайно заметил необычное телодвижение крошечной фигуры в грязной изодранной одежде. Ребенок. Судя по росту, не больше шести-семи лет. Короткие всколоченные черные волосы не давали возможности точно определить его пол. Лицо было измазано грязью и кровью, на щеке виднелся свежий синяк. Маленькие ручки отчаянно цеплялись за остывающее тело, прижимая его к себе как символ последней надежды. Один из стражников, молодой солдат с шрамом на щеке, сократил разделявшее их расстояние и негромко спросил деловитое: — Еще один выживший. Прикончить? Сайлус ответил не сразу. Что-то в этой странной картине не позволяло ему оторвать взгляд. Не сама смерть, ведь ее было достаточно, а упрямое нежелание ребенка признать очевидное. — Подождите. Он подошел ближе, поняв, что ребенком была девочка по тонкости черт ее лица. Что самое странное, девочка не плакала и даже не кричала, просто сидела на земле, прижавшись к остывающему телу и что-то тихо бормотала, склонившись над мертвецом, то ли молясь, то ли проклиная. Сократив расстояние между ними до минимума, он смог услышать обрывки ее спутанной речи: — Папа… папа холодный… надо поесть… тогда согреешься… я принесла лепешку… самую вкусную… мама говорила, что она самая вкусная на свете… В маленькой грязной руке девочка сжимала лепешку, видимо, последнюю оставшуюся еду в кучке пепла, которое когда-то служило ее семье домом. Крошечными пальчиками она пыталась просунуть кусок хлеба в приоткрытый рот покойника, стараясь не причинить тому боль. Что-то странное шевельнулось в груди Сайлуса. Не жалость — эту эмоцию он давно похоронил вместе с отцом. Не сострадание — это было роскошью, которую принц не мог себе позволить. Скорее… интерес охотника, нашедшего необычную дичь. В последние пару дней он запечатлел сотни мертвых тел, слышал вопли умирающих детей и узнал запах горящей плоти — абсолютно все эти зверства оставили его совершенно равнодушным. Но именно вид крестьянской дочери, отказывающейся признать смерть собственного отца пронзенного в живот тяжелым клинком, вызвал странный отклик в той части его души, которую он давно посчитал мертвой. — Что ты делаешь? — спросил он резче чем планировал, останавливаясь рядом с девочкой. — Твой отец давно мертв. Она не ответила, продолжив говорить с трупом: — Ну же… папа… открывай рот… это твоя любимая… помнишь, как ты смеялся, когда я пекла ее в первый раз… и все сгорело… но ты сказал, что это самая вкусная еда… Синие глаза девочки были пусты и безжизненные, глядели на мир вокруг, включая самого наследного принца, без капли какого-либо интереса, если уж не сквозь. Внутри него быстро разрослось раздражение. Сайлус не привык к тому, чтобы его игнорировали. В конце концов по крови он все еще оставался наследником императорского трона, пусть и проклятым. Даже взрослые мужчины склоняли головы в его присутствии, а эта крестьянская девчонка в грязных лохмотьях даже не удостоила его своим взглядом. Не выдержав, мальчишка грубо схватил ее за тонкое запястье, дергая вверх: — Я спросил, что ты делаешь. Лепешка выпала из маленьких пальцев на землю, погружаясь в лужу крови и грязи. Девочка замерла, глядя на испачканный хлеб долгим, невидящим взглядом. Несколько протяжных секунд она просто смотрела в пространство перед собой, не двигаясь и не дыша, а потом медленно, очень медленно, подняла голову и посмотрела прямо на Сайлуса. Крик, вырвавшийся из ее горла, был больше похож на рык раненого зверя, чем на детский визг. С неожиданной для такого маленького тельца прытью она за один рывок бросилась вверх, отчего, не ожидавший подобной реакции, Сайлус рефлекторно отшатнулся назад, выставляя перед собой руку, в которую та тут же вцепилась. Маленькие детские зубы впились в его предплечье с такой силой, что он почувствовал, как прорвалась кожа и по руке потекла кровь, промачивая разорванный рукав. Сайлус вскрикнул больше от изумления, чем от настоящей боли, и попытался оттолкнуть сошедшую с ума девчонку, но она вцепилась в него мертвой хваткой, руками пытаясь добраться до его лица, глаз и горла. — Ваше высочество! — одновременно выхватили свои мечи Люк и Киран, бросаясь на помощь, пока другая часть стражи растерялись, застыв на своих местах. — Стойте! — поднял свободную руку принц, останавливая их. А все потому что он был… заворожен. Ее безумным лицом, упрямством отказывающейся разжиматься челюсти, яростными слезами, которые вдруг хлынули из синих глаз горячими потоками, оставляя на грязных щеках чистые дорожки. Сайлус вдруг вспомнил, что когда отец еще был жив, то после долгих уговоров и просьб единственного сына пообещал подарить ему щенка к следующему дню рождения. Не успел. Через месяц император умер при весьма загадочных обстоятельствах: яд обнаружили в вине, но убийцу так и не нашли, хотя все знали, кто стоит за всем этим. Дядя занял опустевший трон в тот же год, отобрав у Сайлуса не только отца, но и все то, что делало его ребенком. Детство наследного принца закончилось в тот день, когда он понял, что понятие абсолютной щенячьей преданности этому миру неведомо. Но теперь он, кажется, нашел ее. Ту самую собачью преданность, что не купить золотом и не приказать силой. Маленькая крестьянская девочка обнимала труп своего отца с такой отчаянной верностью, что готова была растерзать любого, кто посмеет потревожить их последние мгновения вместе. — Хватит, — тихо обронил Сайлус, пытаясь установить зрительный контакт. Девочка не послушала и продолжала кусать, вгоняя зубы поглубже, даже издав приглушенное рычание, когда он попытался сместить хватку. Сайлус вздохнул, раздумывая о том, что технически, он все еще мог ударить ее, выбить зубы одним движением или приказать стражникам избавиться от нее прямо здесь и сейчас. Но вместо всего этого он аккуратно поймал ее маленькие запястья одной рукой и силой разжал ее челюсти. Она извивалась, пытаясь вырваться, но против взрослого, пусть и юного, мужчины не имела ни единого шанса. Высвободив окровавленную руку, Сайлус притянул сопротивляющуюся тушку к себе и впритык прижал к своей груди, игнорируя удары крошечных кулачков по ребрам. — Хватит, — повторил он громче, но не злобно, а… с той лаской, с какой обращался лишь к своему бывавшему упрямым коню. — Твой отец мертв и ты не сможешь это изменить, как бы ни пыталась. Мертвые не восстают. — Пусти! — впервые заговорила она, ломая голос. — Пусти меня! Он голоден! Ему нужно поесть и тогда он проснется! Я должна… я должна накормить его… мама говорила… я должна… Сайлус развернул ее к себе лицом, заставляя посмотреть себе в глаза. — Он мертв, — четко и медленно произнес, объясняя непреложную истину. — И еда мертвым не нужна, потому что как бы мы не хотели обратного, они не вернутся на свет. Но ты жива. И ты пойдешь со мной. Девочка задергалась сильнее, поняв, к чему он ведет: — Нет! Не уйду! Я останусь с папой! Я не брошу его! Я… — У тебя нет выбора, — с легким смешком перебил ее Сайлус и одним резким движением взял ее на руки словно мешок риса. Девочка была до безобразия легкой, истощенная голодом, из-за которого восстала деревня, и тяготами войны, пришедшей за протест ее жителей. Но империя была полна таких осиротевших детей. Каждая затеянная новым императором война и каждое вспыхивающее по всему царству восстание оставляли тысячи таких маленьких трагедий. Но кое-что в ней он хотел эгоистично забрать себе. — Вы уверены, ваше высочество? — обычно веселое лицо Люка теперь было полно серьезного беспокойства. — Она же… всего лишь крестьянка. Более того — дочь мятежников. Если генерал Ли узнает… Сайлус усмехнулся, пользуясь тем, что девочка в его объятиях наконец затихла, обессилев от борьбы. — Маленькая, вредная, кусачая, но преданная, — перечислил он все ее качества словно описывал породу охотничьей собаки. — Идеальный щенок, ты не находишь, Люк? Люк и Киран неловко переглянулись друг с другом, явно не понимая логики принца, но не посмели возразить вслух, что уж говорить о другой части стражи. До своего черного коня Сайлус добрался уже в более спокойном молчании, остановившись у стремени, когда девочка вдруг подняла голову и уставилась на него с такой глухой безнадежностью, что даже его каменное сердце невольно дрогнуло. — Ты… — начала она глухим, осипшим от плача голосом. — …ты собираешься сделать со мной то же самое, что твои солдаты делали с моей мамой? Значит, она видела что произошло с женщинами и девушками Ао-Ла... Имперские солдаты не щадили никого, ведь война оставалась войной и нечеловеческая жестокость была частью подавления всех восстаний. Конечно, прямых приказов он не отдавал, но и не останавливал, видя в этом еще один эффективный способ по слому сопротивления простого народа. Но в глазах ребенка не было страха. Только смиренное ожидание очередного ужаса, ведь она давно была готова к боли как к факту своего существования. Это вызвало в нем уже знакомый всплеск раздражения. Он совсем не хотел, чтобы его щенок оказался сломлен тяготами этой глупой войны. Ему нужна была та ярость, что заставила ее укусить его, а не покорность изнасилованной рабыни. — Нет, — сказал Сайлус ровно, усаживая ее на седло перед собой. Девочка была такой маленькой, что почти утонула в складках его плаща, в который он завернул ее. — Ты мой щенок. А щенков не трогают. Их дрессируют. Он не знал, поняла ли она разницу, но напряжение в маленьком теле слегка спало, хотя она все еще дрожала от холода, страха и горя за свою жизнь. Сайлус устроил ее поудобнее, одной рукой придерживая ее за талию, а другой взявшись за поводья. — Как тебя зовут? — спросил он, трогая коня. Долгое молчание и упрямое пыхтение с попыткой прикинуться глухой и немой. Такой неоднозначный ответ принц оценил по достоинству и снисходительно хлопнул ее по макушке: — Молчишь? Что ж, тогда я сам выберу тебе имя, пока не скажешь свое. С сегодняшнего дня ты больше не крестьянка из Ао-Ла. Ты моя. Моя Кикс. Поняла? В этом вопросе ее ответ был ему не нужен, поэтому Сайлус спокойно направил коня прочь от горящей деревни, поля битвы, смерти и разрушения, которые он сам же и принес в это место, но даже не потрудился одарить прощальным взглядом. Прошлое было мертво, как и все, кто остался в этой деревне. Но будущее сидело у него на руках, пахло дымом и кровью, и яростно ненавидело его всем своим существом. Ведь однажды эта маленькая девочка станет самым опасным оружием в его арсенале. Однажды она возжелает убить за него и умереть за него. Будет любить его той же страстной преданностью, с которой сейчас его так яро ненавидела. Ему просто нужно было немного времени.