Под кодовым названием.

Лунная в День всех влюблённых напоминала злую пародию, занесённую снежной бурей, которая тут же превращалась в чёрную, пахнущую кровью жижу под ногами. Улицы, обычно откровенно враждебные и пустынные, теперь кишели жалкими попытками праздника: выцветшие красные лоскутки на дверях забегаловок, уличные торговцы с покрывшимися изморозью увядшими цветами, размазанными по лужам сердечками на криво повешенных растяжках. Весь этот наигранный пафос, позаимствованный из сияющей, недосягаемой Солнечной, здесь, среди грязи, ржавых балок и вечного полумрака, выглядел особенно цинично и уродливо. Казалось, сама Лунная, с её скрипучими трубами и вечно плачущим небом, глумится над самой идеей нежности. Киллер ненавидел этот день. Ненавидел толкотню, раздражающие улыбки на обычно хмурых лицах, слащавый запах дешёвых конфет, смешанный с привычными ароматами сырости, махорки и окисленного металла. Сегодня он вышел из своей квартиры позже обычного, подсознательно оттягивая момент, когда придётся влиться в этот поток фальшивого веселья. Ему казалось, что даже воздух сегодня гуще, липче, им труднее дышать. Каждый вскрик, каждый смех отдавался в висках тупым, неприятным эхом. Глупость. Такая подозрительная, но свойственная всем существам глупость. Он шёл, засунув руки глубоко в карманы потрёпанной куртки, воротник которой был поднят до ушей, стараясь смотреть себе под ноги, а не на окружающую его декорацию дешёвого счастья. Цель у него была простая — добраться до тихого, не самого людного кафе на окраине района, где можно было бы просто пересидеть этот день, уткнувшись в стакан чего-нибудь крепкого. Но даже сквозь нарочитую отстранённость, сквозь барьер собственного раздражения, мысли упрямо возвращались к одному и тому же. К Нэйту. К чёртову Нэйту, который своим существованием в последние месяцы нарушил все внутренние ритмы Киллера, вогнал в его жизнь хаос и при этом странным образом принёс в неё что-то вроде… ориентира. Точки отсчёта. Тик-так. До взрыва остается пара минут. Отсчёт пошёл с того сам ого дня, как Килл впервые его увидел. Внутри всё сжалось. Ирод. Он ловил себя на том, что мысленно прикидывает: а что Нэйт думает обо всей этой мишуре? Наверняка счёл бы её примитивной и глупой, предметом для язвительного анализа и последующего уничтожения сарказмом. Или… Или нет? Вспоминались редкие моменты, когда та вечная, насмешливая ухмылка слетала с его лица, оставляя на миг что-то неуловимо иное — усталость, задумчивость, а однажды, в темноте на крыше, — щемящую, почти детскую уязвимость в бирюзовых глазах. Мысль о том, что Нэйт может быть в чём-то уязвим, по-прежнему казалась абсурдной и пугающей. Но она жила где-то внутри, тёплым, тревожным комком. С одной стороны, это же Нэйт. Он не может быть уязвимым. С другой стороны — это всё ещё Нэйт. И он может быть любым. Олицитворение хаоса и безумия. Смерть и спасение в одном лице, искаженным ухмылкой. Погружённый в эти противоречивые размышления, Киллер почти на автомате свернул в знакомый подъезд, ведущий к чёрному ходу того самого кафе, и тут его пальцы, копошащиеся в кармане в поисках сигарет, наткнулись на неожиданный предмет. Небольшой, плотный конверт из грубой, шершавой бумаги, словно вырванной из старого инженерного блокнота. На нём не было ни единой надписи, ни метки, ни следа клея — только идеально ровные сгибы и в левом нижнем углу, оттиснутый чем-то острым, едва заметный, но до боли знакомый знак: схематичное, геометричное изображение паука, состоящее из прямых линий и шестерёнок. Сердце Киллера сделало один тяжёлый, гулкий удар, отозвавшись эхом где-то в основании горла. Всё внутреннее бормотание, всё раздражение на окружающий мир мгновенно смолкло, уступив место пристальному, выжженному тишиной вниманию. Он замер в полумраке подъезда, в стороне от потока людей, и медленно, осторожно, извлёк содержимое. Это не была открытка. Это был чертёж. Не фотокопия, а оригинал, выполненный чёрной тушью на листе качественной ватмановской бумаги. Линии — идеально точные, выверенные, проведённые уверенной рукой. Ни одной помарки, ни одного колебания. Перед ним лежала подробная схема компактного метательного устройства — нечто среднее между арбалетом и механической пращой, где каждая пружина, каждый штифт, каждый рычаг были прорисованы, пронумерованы и снабжены выносками с техническими характеристиками: усилие натяжения, угол вылета, расчётная траектория, поправка на сопротивление воздуха. Это была не игрушка. Это было смертоносное, изящное инженерное произведение, застывшее на бумаге в ожидании воплощения в металле. В правом нижнем углу чертежа, там, где инженер обычно ставит подпись и дату, была та же самая гравировка, что и на серебряном кольце, всё время давившем своим весом на палец Киллера, — стилизованная мишень. А под ней, тем же твёрдым, безошибочным почерком, что выводил когда-то угрозы на разбитых зеркалах, стояло всего несколько строк: «Традиция предписывает обмениваться в этот день графическими изображениями мышечного органа, именуемого «сердце», сопровождая их вербальными конструкциями сомнительной поэтической ценности. Я считаю данную практику иррациональной и сентиментальной. Гораздо более честным и содержательным мне видится обмен идеей. Идеей устройства, способного с двадцати пяти шагов гарантированно поразить центр мишени диаметром три сантиметра. И, при должной сноровке стрелка, — остановить биение самого что ни на есть настоящего сердца. Считай это приглашением к совместной проектной деятельности. Или просто логичным следствием твоего вкуса к осязаемым аргументам. N.» Киллер прочёл текст раз, потом ещё, медленно, впитывая каждое слово. В груди что-то оборвалось и полетело вниз, оставляя за собой странную, лёгкую пустоту, которая тут же начала заполняться чем-то горячим и плотным. Не сентиментальностью. Нет. Это было что-то иное. Глубокое, почти физическое понимание. Это был кристально чистый, лишённый всего лишнего язык, на котором с ним говорили. Язык расчётов, стали, потенциальной смертоносности и скрытой за всем этим чудовищной… заботы? Признания? Извращённого, абсолютно точно понятного только им самим способа сказать что-то важное. Он стоял так, кажется, несколько минут, не замечая ни промозглого холода, ни доносящегося с улицы гама. Пальцы его сами собой скользили по точным линиям чертежа, будто ощупывая невидимые детали, мысленно собирая механизм. Он видел, где можно было бы добавить предохранитель, как усилить рычаг, заметил изящный, но рискованный момент в системе спуска. Его собственный ум, привыкший к грубой силе и простым решениям, с неожиданной лёгкостью включился в эту сложную головоломку, предложенную ему как вызов. Вызов, который он, чёрт возьми, принимал. Весь остаток дня чертёж прожигал его насквозь. Он не пошёл в кафе. Вместо этого он отправился в свою квартиру, раскидал по столу бумаги, инструменты, нашёл завалявшийся карандаш и старый блокнот с расчётами по ставкам. И начал работать. Не как получатель подарка, а как соавтор. Как инженер, нашедший изъян в работе коллеги. Он не «исправлял» чертёж Нэйта — он вступал с ним в диалог. Цифры, формулы, эскизы боковых видов — всё это ложилось на поля и оборота листа его нервным, угловатым почерком, контрастирующим с каллиграфической точностью оригинала. Он предлагал альтернативы, отмечал точки возможного стресса, рассчитывал варианты с другими материалами. Это была не критика. Это был ответ. Единственный возможный ответ, который он мог дать. Когда стемнело окончательно и Лунная погрузилась в свой привычный, недобрый ночной сумрак, Киллер встал из-за стола. Он свернул чертёж вместе со своими заметками в плотную трубку, перетянул её обычной бечёвкой и, не раздумывая, направился туда, где, как он почти наверняка знал, можно будет найти Нэйта. Не в кафе, не в борделе Исы, а в подвальном помещении старого цеха на отшибе, которое тот в шутку называл «лабораторией» и куда почти никто не решался соваться. Дверь, как он и ожидал, была не заперта. Он толкнул её плечом, и тяжёлое полотно, скрипя, отъехало в сторону. Воздух внутри был густым, насыщенным запахами машинного масла, озона, горячего металла и чего-то химически-сладкого. В центре помещения, заваленного столами с приборами, станками и странными агрегатами, под светом единственной мощной лампы, склонился над верстаком Нэйт. На нём была старая, запачканная темными пятнами рабочая роба, рукава засучены до локтей, обнажая бледную кожу, перечерченную тонкими серебристыми шрамами и свежими царапинами. В руках он с хирургической концентрацией держал крошечную шестерёнку, которую с помощью лупы вмонтировал в сложный механизм, отдалённо напоминающий сердце какого-то фантастического насекомого. Он не обернулся на звук открывающейся двери, но напряжение в его спине, в сцепленных пальцах выдало, что он давно заметил присутствие. Его аура, которую Киллер научился чувствовать кожей — колючая, плотная, вибрирующая скрытой энергией, — сгустилась на мгновение, а затем, будто сделав над собой усилие, слегка рассеялась. — Заблудился, уродец? — прозвучал голос Нэйта, ровный, без обычной насмешливой нотки, даже не отрываясь от работы. — Или в гей-клубе сегодня скучно? — Твой чертёж, — начал Киллер, переступая порог и позволяя двери захлопнуться за его спиной с глухим стуком. Голос его звучал хрипло от долгого молчания. — Твой чертёж — самонадеянная халтура. Только тогда Нэйт замер. Медленно, с преувеличенной театральностью, он отложил пинцет с шестерёнкой, отодвинул лупу и повернулся на табурете. Его лицо было освещено снизу резким светом лампы, отчего глубоко лежащие глаза тонули в тенях, а скулы казались ещё острее. В них горел привычный бирюзовый холод, но в глубине, в самых зрачках, теплился крошечный, вопрошающий огонёк. — О-хо, — протянул он, и уголок его рта дрогнул, намечая улыбку. — Просвети. Учёный свет. Киллер шагнул вперёд, вырвав из-за пояса свёрток. Он швырнул его на верстак так, что тот с глухим стуком приземлился среди инструментов. — Пружинная тяга в узле Б7 рассчитана на идеальные условия, — выдавил Киллер, подходя ближе и тыча пальцем в невидимый на свёрнутом листе участок. — Любая влага, перепад температуры — и её клинит. Я пересчитал. И система балансировки — слишком чувствительная. Лёгкий ветерок, и вся твоя «гарантированная» траектория к чёрту. Вот. Он развернул бумагу своим грубым движением, обнажив испещрённые пометками поля. Собственные его расчёты лежали рядом с идеальными линиями Нэйта, как варварские руны рядом с латинской вязью — грубые, угловатые, но неоспоримо верные по сути. Нэйт наклонился. Его длинные, гибкие пальцы с застывшими в суставах каплями засохшего машинного масла коснулись бумаги, но не его линий, а линий Киллера. Он скользнул взглядом по цифрам, по эскизам, по формулам. Молчание повисло в воздухе, густое и тяжёлое, нарушаемое только тихим гудением трансформатора где-то в углу. Киллер видел, как по лицу Нэйта пробегают тени мыслей, быстрые, как вспышки. Видел, как скулы напряглись, как глаза, пробежав по последней формуле, на миг широко распахнулись, отразив не удивление, а… ошеломлённое признание. Глубокое, бездонное понимание того, что его, Нэйта чей ум считал себя недосягаемым, поняли. Не просто приняли вызов, а подхватили его и бросили ответный, на том же, сложнейшем языке. Улыбка окончательно слетела с его лица. Осталась лишь голая, обнажённая интенсивность. Он поднял глаза на Киллера. Бирюзовый свет в них будто потускнел, уступив место чему-то более тёмному, более человечному. — Ты… — начал он, и голос его, всегда такой уверенный, дрогнул, став тише, почти шёпотом. — Ты пересчитал модуль для сплава А-24. — Он тут не подходит, — отрезал Киллер, не отводя взгляда. — Слишком хрупкий на излом. Нужно либо менять геометрию рычага, как я показал, либо брать сталь другой марки. Дороже, но надёжнее. Нэйт не ответил. Он просто смотрел. Смотрел на Киллера так, будто видел его впервые. Видел не назойливого уродца, не объект для манипуляций или источник раздражения, а равного. Соавтора. Ту самую редкую точку в хаотичном мироздании, которая резонировала с его собственной частотой. Его пальцы сжали край бумаги, слегка смяв её. И тогда в его глазах, в этих бездонных, меняющих цвет глазах, произошла едва уловимая, но тотальная перемена. Бирюзовый свет погас, растворился, и из глубины, медленно, как восходящее светило из-за горизонта, всплыл мягкий, тёплый, сиреневый оттенок. Цвет искренности. Цвет той самой уязвимости, которую он показывал лишь раз в жизни, на крыше, под дождём. Весь его обычно собранный, поджарый, как пружина, корпус, будто лишился внутреннего стержня. Он сделал один короткий, порывистый шаг вперёд, закрывая расстояние между ними. Не для того чтобы ударить. Не для того чтобы схватить за горло. Его руки взметнулись вверх, но не сжались в кулаки — они впились пальцами в волосы Киллера, жёстко, почти болезненно, притягивая его лицо к своему. Их губы столкнулись не в поцелуе, а в борьбе. Это был акт агрессии, отчаяния, немого, яростного диалога, в котором не было места словам. Нэйт кусал его губу, не давая отступить, впивался в него, будто пытаясь вобрать в себя, присвоить, растворить. В этом не было нежности из открыток. Это было землетрясение. Это было признание, вырванное с корнем из самой тёмной, самой охраняемой глубины. Это было «я тебя ненавижу» и «никто, кроме тебя» одновременно, сплавленные в одном жгучем, солёном на вкус контакте. Киллер ответил тем же. Его руки обхватили узкую талию Нэйта под грубой робой, прижимая того к себе с силой, от которой хрустнули кости. Он отвечал на укус укусом, на давление — давлением, впиваясь в него так, будто хотел оставить следы не только на губах, но и на душе. Они стояли так посреди хаоса проводов и металла, два сгустка ярости, боли и невысказанного понимания, превращающегося в нечто иное, куда более страшное и необратимое. Когда они наконец разъединились — не отпуская друг друга, а лишь отодвинувшись на дюйм, чтобы перевести дух, — воздух между ними трещал от статики. Губы Нэйта были распухшими, с крошечной капелькой крови в углу, которую он тут же слизал кончиком языка, не сводя бирюзовых, огромных и беззащитных глаз с Киллера. На его щеках горел румянец, которого Киллер никогда раньше не видел. — Практично, — выдохнул Нэйт, и его голос был хриплым, сломанным. Больше не было насмешки. Была лишь констатация факта, тяжёлая, как свинец. — Логично, — хрипло парировал Киллер, чувствуя, как его собственные губы горят. Они не сказали больше ничего. Слова были бы оскорблением, профанацией того, что только что произошло. Вместо этого Нэйт наклонился вперёд, прижав лоб ко лбу Киллера, закрыв глаза. Его дыхание, сбивчивое и горячее, смешалось с дыханием Киллера. А на верстаке рядом, освещённые ярким светом лампы, лежали два чертежа — идеальный и исправленный — сливаясь в один проект. Проект устройства, проекта их странной, уродливой, абсолютно их войны, которая незаметно, без всяких дурацких открыток, превратилась во что-то иное. Во что-то, что не нуждалось в названии. Тишина, наступившая после яростного столкновения, была густой и звонкой, как воздух после грозы. Они стояли, всё ещё прижатые лбами друг к другу, дыхание медленно выравниваясь, но напряжение между ними никуда не делось — оно лишь сменило полярность, перейдя из фазы взрыва в тлеющее, обжигающее тепло. Нэйт первым отстранился, но не ушёл. Его глаза, всё ещё огромные и непривычно открытые, скользнули по лицу Киллера, к губам, потом снова встретились с его взглядом. Он резко, почти отрывисто провёл тыльной стороной ладони по своим губам, стирая следы, но не боль — та осталась, тёплым, пульсирующим напоминанием под кожей. — Практично, — повторил он шёпотом, но теперь в его голосе проскользнул знакомый, острый как бритва, оттенок. — Но чертовски неудобно. Верстак мешает. И, не дав Киллеру сообразить, что это значит, Нэйт резко толкнул его в грудь. Удар не был сильным, но неожиданным. Киллер отшатнулся на шаг, спина его упёрлась в край тяжёлого металлического стола, уставленного приборами. — Ты что, обалдел? — вырвалось у Киллера, но в его голосе не было злости, только нарастающее возбуждение, ответ на вызов. — Думал, — Нэйт сделал шаг вперёд, и его взгляд снова стал оценивающим, хищным, хотя сиреневый отсвет в глубине радужки никуда не делся, — что ты хоть тут не будешь стоять как столб. Оказывается, ошибся. Его рука взметнулась, не для поцелуя, а для захвата. Пальцы вцепились в воротник куртки Киллера, пытаясь затянуть его в очередное столкновение. Но Киллер был готов. Он перехватил запястье Нэйта, резко вывернул его, используя инерцию самого Нэйта, и прижал его руку к столу за спиной. Металл зазвенел от удара. — Сам как ржавый гвоздь, — прошипел Киллер в сантиметре от его лица, чувствуя, как под пальцами бьётся быстрый пульс. — Весь из себя гений, а поставить удар не можешь. Техника — говно. Нэйт фыркнул, и в этом звуке смешались ярость и какое-то дикое веселье. Он не стал вырываться. Вместо этого он свободной рукой ухватился за пояс Киллера, резко дёрнул на себя, одновременно подставив ногу. Киллер потерял равновесие и рухнул на него, и они оба, сплетясь в грубом, неуклюжем объятии, с грохотом повалились на покрытый маслянистыми пятнами бетонный пол. Пыль взметнулась столбом. Оказавшись сверху, Киллер попытался зажать Нэйта, но тот извивался, как угорь, брыкаясь и пытаясь ударить коленом в бок. Они катались по грязному полу, больше напоминая двух дерущихся подростков, чем двух опасных нечистей. Никакого изящества, только грубая сила, одышка и сбитое дыхание. Киллеру удалось прижать плечо Нэйта к полу, но тот тут же вцепился ему в волосы, дёрнув так, что в глазах потемнело. — Сдаёшься, урод? — выдохнул Нэйт, его лицо было размазано грязью, а сиреневые глаза горели ликующим, безумным огнём. — Иди ты, — прохрипел Киллер и, собрав последние силы, перекатился, меняясь с ним местами. Их борьба замерла на мгновение в пат-позиции, оба тяжело дышали, прижатые друг к другу от пота, грязи и пыли. И в этот момент Нэйт, вместо того чтобы продолжать драку, резко поднял голову и снова притянул к себе Киллера. На этот раз поцелуй был не таким отчаянным, но не менее требовательным. Он был о захвате, о владении, о немом вопросе «И что дальше?», заданном языком и зубами. Киллер ответил тем же, углубляя поцелуй, позволяя горечи машинного масла и железа стать частью этого странного, извращённого ритуала. Когда они снова разъединились, оба были полностью вымотаны. Нэйт откинулся на пол, закрыв глаза, его грудь быстро вздымалась. Киллер рухнул рядом, прислонившись спиной к ножке верстака. — Чёрт, — выдохнул Нэйт в потолок, и в его голосе прозвучал смешок. — Я этот пол мыть буду неделю. — Сам виноват, — проворчал Киллер, но ухмылка сама собой растянула его губы. Он почувствовал, как по щеке течёт что-то тёплое. Провёл рукой — кровь. Видимо, Нэйт всё же попал. Нэйт повернул голову, увидел кровь, и его глаза сузились. Он приподнялся на локте, движением неожиданно плавным и точным провёл большим пальцем по срезу на скуле Киллера. На миг кожа под его прикосновением заныла, а затем пошла лёгкая, покалывающая волна тепла — слабое, едва уловимое проявление его силы, затягивающее ранку. Ощущение было странным и интимным. — Не порть товарный вид, — буркнул Нэйт, отводя руку. — С таким лицом только в борделе Исы работать. — Ага, а тебя с твоей милой рожей и так везде ждут, — огрызнулся Киллер, но уже без злости. Он встал, протянул руку Нэйту. Тот посмотрел на неё с секунду, потом с пренебрежительным видом ухватился, позволив поднять себя. Они стояли, оглядывая последствия хаоса и своей драки. Свёрток с чертежами уцелел чудом, зажатый между стеной и тумбой. Нэйт подошёл, поднял его, отряхнул и, не глядя, сунул во внутренний карман робы. Он не смотрел на Киллера, который сидел на полу, опершись о ножку верстака. Вместо этого он шагнул к крючку на голой стене, где висел его длинный, поношенный плащ — не чёрный, а тёмно-серый, цвета мокрого пепла, с протертыми до дыр и аккуратно, но грубо залатанными вручную локтями. Он снял его одним резким движением, и ткань, тяжёлая от въевшейся пыли и запаха металла, взметнулась в воздухе. Нэйт накинул плащ на плечи, и это было похоже на то, как солдат надевает доспехи перед выходом на чужую территорию. Пальцы его, всё ещё влажные и слегка дрожащие, привычно застёгивали пуговицы снизу доверху, до самого горла, скрывая под складками ткани разорванную на спине робу, следы царапин и ту дикую, неприкрытую уязвимость, что была явлена здесь всего несколько минут назад. Он поднял воротник, и его лицо погрузилось в тень, из которой светились лишь скулы да знакомые, блекло-бирюзовые зрачки. Плащ висел на нём мешком, скрывая всё очертания тела, превращая его обратно в загадку, в тёмную точку в пространстве, а не в живого, дышащего и уязвимого.. Он поправил обшлаг, будто проверяя, надёжно ли пришита одна из заплаток, и только тогда, укрывшись, обернулся, бросив на Киллера короткий, нечитаемый взгляд. — Пить хочу, — заявил он вдруг, и его голос вернулся к привычной, слегка надтреснутой интонации, но без привычной ядовитости. — Ты меня вымотал, уродец. Пойдём, у Исы сегодня должен быть неплохой эль. За твой счёт, разумеется. За моральный ущерб. Бордель Исы «CARMINA» в этот вечер был забит под завязку. Неоовая вывеска тепло приветствовала фиолетовым светом двух посетителей.  Воздух гудел от разговоров, смеха и джаза, лившегося из старого патефона. Вонь дешёвого табака, пота и алкоголя была привычным бальзамом после стерильной, но насыщенной напряжением атмосферы лаборатории. Они протиснулись к стойке, где сама Иса, с локонами, уложенными в сложную причёску, разливала напитки с царственным видом. Её выразительные глаза скользнули по ним, задержавшись на Нэйте и расцарапанной физиономии Киллера. Она лишь едва заметно приподняла бровь. — Детишки погуляли, — констатировала она сухо. — Как обычно? Короткий кивок двух голов. Минутная пауза. На стойке появляются два напитка. Они забрали свои стаканы и протиснулись в дальний угол, к небольшому столику, который, казалось, ждал именно их — тёмный, липкий, в тени. Сесть пришлось почти вплотную, плечом к плечу — другого места не было. Первый глоток виски обжёг Киллеру горло, распространив по телу благодатное тепло. Нэйт потягивал эль, его пальцы медленно водили по конденсату на стекле. Они молчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что всё важное уже было сказано без слов — на полу, среди масла и пыли, и в губах, обменявшихся кровью и горечью. Этот шумный, вонючий, живой бар был идеальным антиподом их личной тишине. Здесь они могли просто существовать рядом, не объясняя ничего ни себе, ни кому-либо. — Твои поправки к узлу Б7, — вдруг сказал Нэйт, не глядя на него, уставившись в свою пинту. — Гениальны, если смотреть с точки зрения инженерии. Упрощают сборку на 15%. Я ненавижу, когда ты прав. — Знаю, — Киллер сделал ещё один глоток. — У тебя на лице всё написано, когда ты злишься из-за этого. Брови почти срастаются. Нэйт фыркнул, и уголок его рта дёрнулся. Он наконец повернул голову, и его глаза в полумраке бара снова были бирюзовыми, но теперь в них плавало нечто спокойное, почти умиротворённое. Он протянул свой бокал. — Попробуй. Гадость редкостная, но… вроде неплохо. Киллер взял у него из рук стекло, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Он отпил. Горький, хмельной вкус ударил в нёбо. — Дерьмо, — выдохнул он, возвращая гранёный стакан в чужие руки. — Зато наше дерьмо, — парировал Нэйт и отпил из того же места, где только что пил Киллер. Простой жест, но от него в груди у Киллера снова стало тепло. Поцелуй без контакта для озабоченных малолеток. Скрытое, но явное желание. Глупость. Вселенская, такая глупая глупость, но такая от чего-то родная...Горло Киллу свело от непонятного приступа тошноты. Мерзость. Они и нежности? Ну уж нет. Это как если бы в Лунной прямо сейчас резко стало бы +45 по Цельсию. Такая же ситуация. Они просидели так ещё час, может, больше. Обменивались редкими фразами о механике, о бойцовском клубе, о каких-то мелочах. Нэйт, разгорячённый алкоголем, размашисто чертил что-то пальцем на липкой столешнице, объясняя какую-то свою новую идею. Киллер слушал, кивал, иногда вставлял своё грубое, но меткое замечание. Иса пару раз подходила, доливала им, не задавая вопросов. Её взгляд, скользнувший по ним, был всезнающим и слегка усталым. Когда стало понятно, что трезвыми они отсюда уже не выйдут, Нэйт вдруг замолчал. Он откинулся на спинку стула, снова повернулся к Киллеру. Алкогольный румянец играл на его скулах, делая его похожим на живого, а не на вечно напряжённую машину. — Знаешь что самое идиотское? — спросил он, и голос его звучал немного гнусаво, раскованно. — Что эти все… сердечки, цветочки. Всё это — они пытаются купить или показать то, чего нет. А у нас… — он махнул рукой, указывая то ли на них самих, то ли на весь бар, то ли на чертежи в своём кармане. — У нас всё уже есть. В виде синяков, чертежей и херового алкоголя. И доказывать ничего не надо. Да и некому. Да и зачем доказывать? Есть — и на том спасибо. Киллер посмотрел на него. На этого гения, психопата, своего личного кошмара и… что-то там ещё. На его спутанные волосы, сияющие в полутьме бирюзовые глаза. И понял, что Нэйт, как всегда, прав самым раздражающим образом. — Да, — просто сказал Киллер. — Не надо. Он наклонился вперёд. На этот раз медленно, давая Нэйту время отстраниться. Но Нэйт не отстранился. Он замер, следя за его движением, и когда губы Киллера коснулись его, ответил не сразу, а с небольшой, ленивой задержкой, как бы оценивая ситуацию. Этот поцелуй не имел ничего общего с предыдущими. Он был медленным, глубоким, исследующим. В нём был вкус горького эля, виски и чего-то невыразимо своего, общего. В нём не было ярости, только тягучее, пьяное, непреложное принятие. Они целовались там, в шумном, вонючем баре, и никому до этого не было дела — ни пьяным посетителям, ни Исе за стойкой. Это был их личный, ещё один немой договор, скреплённый не чернилами, а прикосновением горьких от алкогольных напитков губ. Холод, навалившийся на Лунную с приходом ночи, был не просто погодным явлением. Он был физическим воплощением самой сути этого места — беспощадным, лишённым малейшей сентиментальности, высасывающим тепло из любого живого существа, осмелившегося оказаться на его улицах. Это была холодность камня, промокшего насквозь за века, старых, проржавевших труб, из которых давно не шло тепло, и того безразличия, с которым город взирал на свои язвы. Алкогольная мгла, пьяным золотым сиянием наполнявшая голову Киллера ещё в баре, под этим давлением начала кристаллизоваться, превращаясь в острое, хрустальное, холодное осознание. Осознание каждого шага по неровному, скользкому асфальту. Осознание веса собственного тела, уставшего от напряжения дня. И осознание массивной, невысказанной реальности, которая шла рядом с ним, излучая своё собственное, не менее интенсивное силовое поле. Они двигались в сторону заброшенного цеха — негласной штаб-квартиры, островка контролируемого хаоса в море городского беспорядка. Маршрут был выверен до автоматизма, ноги сами несли по тёмным дворам и узким проходам, но сегодня этот путь казался бесконечным. Тишина между ними была густой, как смола, и такой же горючей. В ней плавали осколки недавнего: горьковатый вкус эля на губах Нэйта, ощущение его пальцев, вцепившихся в волосы в баре с новой, необъяснимой жаждой, память о его теле, прижатом к своему на грязном полу лаборатории. Каждое из этих воспоминаний было не просто картинкой — оно было заряжено током, и этот ток бежал под кожей Киллера, собираясь в тугой, болезненно пульсирующий узел где-то внизу живота. Желание, которое он долго подавлял, отгонял, выдавливал драками и алкоголем, больше не слушалось. Оно вырвалось на свободу и теперь диктовало свои законы, заставляя кровь гудеть в ушах, а ладони — слегка потеть внутри карманов. Нэйт шёл, засунув руки в глубокие карманы своего любимого плаща, который теперь был расстёгнут, обнажая всё ещё надетую на него испачканную робу. Его плечи были немного ссутулены, будто под тяжестью невидимого груза. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был устремлён куда-то внутрь, на невидимые схемы и расчёты, или, быть может, на те же самые обрывки, что мучили Киллера. Но Киллер чувствовал его. Чувствовал не только физическое присутствие в полуметре от себя, но и ту напряжённую, сжатую пружину энергии, что вибрировала вокруг него. Эта аура сейчас не была колючей и отталкивающей, как раньше. Она была плотной, тяжёлой, насыщенной — как воздух перед грозой. В ней читалась та же внутренняя борьба, то же сражение между холодным, всё взвешивающим рассудком и чем-то более тёмным, инстинктивным, что требовало выхода. Иногда, когда свет из редкого уцелевшего окна падал на его профиль, Киллер видел, как челюсть Нэйта непроизвольно сжимается, как мышцы на шее напрягаются под тонкой кожей. Он не был спокоен. Он был на грани. И эта грань притягивала Киллера сильнее любого магнита. Они свернули в  переулок — чёрную дыру в теле города, короткий путь, который избегали даже самые отчаянные обитатели Лунной. Здесь царила не просто темнота, а нечто вроде отрицания света. Высокие, слепые стены старых складов поглощали все звуки, создавая вакуум тишины, нарушаемый лишь далёким, призрачным гулом где-то за пределами этого каменного мешка. Воздух стоял неподвижный, промороженный до костей, и пах сталью, влажным камнем и чем-то сладковато-гнилостным — может, старой тряпкой, может, крысиным гнездом. Под ногами хрустел не снег, а лёд, сковавший вечные лужи, смешанные с машинным маслом и бог весть чем ещё. Их шаги замедлились, стали осторожнее, будто они вошли на территорию, где нужно было соблюдать тишину. А потом и вовсе замерли. Они остановились в самом сердце этого ледяного безмолвия, лицом к лицу, и тишина вокруг сгустилась, стала почти осязаемой, обволакивающей их со всех сторон. Нэйт повернулся к Киллеру. Его лицо было скрыто тенью, только два бирюзовых пятна светились в темноте — неярко, но с такой концентрацией, что, казалось, они прожигали воздух. Он не говорил, не двигался, просто смотрел. Этот взгляд был тяжелее любого прикосновения. Он сканировал, анализировал, снимал показания с каждого мускула на лице Киллера, с каждого учащённого вздоха. И в нём не было ни вопроса, ни вызова. Был просто факт: они здесь. И всё, что накопилось между ними за месяцы ненависти, борьбы, странного перемирия и ещё более странной близости, достигло критической массы. — Замолк. Тихо, — наконец произнёс Нэйт, и его голос, обычно такой резкий и насмешливый, прозвучал тихо, почти шёпотом, но от этого он приобрёл новую, опасную глубину. — Обычно ты, как назойливая муха, жужжишь. А сейчас — тишина. Внутри у тебя буря, Килл. Я её слышу. Киллер попытался что-то сказать, отшутиться, но слова застряли где-то в пищеводе, перекрытые комком нарастающего желания. Он лишь кивнул, коротко, резко. Его собственная аура, которую он никогда толком не понимал, но сейчас чувствовал как натянутую струну, вибрировала в унисон с напряжением Нэйта. Нэйт сделал шаг. Один. Потом ещё. Теперь между ними не было и тридцати сантиметров. Киллер почувствовал исходящее от него тепло, смешанное с холодом ночи, запах — уже знакомую смесь озона, металла, пота и чего-то неуловимого, чистого и горького, что было сутью самого Нэйта. Он видел, как в тёмных зрачках Нэйта отражается его собственное, бледное, замершее лицо. — Ненавижу бури, — продолжил Нэйт, его голос стал ещё тише, превратившись в низкое, бархатистое ворчание прямо у него над ухом. — Они непредсказуемы. Ломают расчёты. — Его рука медленно, как бы нехотя, выскользнула из кармана. Он не стал прикасаться к Киллеру сразу. Он просто поднёс раскрытую ладонь к его щеке, почти касаясь кожи, давая тому почувствовать исходящее от неё излучение — не тепло, а нечто иное, щекочущее, электризующее. — Но эта… эта буря интересна. Она имеет форму. Имя. Её можно… изучить. Позволишь? Или пошлёшь куда подальше? Тогда он наконец коснулся. Не ладонью, а тыльной стороной пальцев, проведя ими по скуле Киллера от виска до подбородка. Прикосновение было холодным, шершавым от микроцарапин и засохшего масла, но оно обожгло, как раскалённое до красна железо. Киллер вздрогнул всем телом, непроизвольный, сдавленный стон вырвался из его губ. Этот звук, такой уязвимый и откровенный, видимо, стал последним спусковым крючком. Всё произошло мгновенно. Нэйт, этот всегда контролирующий каждое движение человек, сорвался с цепи. Его руки, быстрые и точные, руки безжалостного хирурга, впились в плечи Киллера, с силой, от которой тот аж отшатнулся, и резко, болезненно развернули его, прижав грудью к холодной, шершавой кирпичной стене. Удар о камень выбил воздух из лёгких. Прежде чем Киллер успел сообразить, что происходит, всё тело Нэйта прижалось к нему сзади, от макушки до пят, впиваясь в него каждой мышцей, каждым изгибом. — Тише, — прошипел Нэйт прямо в самое ухо, и его губы коснулись мочки, влажные и горячие. — Не двигайся. Дай мне… дай мне просто... И он начал двигаться. Медленно, почти незаметно поначалу. Он тёрся о него, всем своим телом, через толстые слои одежды — грубая ткань кожаного плаща о куртку, джинсы о джинсы. Это не было агрессией. Это было чем-то гораздо более интимным и от этого — ещё более возбуждающим. Это было исследование границ, изучение реакции, безмолвный вопрос, заданный всем корпусом. Киллер замер, пригвождённый к стене этим весом, этой близостью. Он чувствовал каждую деталь: твёрдую грудную клетку Нэйта, упирающуюся ему в спину, напряжённые мышцы его бёдер, прижимающиеся к его ягодицам, и то, что скрывалось между ними — твёрдый, неумолимый, пылающий жаром выступ, который давил на него в самое уязвимое место. Давление было настойчивым, требовательным, лишённым всякой стеснительности. — Вот видишь, — голос Нэйта был теперь густым, с хрипотцой, его дыхание стало горячим и прерывистым прямо на шее Киллера. — Вот она, буря. Она здесь. В тебе. И во мне. Она заставляет нас это делать. Глупое, иррациональное, абсолютно нецелесообразное действие. Он усилил движения, и трение через ткань стало откровенным, грубым. Ткань джинсов шуршала, пуговицы на робе давили в спину. Киллер уронил лоб на холодный кирпич, его руки сами собой упёрлись в стену по бокам. Он не мог думать. Он мог только чувствовать. Огненная волна накатывала от точки соприкосновения, растекаясь по всему телу, затуманивая разум. Его собственное желание отвечало всплеском, и он невольно оттолкнулся от стены бёдрами назад, навстречу этим ритмичным толчкам, ища большего давления, большего трения. Нэйт застонал — низко, глубоко, прямо в его ухо. Звук был сырым, животным, и от него по спине Киллера пробежали мурашки. Одна из рук Нэйта соскользнула с его плеча, обвила талию, прижимая его ещё сильнее к себе, в то время как другая рука ушла вниз, к его животу, ладонь прижалась к низу, к тому месту, где пульсировало его собственное, столь же явное возбуждение. — Ты тоже… — выдохнул Нэйт, и в его голосе прозвучало дикое, торжествующее удовлетворение. — Ты горишь. Весь. И ты хочешь этого. Признайся. Хотя бы самому себе. — Заткнись, — выдохнул Киллер, но это был не отказ, а мольба, потому что рука Нэйта начала двигаться, надавливая сквозь ткань, и это свело его с ума. — Просто… делай. Но Нэйт, казалось, наслаждался этим моментом контроля, этой возможностью растянуть напряжение до предела. Он продолжал тереться о него, его движения стали более целеустремлёнными, но всё ещё медленными, изматывающе неторопливыми. Он кусал его шею, не оставляя синяков, но ощутимо, впиваясь зубами в место соединения плеча, заставляя Киллера вскрикивать и выгибаться. Его пальцы на животе Киллера расстёгивали пряжку ремня, потом ширинку, и холодный воздух устремился под ткань, заставив его вздрогнуть. — Нэйт… — его имя сорвалось с губ Киллера в виде хриплого стона, когда пальцы Нэйта, холодные и проворные, проникли под пояс белья и обхватили его. Прикосновение было прямым, твёрдым, лишённым всяких прелюдий. — Чёрт…твою мать, да что ж ты делаешь... — Тише, — снова прошипел Нэйт, но теперь в его голосе не было приказа, только сдавленная, общая с ними обоими агония. — Я знаю. Он начал двигать рукой, его движения были не нежными, а эффективными, точными, будто он настраивал сложный механизм. И одновременно он не прекращал тереться о него своим телом, создавая двойную, сводящую с ума стимуляцию. Киллер закусил губу до крови, чтобы не закричать. Его ноги подкашивались, всё тело превратилось в одну сплошную эрогенную зону, где каждое прикосновение, каждый звук дыхания Нэйта, каждый запах сводили его с ума. Мир сузился до этой стены, до этого переулка, до этого тела, прижатого к нему сзади, и руки, которая сводила его с ума. Он был близок. Очень близок. Всё в нём сжималось, готовое взорваться. И в этот момент Нэйт остановился. Рука замерла. Движения тела прекратились. Он тяжело дышал ему в шею. — Нет, — прохрипел Нэйт, и в его голосе была какая-то дикая, извращённая решимость. — Не так. Не здесь. Я не позволю. С силой, от которой у Киллера потемнело в глазах, Нэйт оторвал его от стены и развернул к себе. Его лицо в полутьме было искажено гримасой яростного желания, глаза горели не бирюзовым, а почти фиолетовым пламенем. Он толкнул Киллера так, что тот отлетел на пару шагов и прислонился к стене уже лицом к нему. — На колени, — выдохнул Нэйт, и это не было просьбой. Это был приказ, вырвавшийся из самой глубины его существа. — Сейчас же. Хочу видеть твоё лицо. Хочу видеть, что ты на это способен. И Киллер, с разумом, расплавленным до состояния первобытного инстинкта, послушался. Он медленно, не отрывая взгляда от пылающих глаз Нэйта, опустился на корточки, а затем на колени. Холодный, липкий асфальт больно впился в коленные чашечки даже через ткань, но эта боль была лишь фоном, аккомпанементом к бешеной симфонии в его крови. Он смотрел снизу вверх на Нэйта, на его сжатые кулаки, на то, как вздымается его грудь, на тот самый явный выступ на ширинке. Нэйт, не сводя с него взгляда, расстегнул пряжку, молнию. Звуки в тишине были неприлично громкими. В ушах у Килла до безумия жутко бурлила кровь, эхом звучащая внутри, проносящаяся по черепной коробке со скоростью загнанного зверя. Нэйт освободил себя, и в тусклом свете, пробивавшемся из конца переулка, Киллер увидел то, что уже чувствовал — твёрдое, возбуждённое, кажущееся почти уязвимым в своей откровенности. Вид ударил в голову, как доза самого крепкого наркотика. — Делай, — просто сказал Нэйт, и его голос дрогнул. В нём не было высокомерия. Была только жажда. Голая, оголённая, пугающая в своей интенсивности. Киллер не заставил себя ждать. Он придвинулся, его руки нашли бёдра Нэйта, чтобы стабилизировать того, и он наклонился. Первое прикосновение губами к горячей, бархатистой коже заставило обоих вздрогнуть. Нэйт издал резкий, сдавленный звук, его пальцы впились в волосы Киллера. Киллер закрыл глаза, позволив инстинктам взять верх. Он не был искусен, он был груб и прямолинеен, как и во всём остальном. Он взял его в рот полностью, подавив рвотный рефлекс, сосредоточившись на жаре, на солоноватом вкусе кожи, на пульсации под языком. Он двигался, учился на ходу, слушая прерывистое дыхание над головой, подсказки, которые Нэйт подавал судорожными движениями бёдер и сдавленными стонами. Это было актом не подчинения, а захвата. Власти. В этот момент он, Киллер, держал на острие наслаждения самого Нэйта Хейтвуда, этого неприступного, ядовитого гения. И это было опьяняюще. Руки Нэйта в его волосах не контролировали, а цеплялись, как утопающий за соломинку. Его бормотание превратилось в бессвязный поток ругательств, его имени, отрывистых команд и мольб. Его тело напряглось, стало как камень, а затем его сжало в судорожном, безмолвном (он успел прикусить губу) оргазме. Короткий вскрик всё же успел вырваться из груди. Киллер принял всё, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу Нэйта, как тот тяжело опирается о стену, почти падая вперёд. Когда всё закончилось, Нэйт медленно сполз по стене, опускаясь перед ним на колени. Они оказались лицом к лицу на одном уровне, оба тяжело дыша, их дыхание сплеталось в облачко пара на морозном воздухе. Нэйт смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых свечение медленно угасало, сменяясь ошеломлённым, чистым изумлением. Его губы были приоткрыты, на нижней — капелька крови от укуса. Он выглядел разбитым, опустошённым, и прекрасным в этой своей уязвимости. Прекрасным для самого Килла. Он не сказал ни слова. Медленно, будто во сне, он протянул руку и провёл большим пальцем по мокрой от слюны и его же семени губе Киллера. Потом наклонился и поцеловал его. Медленно, глубоко, с благодарностью, которая была страшнее любой страсти. Вкус во рту у Киллера был теперь их общим, и это было самым откровенным признанием из всех возможных. — Теперь моя очередь, — прошептал Нэйт, отрываясь всего на сантиметр. И в его взгляде, всё ещё влажном и тёплом, вспыхнула знакомая, острая искорка. Нежность кончилась. Наступило время практичности. — Не думай, что я останусь в долгу. Его руки, всё ещё дрожащие, но уже уверенные, потянулись к ширинке Киллера. Киллер не сопротивлялся. Он просто откинул голову назад, ударившись затылком о кирпич, и закрыл глаза, когда холодные пальцы Нэйта обхватили его. Прикосновение было не таким, как его собственное — не грубым захватом, а точным, выверенным движением. Нэйт не стал тратить время на нежности, прелюдии или сложные техники. Он действовал с той же эффективностью, с какой собирал свои механизмы. Быстро, ритмично, с идеально рассчитанным давлением, находя самые чувствительные точки с первого же раза, как будто заранее изучил чертёж. Это не было лаской. Это была целенаправленная, безжалостная стимуляция, доведённая до совершенства. — Видишь? — прошептал Нэйт прямо ему в ухо, его голос снова приобрёл тот знакомый, насмешливый оттенок, хотя и с хрипотой. — Всё дело в технике. В знании механики. Твоя была… примитивна. Но эффективна. Моя — совершенна. Но ты тоже неплохо постарался. Будешь мастером своего дела, уродец. Киллер не мог ответить. Волны удовольствия накатывали одна за другой, слишком быстрые, слишком интенсивные. Нэйт следил за каждой его реакцией, за каждым вздрагиванием, за прерывистым дыханием, и корректировал движения, ускоряя, усиливая давление. Он знал, что делает. И он наслаждался этим знанием, этой властью, этим моментальным, безоговорочным ответом, который он выжимал из тела Киллера. — Кончай, — приказал Нэйт, и в его голосе прозвучала та самая сталь, что была в нём всегда. — Я устал. Мне холодно. И я хочу видеть это. И Киллер не смог ослушаться. Его тело, и так уже висящее на волоске, взорвалось под этими безжалостно умелыми пальцами. Белое пламя зажглось за веками, сведя всё мышцы в болезненно-сладкий спазм. Он закричал, приглушённо, подавленно, впиваясь пальцами в плечи Нэйта, и его семя горячими полосами выплеснулось на холодный асфальт и на руку Нэйта. Он рухнул вперёд, всем весом на Нэйта, дрожа, как в лихорадке. Нэйт принял его, обхватив свободной рукой, и они сидели так, среди грязи и льда, прижавшись друг к другу лбами, слушая, как их сердца колотятся в унисон, постепенно замедляя бешеный ритм. Рука Нэйта, испачканная, лежала на его спине, не двигаясь. Прошло несколько минут. Может, десять. Может, все сорок. Наконец Нэйт пошевелился. — Вставай, — буркнул он, но его голос был лишён сил. — Замёрзнем насмерть. И это будет идиотски непрактично. Он встал, потянув за собой Киллера. Их одежда была в беспорядке, они оба были грязны, измучены и пахли сексом и холодом. Но когда их взгляды встретились, что-то между ними окончательно сдвинулось, встало на своё место. Не было стыда. Не было сожалений. Было лишь усталое, глубокое понимание и что-то вроде… тихого, совместного торжества. Нэйт поправил свою одежду, его движения снова обрели привычную ловкость, хотя в них появилась новая, томная расслабленность. Он вытащил из кармана робы не чертёж, а смятую пачку сигарет, выбил одну, закурил, сделав глубокую затяжку, и протянул Киллеру. — Лаборатория ближе, — сказал он на выдохе, выпуская струйку дыма в ледяной воздух. — Там есть вода. И койка. И, — он бросил на Киллера быстрый, оценивающий взгляд, в котором смешались усталость, удовлетворение и та самая, вечная искра вызова, — по предварительным расчётам, потребуется несколько часов, чтобы полноценно изучить последствия сегодняшнего… полевого эксперимента. Для науки, разумеется. Киллер взял сигарету, затянулся. Горечь табака была якорем, возвращавшим его к реальности. Он кивнул, не в силах говорить. Потом протянул руку. Нэйт посмотрел на неё, потом на его лицо. И взял. Они пошли, не обнимаясь, не целуясь, но их соединённые руки говорили больше любых слов. Переулок остался позади, храня их тайну в своей ледяной, грязной утробе. В кармане Нэйта шуршали чертежи будущего оружия. На пальце Киллера холодом отзывалось кольцо-мишень. А в их общей, пока ещё не названной реальности появился новый, самый сложный и захватывающий проект. Проект без чертежей, но с ясными, практичными и абсолютно логичными целями. Проект под кодовым названием «ОНИ».

Эпилог.

Тишина лаборатории, в которую они ввалились, сбив дыхание, была не такой, как в переулке. Здесь тишина была своей — знакомой, насыщенной гулом спящих приборов, запахами масла, озона и старой пыли. Это был их мир, их логово, где правила диктовали они сами. Но сейчас воздух в этом логове трещал от статики, оставшейся от их переулка, от тех немых, взрывных признаний, что были выдавлены зубами и кожей на грязный асфальт. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стола упала какая-то мелкая деталь, зазвенев на бетонном полу. Никто не стал её поднимать. Они стояли посередине помещения, освещённые теперь не уличным мраком, а резким, безжалостным светом неона, подвешенного над верстаком. Этот свет обнажал всё: грязь на их одеждах, растрёпанные волосы, опухшие губы, сияющие влагой глаза. И то странное, зыбкое пространство между ними, которое уже не было пустотой, но ещё не стало чем-то определённым. Киллер первым скинул с себя куртку, швырнув её куда-то в угол. Движение было резким, почти агрессивным. Его тело, ещё минуту назад расслабленное в изнеможении, снова собралось в тугую пружину. Адреналин, казалось, не ушёл, а лишь ненадолго отступил, чтобы теперь нахлынуть с новой силой, смешавшись с острым, тревожным осознанием всего, что только что произошло. Он чувствовал вкус Нэйта у себя во рту, жгучую память его пальцев на своей коже, и от этого внутри поднималась не новая волна желания, а что-то иное — ярость. Ярость на самого себя за ту уязвимость, которую он выставил напоказ. Ярость на Нэйта за то, что тот эту уязвимость увидел, принял и ответил на неё тем же. Это была защитная реакция, примитивная и мощная, требовавшая свести всё обратно к знакомой территории — к борьбе, к боли, к простому и понятному выяснению, кто сильнее. Он поднял на Нэйта взгляд. Тот стоял, прислонившись к косяку двери, медленно закатывая рукава запачканной робы. Его лицо было бледным, но не от усталости, а от той же самой, бурлящей под поверхностью бури. Его бирюзовые глаза, почти без сиреневого отблеска сейчас, были острыми, как скальпели, и в них читалось то же самое смятение, та же самая злость, обращённая внутрь. Он видел ярость в глазах Киллера и, кажется, понимал её на молекулярном уровне. Потому что чувствовал то же самое. — Что, — начал Киллер, голос его звучал хрипло и зло, — насмотрелся? Удовлетворил своё научное любопытство, чёрт? Нэйт не ответил. Он лишь медленно провёл языком по своей нижней губе, по той самой, которую прикусил до крови. Потом оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. — Любопытство, — произнёс он тихо, но отчётливо, — лишь начальная стадия. Следует фаза анализа. А для анализа нужен… детальный осмотр образца. В контролируемых условиях. — Я тебе не образец, — рыкнул Киллер, сжимая кулаки. — Всё в этой вселенной — образец, — парировал Нэйт, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонь. — Просто уровень сложности разный. Твой… зашкаливает в худшую сторону. Примитивная система. Но, на удивление, вполне себе неплохо работающая. Это была искра, упавшая в бочку с порохом. Киллер двинулся на него не раздумывая. Не с целью поцелувать, а с целью ударить. Его кулак рванулся вперёд, метя в челюсть. Нэйт парировал предплечьем, но на этот раз Киллер был быстрее, яростнее, его второе движение — не удар, а захват. Он вцепился в отворот робы Нэйта, рванул на себя и в сторону, используя инерцию и слепую ярость, которую тот не ожидал. Нэйт, потеряв равновесие, грузно рухнул на пол, ударившись лопатками о бетон с глухим стуком. Прежде чем тот успел сообразить, Киллер был уже на нём, всем своим весом придавив его к полу, коленями зажав его бёдра, а руками — запястья. Дыхание перехватило у обоих. — Примитивная? — прошипел Киллер, его лицо было в сантиметре от лица Нэйта. — Зато работает, гений.  Так ты сказал, да? Нэйт извивался под ним, его лицо было искажено гримасой ярости и чего-то дико возбуждённого. — Сдаёшься? — выдохнул Киллер, кровь с разбитой губы капала на лицо Нэйта. — Никогда, — выплюнул Нэйт и, собрав всю силу, резко дёрнул бёдрами вверх. Но Киллер был готов. Вместо того чтобы потерять равновесие, он использовал этот импульс. Он отпустил одно запястье и всей ладонью вцепился в пряжку ремня Нэйта, резко дёрнув на себя. Металл щёлкнул, ткань проехала вниз. Это была не аккуратность, это был акт вандализма. Второй рукой он рванул ширинку, и грубая ткань расступилась. Холодный воздух лаборатории и внезапная, шокирующая обнажённость заставили Нэйта замолкнуть на долю секунды, его ярость сменилась чистым, животным шоком. И этого мгновения хватило. Киллер, не теряя инициативы, мощным движением перекатил их, снова оказавшись сверху, но теперь его колени уже были между бёдер Нэйта, а его собственная, неистово пульсирующая плоть, освобождённая от тесных джинсов, прижалась к оголённой, горячей коже внутренней стороны его бедра. — Нет, — прохрипел Нэйт, но это уже не было отказом. Это было признанием неминуемого. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на Киллера с тем самым диким, первобытным пониманием, которого тот и добивался. — Мои условия. Здесь. Я сверху. Я веду. Ты принимаешь. Это не ответный ход. Это новый договор, который я заключаю с тобой прямо сейчас, — выдохнул Киллер, его голос был низким, хриплым от напряжения. Он не стал искать смазки, не стал готовить. Его пальцы, грубые и сильные, впились в бедра Нэйта, раздвигая их шире. Он видел, как тот зажмуривается, готовясь к боли, как его челюсть сжимается до хруста. И тогда Киллер опустился, прижавшись губами к его скуле, прямо под глазом, в жёсткий, почти болезненный поцелуй, в котором не было нежности, только обещание. — Принимай. Всё. Он выпрямился, взял себя в руку, направил, и одним долгим, неостанавливающимся движением вошёл в него. Нэйт замер. Его бирюзовые зрачки, расширившиеся от шока и боли, смотрели прямо в душу Киллера. В них не было капитуляции. Было нечто иное — ошеломлённое, бездонное понимание. Признание силы. Признание права. Его губы, припухшие и окровавленные, дрогнули, но не для того, чтобы выдать очередную язвительную фразу. Он медленно, почти незаметно, кивнул. Один раз. Коротко. И закрыл глаза. Это было всё, что нужно было Киллеру. Он не стал ждать больше. Его движения были грубыми, неотёсанными, лишёнными выверенной точности Нэйта, но в них была своя, дикая правота. Он отодвинул мешающую ткань, не стараясь быть аккуратным, и вошёл в него одним резким, глубоким толчком. Нэйт аж подпрыгнул всем телом, его глаза широко распахнулись, из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон удивления, чем на крик боли. Его пальцы впились в плечи Киллера, цепляясь, но не отталкивая. Лишь наоборот прижимая ближе, ближе, ближе. Так, словно он хотел слиться с ним в одно неоспоримое Боль была острой, шокирующей, разрывающей. Но за ней, почти мгновенно, пришло нечто иное — всепоглощающее чувство наполненности, принятия, страшной и окончательной отдачи контроля. Киллер не ждал, не давал привыкнуть. Он начал двигаться сразу, с той же неистовой яростью, что двигала им в драке. Его ритм был не выверенным, а яростным, порывистым, подчинённым только животной потребности углубиться, закрепить, пометить. Это было завоевание. Это было доказательство. Это был самый честный способ сказать всё, что нельзя было высказать словами. Первый толчок был актом насилия над реальностью, над всеми их правилами. Второй — утверждением новой, дикой истины. Киллер смотрел вниз, на лицо Нэйта, искажённое гримасой, в которой смешались боль, шок и что-то такое первобытное, что заставило его собственное сердце выть в грудной клетке. Он видел, как тонкие, всегда насмешливо поджатые губы Нэйта разомкнулись в беззвучном крике, как на его ресницах, слипшихся от пыли и пота, задрожали капельки влаги. Это зрелище, эта беспомощность — не физическая, а глубинная, сущностная — подлила масла в огонь, бушующий в жилах Киллера. Он не просто двигался. Он вбивал себя в Нэйта, как заклёпку в сталь, с каждым толчком стараясь проникнуть глубже, достичь самой сердцевины, оставить там неизгладимый след. Дойти до самого сердца, того самого изображения, которое сегодня украшало открытки и валентинки. Его пальцы, впившиеся в запястье Нэйта, сжали его так, что кости затрещали, но это было ничто по сравнению с тем давлением, что он оказывал внутри. Свободной рукой он рванул остатки робы на груди Нэйта, обнажив бледную, перечерченную шрамами кожу, тонкую грудную клетку, на которой яростно билось сердце. И тогда его рот, ведомый той же жаждой обладания, что и низ тела, опустился туда. Он не целовал. Он пожирал. Его губы и зубы обрушились на выступившую ключицу, впились в неё, заставляя Нэйта дернуться и издать резкий, захлёбывающийся звук. Вкус был солёным, горьким от пота, с лёгким металлическим привкусом крови, выступившей под кожей. Киллер чувствовал, как под его губами пульсирует жила, как напрягаются и дрожат мышцы. Он не останавливался. Его язык скользнул вниз, к соску, обхватил его, защемил между зубами, и Нэйт застонал — долго, высоко, почти по-женски, его тело выгнулось дугой, пытаясь бежать от боли и впиться в неё одновременно. — Тише, — прохрипел Киллер, отрываясь, его губы были влажными, сияющими. — Ты же не хочешь, чтобы кто-то услышал, как Нэйт Хейтвуд стонет, как последняя шлюха? Но он не хотел его затыкать. Он хотел слышать. Каждый звук был трофеем, доказательством его власти. Он снова двинул бёдрами, уже нащупав ритм, и этот ритм был безжалостен. Он не искал угол, который доставит удовольствие Нэйту. Он искал угол, который заставит того потерять последние остатки контроля. И он нашёл его. Когда следующий толчок, более глубокий, более целенаправленный, достиг того, что он и искал, Нэйт буквально взвыл, его ноги, до этого сведённые судорогой, резко распрямились, а пальцы впились в бетонный пол, пытаясь найти хоть какую-то опору. Киллер увидел это — увидел, как всё тело под ним затряслось в немой, сокрушительной судороге наслаждения, прорвавшейся сквозь боль, — и его собственная, до этого момента яростная и целеустремлённая, ясность ума дала трещину. В ней появилось что-то иное. Что-то тёмное, липкое, сладкое и безумно опасное. Желание не просто победить, а раствориться. Он опустил голову, прижался лбом к груди Нэйта, прямо над бешено колотящимся сердцем, и его движения потеряли долю своей разрушительной силы, но не интенсивности. Они стали… глубже. Медленнее. Более осознанными. Каждое движение теперь было не просто толчком, а исследованием, попыткой прочувствовать каждую складочку, каждую точку напряжения внутри того горячего, невероятно тесного владения, что сжимало его. — Чёрт… — выдохнул он, и его собственный голос был ему незнаком — сдавленный, хриплый, полный изумления. — Чёрт возьми, Нэйт…как же ты прекрасен, мать твою. Нэйт не отвечал. Он лежал с закинутой головой, его горло было обнажено, адамoвo яблоко ходило ходуном при каждом прерывистом вдохе. Его глаза были закрыты, но под тонкими, полупрозрачными веками бешено бегали зрачки. Казалось, он полностью ушёл в себя, в этот водоворот боли и нарастающего, чудовищного удовольствия, которое его собственный ум отказывался признавать. Киллер не мог позволить ему этого. Он хотел, чтобы тот видел. Видел его. Снова. Он отпустил запястье Нэйта и вместо этого вцепился пальцами в его волосы, коротко и резко дёрнув, заставив его открыть глаза. Их взгляды встретились. Бирюзовые глаза Нэйта были затуманены, широко раскрыты, в них не было ни мысли, ни расчёта — только чистая, животная реакция на каждый входящий в него дюйм. В них отражалось лицо Киллера — потное, искажённое гримасой собственного наслаждения и этой новой, пожирающей нежности. — Смотри на меня, — приказал Киллер, и его голос сорвался на низкий, бархатистый шёпот. — Смотри, чей ты сейчас. Нэйт посмотрел. И, о Безликие, в его взгляде не было сопротивления. Было признание. Полное, безоговорочное, пугающее. Его губы дрогнули, и он, казалось, попытался что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался лишь ещё один тихий, сдавленный стон, когда Киллер намеренно замедлился, а затем с силой вошёл до самого предела, заставив того выгнуться всем телом. Это было сигналом. Контроль Киллера, и так висевший на волоске, порвался. Его ярость, его нежность, его жажда — всё смешалось в один сплошной, белый шум потребности. Его движения снова ускорились, стали беспорядочными, отчаянными. Он отпустил волосы Нэйта, и его руки, как клещи, обхватили его бёдра, приподнимая их, меняя угол, находя новые, неисследованные глубины. Он снова опустился губами на его кожу, но теперь это не были укусы завоевателя. Это были поцелуи. Грубые, влажные, отчаянные поцелуи, которые он оставлял на каждом доступном участке — на груди, на животе, на рёбрах. Он впивался губами в старые, серебристые шрамы, словно пытаясь их зажить, зализать, сделать своими. Он обхватил губами сосок на его груди, уже покрасневший и припухший от предыдущих укусов, и засосал его, чувствуя, как тот твердеет на его языке, как всё тело Нэйта под ним содрогается в ответ. Он чувствовал всё. Каждое сокращение внутренних мышц Нэйта вокруг себя, каждый судорожный вздох, каждый трепет кожи под его губами. Его собственное тело было одним сплошным нервным узлом, центром вселенной которого была эта точка невероятной, жгучей связи. Давление нарастало где-то в самом низу его живота, сжимаясь тугой, невыносимой пружиной. Он знал, что не выдержит долго. Но он не хотел заканчивать один. Его рука, скользнувшая между их тел, нашла Нэйта — твёрдого, обжигающе горячего, покрытого влагой от их совместного движения. Прикосновение заставило Нэйта вздрогнуть всем телом, его глаза дико распахнулись. — Нет… — вырвалось у него, слабый, сломанный протест. — Да, — хрипло парировал Киллер, обхватывая его. Его движения рукой были такими же прямыми, грубыми и эффективными, как и движения бёдрами. Он настроился на свой ритм, подчинив ему и Нэйта, заставляя того двигаться навстречу, в такт каждому толчку внутрь и каждому движению кулака снаружи. — Со мной. Сейчас. Это было слишком. Слишком много ощущений, слишком много эмоций, слишком много этой душераздирающей близости. Нэйт зажмурился, его лицо исказила гримаса агонии, рот открылся в беззвучном крике. Его тело напряглось, стало как камень, а затем его накрыла волна конвульсий, таких сильных, что Киллер едва удержал его. Горячая влага выплеснулась ему на пальцы, живот, а внутренние мышцы Нэйта вокруг него сжались в судорожном, невероятно тесном спазме, которое стало последней каплей. Киллер издал низкий, рычащий звук, похожий на стон умирающего зверя, и вогнал себя в него в последний, сокрушительный раз, достигнув самой глубины. Белое пламя взорвалось у него за глазами, сжигая всё на своём пути — мысли, ярость, боль, всё. Его семя хлынуло горячим, пульсирующим потоком, заполняя Нэйта до предела, и ему показалось, что он отдаёт туда не просто жидкость, а часть своей собственной, тёмной, беспокойной души. Он рухнул вперёд, не в силах удержать свой вес, и прижался лицом к шее Нэйта, в то место, где пульсировал живой, тёплый пульс. Его тело билось в последних, мелких конвульсиях, каждое дыхание давалось с трудом. Под ним тело Нэйта тоже постепенно переставало дрожать, спадало напряжение. Они лежали так, слипшиеся, истекающие потом, семенем и чем-то гораздо более ценным и страшным. В ушах стоял звон, в носу — запах секса, крови и Нэйта. Киллер не знал, сколько прошло времени. Минута? Пять? Его разум медленно, с трудом, как через густой сироп, возвращался в тело. Он почувствовал, как под его щекой кожа Нэйта вздрагивает — он дышит. Глубоко, прерывисто, но дышит. Медленно, с бесконечным усилием, Киллер приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на него. Нэйт лежал с закрытыми глазами. Его лицо было бледным, будто выбеленным, губы — распухшими и ярко-красными. По всей его шее, груди, животу цвели зловещие, прекрасные фиолетово-багровые синяки — следы укусов и засосов. Картина тотального разгрома. И посреди всего этого — абсолютное, безмятежное спокойствие на его лице. Он выглядел… опустошённым. Очищенным. И бесконечно уязвимым. Его ресницы дрогнули, и он открыл глаза. Бирюзовые, но сейчас в них не было ни бирюзы, ни сирени. Они были просто светлыми, огромными, пустыми и ясными, как небо после урагана. Он посмотрел на Киллера. Просто посмотрел. Ничего не сказал. Киллер не нашёл, что сказать в ответ. Все слова казались бессмысленными, оскорбительными по сравнению с тем, что только что произошло. Вместо этого он медленно, очень медленно, наклонился и прижал губы ко лбу Нэйта. Просто прижал. Сухие, потрескавшиеся губы к горячей, влажной коже. Это был не поцелуй. Это было клеймо другого рода. Печать. Подпись под только что заключённым договором. Потом он откатился в сторону, с трудом отрывая своё тело от тела Нэйта. Холод бетона встретил его спину ледяным поцелуем. Он сидел, опустив голову на колени, чувствуя, как по его внутренней стороне бёдер стекают струйки — их общие следы. Движение рядом заставило его поднять взгляд. Нэйт поднялся. Медленно, как старик, каждое движение давалось ему с видимым усилием. Он не глядя прошёл к раковине. Но прежде чем включить воду, он остановился, опершись руками о край раковины, и просто стоял так, опустив голову, его плечи слабо вздрагивали. Киллер видел, как по его спине, испещрённой царапинами и новыми синяками, пробежала судорога. Он видел, как Нэйт поднёс руку к своему лицу, быстро, стыдливо провёл тыльной стороной ладони по глазам, а затем резко дёрнул кран. Шум воды заглушил всё остальное. Вода ударила по старой эмали с резким, оглушительным звуком, словно пытаясь смыть не только грязь, но и сам звук их тяжёлого дыхания, стоны, ту осязаемую, липкую тишину, что повисла между ними. Нэйт стоял, склонившись над раковиной, его руки вцепились в её холодный край так, что костяшки побелели. Вода лилась между его пальцами, но он не двигался, будто заворожённый её потоком. Его спина, испещрённая перекрёстными линиями царапин и начинающими проступать сине-фиолетовыми пятнами, была напряжена до дрожи. Он стоял в луже собственной разбитости, и вид его был таким же оголённым и уязвимым, как в тот миг, когда Киллер входил в него — только теперь это была уязвимость души, а не тела. Киллер смотрел на эту спину с колен, чувствуя, как холод бетона просачивается сквозь ткань джинсов, смешиваясь с липким, быстро остывающим жаром между его бёдер. Внутри него всё было перевёрнуто, выжжено дотла. Ярость испарилась, оставив после себя странную, зыбкую пустоту, которую медленно начинала заполнять… тишина. Не враждебная, а тяжёлая, насыщенная пониманием. Он видел, как под лопаткой Нэйта дёргается мышца, как его голова безвольно опущена. Этот человек, этот гений, этот кошмар — сейчас был просто человеком. И он, Киллер, сделал его таким. Мысль не вызвала триумфа. Вызвала что-то вроде… ответственности. Грубой, неотёсанной, но абсолютной. Он поднялся. Мышцы ныли, тело протестовало, но он заставил его двигаться. Медленно, чтобы не спугнуть, он подошёл к Нэйту сзади. Шаги его по бетону были почти беззвучными. Он остановился в сантиметре от его дрожащей спины, чувствуя исходящее от неё тепло и запах — теперь уже чистый запах пота, секса и чего-то горького, что было просто Нэйтом. Киллер замер. Его собственные руки висели по швам, липкие, испачканные. Что он делает? Обнимать? Это было смешно. Нелепо. Не их. Но и оставлять его стоять так, разбитым у раковины, казалось… неправильным. Более неправильным, чем всё остальное. Он сделал последний шаг и медленно, очень медленно, чтобы Нэйт успел отстраниться, отшвырнуть его, ударить, обвил его руками. Не с силой, не с захватом. Просто обнял. Его ладони легли на холодные, влажные предплечья Нэйта, прижимая его чуть сильнее к раковине, не давая тому вырваться, но и не причиняя боли. Его грудь прижалась к исцарапанной спине, и он почувствовал, как всё тело Нэйта под ним вздрогнуло, замерло, а потом обмякло, будто из него выпустили последний воздух. Нэйт не оттолкнул его. Он просто стоял. Его дыхание, до этого прерывистое и громкое, затихло. Киллер прижался лицом к его влажным от пота волосам на затылке, вдыхая этот запах. Потом, движением почти неуловимым, он наклонился и прижал губы к его виску, там, где под тонкой кожей пульсировала жилка. Не поцеловал. Просто прижал. Тёплое, влажное прикосновение в мире, состоящем из холода, боли и бетона. — Отойди, — прошипел Нэйт, но в его голосе не было силы, только усталая, беспомощная злость. — Не надо этого… этого. Ты что, совсем идиот? — Заткнись, — тихо сказал Киллер ему прямо в ухо, не двигаясь. — Просто помолчи хотя бы пять минут. И Нэйт замолчал. Он замер, позволив Киллеру держать его. Прошло несколько долгих секунд. Потом Киллер одной рукой осторожно, почти нерешительно, провёл по его предплечью, смывая водой засохшую грязь, смешанную с его же собственной спермой. Движение было неловким, грубым, но на удивление бережным. Он взял лежавший тут же обрывок не первой чистоты тряпки, намочил её и, всё так же прижимаясь к Нэйту грудью, начал медленно, методично протирать его спину. Он не пытался отмыть дочиста — это было невозможно. Он просто счищал самые явные следы, стараясь не давить на синяки. Его пальцы скользили по шрамам, по выступающим позвонкам, по влажной коже. Нэйт не сопротивлялся. Он стоял, опустив голову, и только его дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее. Когда Киллер добрался до низа спины, до тех самых мест, где на коже и на джинсах застыли липкие, загустевшие следы их совместного греха, он почувствовал, как тело Нэйта снова напряглось. Киллер замер, его пальцы застыли на пряжке ремня. — Я… могу остановиться, — пробормотал он, и его собственный голос звучал хрипло и неуверенно. В ответ он услышал лишь короткий, резкий выдох — не насмешливый, а какой-то… сдавленный. Нэйт слегка потянул бёдрами вперёд, едва заметный жест, но для Киллера он был яснее любого приказа. Он осторожно стянул испачканные джинсы с его бёдер, наконец освободив того от мешающей ткани. Холодный воздух ударил по оголённой коже, и Нэйт вздрогнул. Киллер смочил тряпку снова и, стараясь дышать ровно, начал протирать. Движения его были предельно аккуратными, клинически отстранёнными, но сам факт этого действия — этой заботы о самых интимных, самых незащищённых последствиях их ярости — был пронзительнее любого поцелуя. Он чувствовал под тряпкой каждый мускул, каждую дрожь, и его собственное сердце колотилось где-то в горле. Когда он закончил, он не стал натягивать джинсы обратно. Просто оставил их на полу. Он снова обнял Нэйта, уже просто так, и почувствовал, как тот, наконец, полностью расслабился, его вес полностью лёг на руки Киллера. Они стояли так у раковины, под шум воды, и время словно потеряло смысл. Потом Нэйт слабо дёрнул локтем. — Воды… хватит уже. Слишком много льёшь. Заплатишь, урод. Киллер выключил кран. Наступила настоящая тишина. Он отпустил его, позволил тому выпрямиться. Нэйт не обернулся. Он потянулся к старому, выцветшему полотенцу на гвозде, вытер лицо, шею. Его движения были медленными, усталыми, но в них появилась привычная, пусть и ослабленная, точность. Он накинул полотенце на плечи, словно плащ, и только тогда повернулся. Его лицо… оно было другим. Бледным, измученным, с синяками под глазами и распухшими губами. Но в его глазах не было той ледяной, насмешливой стены. Они смотрели на Киллера просто. Устало. Прямо. Без масок. Они молча смотрели друг на друга. Вся лаборатория, со своими станками, чертежами и запахами, казалась сейчас огромным, пустым собором, где они были единственными прихожанами. Киллер первым опустил взгляд — на свои собственные, всё ещё грязные руки. — Теперь я, — тихо сказал Нэйт. Киллер поднял на него взгляд, не понимая. Нэйт вздохнул, раздражённо, как будто объяснял что-то идиоту, и шагнул к нему. Он взял его за запястье — твёрдо, но без прежней грубости — и подтянул к раковине. Он включил воду, взял мыло и начал мыть ему руки. Мылил, тер, смывал. Его пальцы, такие ловкие и точные, скользили по его ладоням, между пальцев, под ногтями, счищая засохшую кровь, грязь, всё. Это было не просто мытьё. Это был ритуал. Странный, молчаливый, но понятный им обоим. «Я принял твою ярость. Теперь я принимаю и это. Теперь я готов принять тебя». «Я сделал с тобой это. Теперь я уберу следы, но не стану отрицать их существования». Ничего не сказав, Нэйт наклонился, взял тот же самый лоскут тряпки, намочил и, уже не спрашивая, начал вытирать его живот, его бёдра, смывая с него свои собственные следы. Его прикосновения были быстрыми, деловитыми, без тени смущения, но в них не было и отвращения. Была… практичность. Та самая, абсолютно, до мозга и костей их практичность, которая в данный момент была высшей формой нежности. Когда он закончил, он швырнул тряпку в угол и шагнул назад, оценивающе оглядев Килла. — Приемлемо, — буркнул он и, развернувшись, направился к той самой походной койке. Он скинул с неё последние железки, лёг на самые доски, повернувшись к стене, и натянул на себя старое, пропахшее машинным маслом одеяло. Всё его тело говорило об усталости, граничащей с изнеможением. Киллер стоял у раковины, чистый, остывший, с кожей, которая всё ещё горела памятью о прикосновениях — и яростных, и этих, последних, бережных. Он посмотрел на койку, на сгорбленную под одеялом фигуру. Потом погасил неон над верстаком, погрузив лабораторию в полумрак, нарушаемый только тусклым светом из зарешеченного окошка. Он подошёл и лёг рядом. Не вплотную, но и не далеко. Просто лёг. Доски скрипнули. Он натянул на себя край одеяла. От Нэйта пахло дешёвым мылом, водой и всё тем же, неуловимым им. Тишина была полной. И на удивление… мирной. — Спи, урод, — тихо сказал Нэйт в стену, его голос был уже почти сонным. — Завтра… завтра нужно будет думать, что делать с этой хернёй. Можно, в общем-то, ничего не делать. Мне и так нравится. Киллер не ответил. Он просто закрыл глаза. Боль в теле была приглушённой, далёкой. А внутри, на месте прежней пустоты, теперь лежало что-то тёплое, тяжёлое и невероятно хрупкое. Он слышал, как дыхание Нэйта рядом становится глубже, ровнее. И прежде чем самому провалиться в сон, он сделал то, на что никогда бы не решился при свете. Он протянул руку под одеялом и просто положил её на бок Нэйта, не обнимая, не прижимая. Просто положил ладонь на его ребра, чувствуя под тонкой майкой тепло и ритм дыхания. Нэйт вздрогнул, но не оттолкнул его. Через несколько секунд его собственная, более холодная рука накрыла его ладонь сверху и прижала её сильнее к своему боку, зафиксировав. Жест был таким же простым и неопровержимым, как всё между ними. И так они заснули — не как враги, не как любовники, а как два уставших, израненных солдата после битвы, нашедшие в кромешной тьме единственную точку опоры — друг друга. А на верстаке, в луче уличного фонаря, на чертеже паук и мишень продолжали свою безмолвную, вечную игру.