Под кодовым названием.

Если бы в жизни всё было так просто, Кастор был бы миллионером. Серьёзно. Его недоотношения с Дэйном были огромной головной болью и постоянным стрессом. Ссоры и конфликты стали их вторым языком и, скорее всего, основным. Кастор проснулся с ощущением, будто внутри у него поселилось что-то маленькое, беспокойное и настырное. Он долго лежал на спине, уставившись в потрескавшийся потолок своей комнаты, где тени от уличного фонаря за окном рисовали непонятные узоры. Сегодня был тот самый день — 14 февраля. День, который он всегда считал дурацкой выдумкой, дешёвым поводом для торговцев продавать розовую мишуру и открытки с похабными стишками. Но сегодня этот день почему-то не казался просто глупостью. Он казался… возможностью. Опасной, нелепой, но возможностью. Он встал, потянулся так, что хрустнули позвонки, и подошёл к окну. За стеклом медленно падал снег — не праздничный и пушистый, а мокрый, липкий, превращающий всё вокруг в серо-бурую кашу. Улицы были почти пусты, лишь изредка пробегали фигуры в тёмных одеждах, спешащие по своим делам. Никаких сердечек, никаких цветов. Хорошо. Кастор никогда не любил показуху. Город долго пытался, но традиция не прижилась. Некоторые праздновали внутри своих домов, но спустя столько лет...что ж, валентинки всё ещё продавались. Только уже без всей показухи и украшений улиц. Он оделся небрежно, как всегда: старые джинсы, чёрная водолазка, поверх — просторная тёмно-синяя кофта с капюшоном. В кармане у него уже три дня лежала та самая открытка. Он купил её почти случайно, проходя мимо ларька со всякой ерундой. Она была простой, без блёсток и запахов: тёмно-зелёный картон, а на лицевой стороне — рельефное тиснение в виде переплетённых веток. Внутри — пусто. Он так и не решился ничего написать. Слова всегда казались ему чем-то лишним, почти фальшивым. Особенно слова, которые принято говорить в такие дни. Выпив кофе, Кастор сунул открытку во внутренний карман куртки, прямо у сердца, и вышел на улицу. Холодный воздух обжёг лицо, но внутри было тепло от странного, нервного ожидания. Дэйн проснулся рано, ещё до рассвета. Он лежал неподвижно, слушая, как за стеной шумят трубы, а с улицы доносится редкий гул машин. Сегодняшняя дата красовалась в календаре на столе, и он старался не смотреть в ту сторону. 14 февраля. День, который всегда проходил мимо него, как чужой праздник за стеклом. Он не понимал всей этой суеты с подарками, признаниями, ожиданиями. В его мире чувства были чем-то слишком хрупким и опасным, чтобы выставлять их напоказ. Их нужно было прятать, как прячут ценную, но незаконную вещь, — глубоко, подальше от чужих глаз. Он встал, умылся ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна, и начал готовить завтрак. Действия были механическими, выверенными до мелочей: поставить чайник, насыпать в чашку заварку, нарезать хлеб. Рутина успокаивала, возвращала ощущение контроля. Но сегодня даже она не помогала полностью. На задворках сознания копошилась мысль о Касторе. Назойливая, неотвязная. Он слышал, как в соседней комнате зашевелился Кастор. Знакомый звук шагов, лёгкий скрип половиц — всё это Дэйн узнавал даже сквозь стену. Он замер с ножом в руке, прислушиваясь. Кастор сегодня встал раньше обычного. И в его движениях была какая-то непривычная напряжённость. Дэйн почувствовал лёгкий укол тревоги. Он знал Кастора достаточно, чтобы понимать: когда тот чем-то озабочен, это редко сулит что-то хорошее. Когда Кастор вошёл на кухню, Дэйн уже сидел за столом, уставившись в свою чашку с недопитым чаем. Он не поднял глаз, но кожей почувствовал его присутствие. Воздух в комнате словно сгустился, стал более вязким, тяжёлым. — Утро, — произнёс Кастор. Голос его звучал нарочито легко, почти неестественно. Дэйн кивнул, не глядя. — Чай в чайнике, — коротко сказал он. — Спасибо. Кастор прошёлся к плите, налил себе чаю. Дэйн слышал, как он двигается по кухне — не как обычно, быстро и резко, а как-то медленно, будто выверяя каждый шаг. Это нервировало ещё больше. Молчание затянулось. Дэйн чувствовал, как взгляд Кастора тяжелеет на нём, как тот изучает его, оценивает. Он старался не двигаться, не выдавать внутреннего напряжения. Его пальцы сжались вокруг чашки так, что костяшки побелели. — Дэйн, — наконец сказал Кастор. Его голос прозвучал ближе. Он подошёл к столу, но не сел. Просто стоял рядом, и Дэйн видел краем глаза тёмную ткань его джинсов, стоптанные кроссовки. — У меня для тебя кое-что есть. Дэйн почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он медленно поднял глаза. Кастор стоял, слегка склонив голову набок, в руках у него был небольшой тёмно-зелёный конверт. Лицо Кастора было серьёзным, почти строгим, но в глазах плавала какая-то неуверенность, которую Дэйн раньше никогда не видел. — Что это? — спросил Дэйн тихо. Его собственный голос прозвучал хрипло, будто он давно не говорил. — Открытка, — просто сказал Кастор. — День сегодня такой… дурацкий. Но я подумал… ну, просто возьми. Он протянул конверт. Движение было резким, почти неловким, будто он боялся, что его отвергнут. Дэйн смотрел на конверт, как на что-то опасное. Его ум лихорадочно работал, анализируя возможные подвохи, скрытые смыслы, насмешки. Кастор не мог просто так подарить ему открытку. В этом должен быть какой-то ход, провокация, игра. — Зачем? — выдохнул Дэйн. Кастор нахмурился. В его глазах промелькнуло знакомое раздражение, но он сдержал его. — Просто так. Разве нельзя? — он положил конверт на стол, рядом с чашкой Дэйна. — Не обязательно открывать. Можешь выбросить, если хочешь. Это звучало почти как вызов. Дэйн почувствовал, как внутри что-то сжимается. Он ненавидел, когда Кастор ставил его в такие положения. Ненавидел эту прямолинейность, которая всегда заставляла его обнажать свои слабости. — Я не просил, — сказал Дэйн, глядя в сторону. — Я знаю, — парировал Кастор. — Я сам решил. Это моя проблема. Он сделал паузу, изучая лицо Дэйна. Потом добавил, уже тише: — Ты всегда всё усложняешь. Это просто бумажка. Не умрёшь. Дэйн медленно потянулся к конверту. Его пальцы дрожали, и он злился на себя за эту слабость. Он взял открытку, не открывая, положил её рядом с собой на стол. — Спасибо, — прошептал он, почти неслышно. Кастор кивнул. В его взгляде промелькнуло что-то вроде облегчения. — Не за что, — сказал он и наконец сел за стол напротив Дэйна. — Чай остыл. Они сидели так несколько минут в тяжёлом, но уже не таком напряжённом молчании. Дэйн украдкой поглядывал на зелёный конверт. Он лежал на столе, как обвинение, как вопрос, на который у него не было ответа. Днём они должны были готовить ужин. К ним должны были прийти Нэйт и Килл — негласная, но уже устоявшаяся традиция раз в пару недель собираться вместе, чтобы поесть, выпить и обменяться колкостями. Кастор всегда относился к этим встречам с подозрением, но терпел — потому что Дэйн хотел, потому что так было проще, чем сопротивляться. Кастор принёс продукты из магазина, разложил их на кухонном столе с видом полководца, разрабатывающего план сражения. Он достал ножи, разделочные доски, кастрюли, двигаясь по кухне с необычной для него сосредоточенностью. Дэйн молча наблюдал за ним, стоя у раковины и моя овощи. Вода была ледяной, но он почти не чувствовал холода — всё его внимание было приковано к Кастору. — Дай мне тот нож, — сказал Кастор, не оборачиваясь. — Большой. Дэйн протянул. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды. Кастор не отдернул руку. Дэйн тоже. — Ты сегодня тише обычного, — заметил Кастор, начиная резать лук. Его движения были быстрыми, точными. — Что, открытка так испугала? — Нет, — коротко ответил Дэйн. — Просто думаю. — О чём? — О том, зачем ты это сделал. Кастор замер на секунду, потом продолжил резать. Лёгкая улыбка тронула уголки его губ. — А ты всё анализируешь. Всегда ищешь подвох. — Потому что он обычно есть. — Со мной — да, — согласился Кастор неожиданно легко. — Но не всегда. Иногда я делаю что-то просто потому что хочу. Без подвоха. Понимаешь? Дэйн посмотрел на него с недоверием. Кастор поймал его взгляд и ухмыльнулся. — Не веришь? Ну и ладно. Продолжай не верить. Мне даже интереснее. Они работали дальше в тишине, нарушаемой лишь звуками ножа, шипением масла на сковороде и тихим гудением вытяжки. Кухня постепенно наполнялась запахами — чеснока, зелени, подрумянивающегося лука. Эти знакомые, бытовые ароматы создавали странный контраст с напряжением, витающим в воздухе между ними. Дэйн незаметно наблюдал за Кастором. За тем, как тот сосредоточенно мешает соус, как поправляет волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, как время от времени бросает на него быстрые, оценивающие взгляды. Сегодня в этих взглядах не было привычной насмешки или провокации. Было что-то более пристальное, почти… изучающее. Как будто Кастор тоже пытался что-то понять, разгадать. — Дэйн, — снова заговорил Кастор, наливая в соус вино. Оно зашипело, выпуская в воздух облачко пара с резким, терпким запахом. — А ты когда-нибудь просто делал что-то потому что хочется? Без анализа, без сомнений, без этой своей вечной осторожности? Вопрос застал Дэйна врасплох. Он отложил полотенце, которым вытирал тарелки, и медленно повернулся к Кастору. — Зачем ты спрашиваешь? — спросил он вместо ответа. — Интересно. Мне кажется, ты сам себя держишь в таких тисках, что даже дышать боишься лишний раз. — Это моё дело. — Знаю, — Кастор помешал соус, попробовал его на вкус. — Но иногда стоит отпускать. Хотя бы на секунду. Иначе сойдёшь с ума. Дэйн отвернулся. Слова Кастора били точно в цель, задевая ту самую больную точку, которую он так тщательно скрывал. Он ненавидел, когда Кастор так делал — видел его насквозь, говорил вслух то, о чём Дэйн боялся думать даже в тишине. — Не лезь не в своё дело, — прошептал он. Кастор рассмеялся — коротко, беззвучно. — А я и не лезу. Просто констатирую факт. Ты — как зажатая пружина. Когда-нибудь сорвёшься, и будет громко. Дэйн ничего не ответил. Он взял нож и начал резать помидоры с такой яростью, что сок брызнул во все стороны. Кастор наблюдал за ним из-под полуприкрытых век, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде удовлетворения. Он всегда любил, когда Дэйн проявлял эмоции, даже негативные. Это было доказательством того, что тот жив, что под слоем холодности и отстранённости бьётся настоящее, горячее сердце. Когда основные блюда были почти готовы, Дэйн вдруг отложил нож и вытер руки о полотенце. Он стоял у стола, глядя на разложенные продукты, на дымящиеся кастрюли, на Кастора, который накрывал на стол. Сердце его билось часто, неровно, как будто собираясь выпрыгнуть из груди. Он знал, что должен сделать. Не потому что обязан, не потому что этого ждут. А потому что иначе будет несправедливо. Кастор дал ему что-то — пусть это просто бумажка, пусть жест неловкий и странный, но он дал. А Дэйн не мог просто взять, ничего не отдавая взамен. Это было против всех его принципов, против того, как его воспитывали. Он медленно, будто нехотя, потянулся к карману своих тёмных, мешковатых штанов. Внутри лежал небольшой, сложенный вчетверо листок бумаги. Дэйн достал его, развернул, ещё раз взглянул на своё творение. Это было сердечко, вырезанное от руки, неровное, с шероховатыми краями. Внутри не было слов — только рисунки. Мелкие, детальные, почти миниатюрные зарисовки, сделанные простым карандашом. Чашка кофе. Два силуэта у окна. Сжатые кулаки. Взгляд из-под опущенных век. Всё то, что было между ними за эти месяцы. Всё то, о чём они никогда не говорили вслух. Он положил листок на стол рядом с разделочной доской, где Кастор резал хлеб. — Это тебе, — сказал Дэйн так тихо, что его слова почти потонули в шипении сковороды. Кастор обернулся, нахмурившись. — Что? — Бери, — повторил Дэйн, не глядя на него. — Пока я не передумал. Кастор отложил нож, взял листок. Он развернул его, и на его лице появилось выражение глубокой, почти шокированной сосредоточенности. Он смотрел на рисунки долго, молча, его пальцы осторожно касались карандашных линий, будто пытаясь ощутить их текстуру. — Ты… это сам нарисовал? — наконец спросил он. Голос его звучал приглушённо, без привычной иронии. Дэйн кивнул, уставившись в пол. — Почему? — спросил Кастор. В его тоне не было насмешки, только неподдельное любопытство. — Потому что ты дал мне свою открытку, — ответил Дэйн, всё ещё избегая встречи взглядом. — А я не могу брать, ничего не отдавая взамен. Это… несправедливо. Кастор рассмеялся — на этот раз по-настоящему, тепло, с той самой искренностью, которую Дэйн видел в нём так редко. — Ты и справедливость, — проговорил он, качая головой. — Конечно. Только из-за справедливости. Дэйн почувствовал, как по щекам разливается жар. Он ненавидел, когда краснел, ненавидел эту свою неспособность контролировать собственное тело. — Молчи, — пробормотал он. — Не буду, — сказал Кастор и аккуратно сложил листок, положив его в карман своей кофты, прямо поверх сердца. — Спасибо. — Не за что. — Нет, — Кастор сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Спасибо. Он смотрел прямо на Дэйна, и в его глазах было что-то такое, от чего у Дэйна перехватило дыхание. Это не была насмешка, не было игры. Это было… признание. Простое, прямое, без украшений. И от этого оно было ещё более пугающим. Дэйн отвёл взгляд, снова уткнувшись в пол. Но в груди у него что-то ёкнуло — маленькое, тёплое, почти болезненное. Он не знал, что это. И боялся узнать. — Ладно, — сказал Кастор, отступая и возвращаясь к нарезке хлеба. — Надо доделывать, а то эти двое скоро явятся голодные как волки. Они продолжили готовить, но атмосфера в кухне изменилась. Напряжение никуда не делось, но оно стало другого качества — не таким колючим, не таким оборонительным. Было чувство, что между ними установилось какое-то новое, хрупкое равновесие. Не доверие — ещё нет. Но что-то вроде… взаимного понимания того, что они оба уязвимы. Оба делают шаги навстречу, пусть неуклюжие, пусть странные. Но делают.

***

Они устроились за столом в тесной, но уютной кухне. Стол, заваленный тарелками с остатками ужина, стал центром небольшой вселенной, где смешивались запахи специй, вина и лёгкого напряжения, витавшего в воздухе. Кастор сидел во главе стола, Дэйн — рядом с ним, немного отстранённый, но уже не так сильно, как раньше. Нэйт устроился напротив Дэйна, а Килл — рядом с ним, так близко, что их плечи почти соприкасались. Снаружи давно стемнело, и за окном горели редкие фонари, отбрасывая длинные тени на стены кухни. В помещении было тепло, почти душно от работающей плиты и дыхания четырёх тел. Разговор тек лениво, перемежаясь паузами, смехом Нэйта, сухими репликами Килла и редкими, но точными замечаниями Кастора. Дэйн в основном молчал, но его тихое присутствие было ощутимо — он слушал, иногда кивал, иногда краем глаза следил за тем, как Кастор жестикулирует, рассказывая очередную историю. Нэйт в этот вечер был особенно оживлён. Его бирюзовые глаза сверкали в полумраке, как у кота, поймавшего что-то интересное. Он подначивал Кастора, отпускал колкости в сторону Дэйна, но всё это было беззлобно, почти по-дружески. Килл сидел рядом, угрюмый и молчаливый, как всегда, но время от времени его губы дёргались в едва заметной ухмылке — обычно в ответ на особенно удачную шутку Нэйта или на язвительное замечание Кастора. Кастор разливал по бокалам остатки вина, его движения были плавными, уверенными. Он говорил о чём-то — о планах, о глупостях, — но часть его внимания была прикована к Дэйну. Он следил за тем, как тот сидит, слегка ссутулившись, как пальцы его время от времени сжимаются вокруг стакана с водой, как взгляд скользит по лицам присутствующих, но всегда возвращается к нему, к Кастору. Это молчаливое внимание согревало Кастора изнутри, как глоток хорошего виски. А потом что-то изменилось. Никто сначала не заметил, кроме, возможно, самого Хейтвуда. Килл, сидевший рядом с ним, не изменил выражения лица, не перестал слушать разговор. Но его рука, которая до этого лежала на его собственном колене, медленно, почти незаметно соскользнула вниз и опустилась на бедро Нэйта. Нэйт на секунду замолчал, его брови чуть приподнялись. Он не посмотрел на Килла, не дёрнулся. Просто замер, как будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Его пальцы, игравшие с краем бокала, остановились. Кастор, увлечённый своим рассказом, не прервался. Дэйн смотрел в свой стакан. Никто не видел, как под столом, в тени, скрытой скатертью, пальцы Килла начали медленно, лениво поглаживать внутреннюю сторону бедра Нэйта. Движения были лёгкими, почти невесомыми, но от этого они казались ещё более интимными, ещё более запретными. Нэйт сделал глоток вина. Его горло сработало резко, как будто ему было трудно глотать. Он попытался вернуться к разговору, но голос его на секунду сорвался, стал чуть выше обычного. Кастор бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Дэйн тоже поднял глаза, но ничего не заметил — или сделал вид, что не заметил. А рука Килла под столом не останавливалась. Поглаживания становились медленнее, но увереннее. Пальцы скользили по ткани джинсов, ощупывая мышцы под ней, чувствуя лёгкое напряжение, которое начало нарастать в теле Нэйта. Потом ладонь замерла на самом верху бедра, почти у самого паха, и просто лежала там, тяжёлая, тёплая, заявляющая о своих правах. Нэйт вдруг резко отодвинул стул. Звук скрежета ножек по полу прозвучал оглушительно громко в внезапно наступившей тишине. — Жарко что-то, — пробормотал он, и голос его звучал хрипло, неестественно. — Душно. Вентиляция тут у вас никакая, Кастор. Кастор нахмурился. — Окно открыто, — сказал он, указывая подбородком на форточку. — Мало, — отрезал Нэйт. Он встал, слегка пошатываясь, хотя выпил не так уж много. — Ванная свободна? Ополосну лицо. — Да, конечно, — Кастор махнул рукой в сторону коридора. — Только не утони там. Нэйт не ответил. Он быстро, почти побежал, вышел из кухни. Его шаги затихли в коридоре, потом послышался звук захлопывающейся двери ванной. Наступила неловкая пауза. Кастор перевёл взгляд с пустого стула Нэйта на Килла. Тот сидел неподвижно, его лицо было каменной маской, но в глазах, тёмных и нечитаемых, плавало что-то вроде… удовлетворения. Или ожидания. — Что с ним? — спросил Кастор, откидываясь на спинку стула. — Духота, — просто сказал Килл. Его голос был ровным, без единой нотки иронии. — Я пойду, проверю, не помер ли. Он встал так же спокойно, как и сидел, и вышел из кухни, не торопясь. Его шаги были тихими, почти неслышными. Дэйн и Кастор остались одни. Дэйн смотрел на дверь, через которую ушли двое, потом медленно перевёл взгляд на Кастора. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты. — Они… — начал он, но не закончил. — Да, — коротко сказал Кастор. Он понимал. Понимал слишком хорошо. В воздухе висело невысказанное, но очевидное напряжение, электричество, которое только что разрядилось бегством Нэйта и спокойным преследованием Килла. Кастор почувствовал странный укол — смесь зависти, раздражения и какого-то тёмного, глубокого любопытства. Он посмотрел на Дэйна, на его смущённое лицо, на то, как тот избегает встречи взглядом. И ему вдруг захотелось… не того, что происходит в ванной. Нет. Но той смелости. Той откровенности. Той возможности просто взять и сделать, не спрашивая разрешения, не боясь последствий. Он протянул руку под столом и осторожно коснулся колена Дэйна. Тот вздрогнул, но не отдернул ногу. Просто замер, и его дыхание стало чуть чаще. — Ничего, — тихо сказал Кастор, глядя прямо на него. — Это их дело. Наше — оставаться здесь и делать вид, что мы абсолютно точно тупые и ничего не понимаем. Дэйн кивнул, но его глаза были полны тревоги. И чего-то ещё — чего-то, что заставило сердце Кастора биться быстрее. Ванная была маленькой, тесной, освещённой одной матовой лампочкой под потолком. Воздух здесь был влажным, пах мылом, зубной пастой и чем-то ещё — резким, мужским. Потом и возбуждением. Нэйт стоял у раковины, упираясь ладонями в холодный кафель. Он дышал прерывисто, грудью, стараясь успокоить бешеный ритм сердца. Его отражение в зеркале было бледным, растерянным, глаза — слишком яркими, почти безумными. Он чувствовал, как под джинсами пульсирует его член, твёрдый, требовательный, будто живое, отдельное существо, вырвавшееся из-под контроля своего хозяина. — Чёрт, — прошипел он себе в отражение. — Чёрт, чёрт, чёрт. Дверь открылась без стука. Вошёл Килл. Он закрыл дверь за собой на ключ — щёлк, звук был оглушительно громким в маленьком помещении. Потом прислонился к двери, скрестив руки на груди, и смотрел на Нэйта. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел тот самый тёмный, хищный огонь, который Нэйт знал слишком хорошо. — Духота? Серьёзно? — спросил Килл, и в его голосе не было насмешки. Была лишь констатация факта. — Заткнись, — выдохнул Нэйт, не оборачиваясь. — Просто… заткнись. Килл оттолкнулся от двери и сделал шаг вперёд. Потом ещё. Теперь он стоял прямо за спиной Нэйта, так близко, что тот чувствовал тепло его тела сквозь одежду, слышал его ровное, спокойное дыхание. Руки Килла опустились на его бёдра, обхватили их, прижали к себе. — Ты начал, — тихо сказал Килл прямо ему в ухо. Его губы коснулись мочки, и Нэйт вздрогнул всем телом. — Нельзя начинать и просто уходить. Это нечестно. — Я не начинал, — попытался возразить Нэйт, но голос его дрожал. — Это ты… ты своей рукой… — Ты ответил, — перебил Килл. Его руки скользнули вперёд, к пряжке ремня Нэйта. Пальцы работали быстро, уверенно, без суеты. — Ты весь напрягся. Ты задышал иначе. Ты хотел этого. И сейчас хочешь. Ремень расстегнулся. Молния пошла вниз с мягким шелестом. Нэйт закрыл глаза, упираясь лбом в холодное зеркало. Он не сопротивлялся. Не мог. Каждая клетка его тела кричала о том, чего хочет Килл. И он сам хотел того же — с той же яростью, с тем же отчаянием. Килл опустил джинсы Нэйта вместе с бельём до колен. Холодный воздух ванной обжёг горячую кожу, но это было ничто по сравнению с жаром, который бушевал внутри. Килл обхватил его член ладонью, сжал — нежно, но твёрдо. Нэйт застонал, глухо, подавленно. — Тише, — прошептал Килл, прижимаясь к нему сзади всем телом. Его губы скользнули по шее Нэйта, оставляя влажный след. — Они слышат. Ты же не хочешь, чтобы твой брат знал, как ты стонешь, когда тебя трогают? Нэйт сжал зубы, пытаясь заглушить звуки, рвущиеся из его горла. Это было унизительно. Это было возбуждающе до боли. Он чувствовал, как Килл опускается на колени за его спиной, как его тёплое дыхание касается самой чувствительной кожи. Первый прикосновение языка заставило Нэйта выгнуться, как от удара током. Он вскрикнул, но тут же закусил губу, чтобы заглушить крик. Кровь выступила на губах, солёная, металлическая. — Тише, — снова предупредил Килл, и в его голосе прозвучала уже лёгкая угроза. — Или я остановлюсь. Нэйт замотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Он не хотел, чтобы это прекращалось. Чёрт возьми, он готов был на всё, только бы это продолжалось. Килл продолжил. Его техника не была нежной или ласковой. Она была целеустремлённой, безжалостной, идеально выверенной. Он знал, как заставить Нэйта терять контроль, как довести его до края, как играть с ним, как с инструментом. Язык, губы, лёгкие укусы, глубокие движения — всё это сливалось в один непрерывный поток ощущений, который смывал всё: мысли, страх, смущение, саму реальность. Нэйт держался за раковину так, что пальцы побелели. Его тело тряслось, пот стекал по спине, смешиваясь с потом Килла. Он пытался быть тихим, но время от времени из его глотки вырывались сдавленные, хриплые звуки, которые он не мог контролировать. Каждый раз, когда это происходило, Килл замедлялся, наказывая его молчанием, заставляя ждать, мучиться, умолять без слов. — Килл… — вырвалось у Нэйта в один из таких моментов, когда терпение было на исходе. — Пожалуйста…блять, прошу тебя Он ненавидел себя за эту мольбу. Ненавидел свою слабость. Но ненависть была лишь ещё одной специей в этом блюде, ещё одним слоем удовольствия. Килл не ответил. Он просто углубился, взяв его полностью, и Нэйт почувствовал, как его сознание уплывает. Белое пламя вспыхнуло за веками, сведя всё тело в тугой, болезненно-сладкий узел. Он кончил с глухим, подавленным стоном, впиваясь пальцами в кафель, чувствуя, как подкашиваются ноги. Килл встал, вытер рот тыльной стороной ладони. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, но в глазах горело тёмное, глубокое удовлетворение. Он потянул Нэйта на себя, заставив того повернуться, и прижал к стене. Их взгляды встретились. Нэйт видел себя в тёмных зрачках Килла — разбитого, опустошённого, покорного. — Теперь твоя очередь, — тихо сказал Килл. — На колени. Нэйт не спорил. Он опустился на холодный кафель пола, чувствуя, как дрожь пробегает по его телу. Его разум был пуст, тело — послушно. Он был инструментом в руках мастера, и это ощущение было одновременно унизительным и невероятно освобождающим. Он расстегнул ширинку Килла, освободил его. Вид возбуждённого, твёрдого члена ударил по остаткам сознания, заставив сглотнуть. Он наклонился и взял его в рот, стараясь повторить те движения, которые только что сводили его с ума. Он не был так искусен, как Килл — его действия были более грубыми, менее выверенными. Но, судя по тихому, сдавленному стону, сорвавшемуся с губ Килла, он делал всё правильно. Килл положил руку на его затылок, не давя, просто направляя. Его дыхание стало прерывистым, пальцы вцепились в волосы Нэйта. Нэйт чувствовал, как под языком пульсирует жилка, как нарастает напряжение в теле над ним. Он ускорился, стараясь угодить, забыв обо всём — о том, где они, о том, кто может слышать, о своём собственном унижении. Было только это: вкус, запах, власть и покорность. Килл кончил ему в рот, резко, без предупреждения, и Нэйт принял всё, не отстраняясь. Потом медленно отступил, чувствуя, как по подбородку стекает капля. Он смотрел на Килла снизу вверх, ожидая следующей команды. Килл вытер его подбородок большим пальцем, потом наклонился и поцеловал его. Поцелуй был глубоким, влажным, полным общего вкуса и общего подчинения. — Вставай, — сказал Килл, помогая ему подняться. — Умойся. И помой руки. Мы не можем выйти отсюда, пахнущие сексом. Они умылись, привели себя в порядок в тишине, нарушаемой лишь звуком воды и их собственным дыханием. Когда они выглядели более-менее прилично, Килл разблокировал дверь. — Идём, — сказал он. — Надо уходить, пока они не начали задавать вопросы. Когда Нэйт и Килл вернулись на кухню, прошло, наверное, минут пятнадцать. Но для Кастора и Дэйна это время растянулось, наполнившись тяжёлым, неловким ожиданием. Нэйт вошёл первым. Его лицо было слегка покрасневшим, волосы — влажными на висках, будто он действительно умывался. Но в глазах стояла та самая опустошённость, которая бывает после сильного потрясения. Килл шёл за ним, спокойный, невозмутимый, как всегда. — Всё, мы пойдём, — сказал Нэйт, не садясь. Его голос звучал хрипло, но он старался говорить быстро, деловито. — Уже поздно. И… у нас дела. Кастор поднял бровь. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и смотрел на них с лёгкой, язвительной улыбкой. — Что, трахаться бежите? — спросил он прямо, без обвинений. Наступила мёртвая тишина. Дэйн замер, его глаза стали огромными. Нэйт покраснел ещё сильнее, его челюсть напряглась. Но Килл, стоявший рядом, лишь кивнул, абсолютно серьёзно. — Да, — сказал он своим ровным, низким голосом. — Хочу затрахать его до смерти. Эти слова, произнесённые с таким же выражением, с каким можно было бы сказать «пойду куплю хлеба», повисли в воздухе, как взрыв замедленного действия. Нэйт аж подпрыгнул на месте. — Да блять, НУ НЕ ПРИ МОЁМ ЖЕ БРАТЕ ТЫ ЧЁ ВООБЩЕ ОХУЕЛ УЕБОК! — заорал он, его голос сорвался на визгливую, почти истерическую ноту. Он размахивал руками, лицо его исказилось от ярости и смущения. — Я ТЕБЕ ГЛАЗА ВЫСОСУ, СУКА, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ГЛАЗА! ИЗ ОРБИТ! Килл смотрел на него спокойно, даже с лёгким недоумением, как будто не понимая, что вызвало такую бурную реакцию. — Высасывать ты будешь явно не глаза, — заметил он сухо. И прежде чем Нэйт успел выпалить следующую порцию оскорблений, Килл шагнул вперёд, схватил его за затылок и притянул к себе, затыкая его крики своим ртом. Поцелуй был резким, требовательным, почти агрессивным. Нэйт сначала попытался вырваться, но через секунду его тело обмякло, и он ответил тем же, вцепившись в куртку Килла так, будто боялся упасть. Кастор наблюдал за этой сценой, и внутри у него бушевала буря чувств. Зависть — острая, почти физическая. Он смотрел на то, как Килл просто берёт то, что хочет. Как он не боится показать свои желания, не боится быть грубым, прямым, откровенным. Как Нэйт, этот вечный насмешник, этот неприступный циник, тает в его руках, становясь покорным, почти послушным. Кастор посмотрел на Дэйна. Тот сидел, опустив глаза, его щёки пылали ярким румянцем. Он казался таким хрупким, таким беззащитным в этот момент. И Кастору вдруг до боли захотелось быть на месте Килла. Захотелось иметь ту же смелость. Ту же власть. Ту же возможность просто взять и заявить: «Это моё. И я хочу этого». Но он не был Киллом. И Дэйн не был Нэйтом. Они были другими — более осторожными, более сложными, более запутанными. И их путь к друг другу был другим — медленным, полным недоговорённостей и страхов. И, возможно, именно поэтому этот путь был таким ценным. Но в этот момент Кастору было трудно это оценить. Он просто завидовал. Глубоко, болезненно, по-чёрному. Нэйт и Килл наконец разъединились. Нэйт тяжело дышал, его губы были распухшими, глаза — мутными. Он смотрел на Килла с таким выражением, в котором смешались ярость, стыд и что-то вроде обожания. — Пойдём, — сказал Килл, не отпуская его. — Пока ты не опозорил себя окончательно. Они вышли, не прощаясь, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ними, и в кухне воцарилась тишина. Глубокая, оглушительная, тяжёлая. Кастор сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом медленно перевёл взгляд на Дэйна. Тот всё ещё не поднимал глаз, его пальцы нервно теребили край скатерти. — Ну что, — наконец сказал Кастор, и его голос прозвучал хрипло. — Наглядный урок откровенности. Что скажешь? Дэйн поднял глаза. В них были страх, смущение, но и что-то ещё — искорка любопытства, может быть, даже… интереса. — Они… они всегда так? Я не замечал как-то за ним...прям такой откровенности — прошептал он. — Да, — ответил Кастор. — Почти всегда. Это их способ. Грубый, прямой, иногда жестокий. Но честный. Он встал, подошёл к окну, откинул штору. На улице было темно, лишь вдалеке мелькали огни уходящей машины — наверное, той, в которой уехали Нэйт и Килл. — Мне это нравится, — тихо сказал Кастор, больше себе, чем Дэйну. — Эта их… прямота. Иногда я завидую. Он обернулся. Дэйн смотрел на него, и в его глазах теперь читалось понимание. — Но мы — не они, — сказал Дэйн. Его голос был тихим, но твёрдым. — Мы другие. — Знаю, — вздохнул Кастор. — И, наверное, это к лучшему. Но иногда… иногда хочется просто взять и сделать. Не думать о последствиях. Не бояться испугать. Просто взять. Он подошёл к столу, сел напротив Дэйна. Их взгляды встретились и зацепились, как два крючка. — Ты бы испугался, — сказал Дэйн. Не как обвинение, а как констатацию факта. — Да, — честно признал Кастор. — Испугался бы. Потому что ты — не Нэйт. Ты сломаешься, если на тебя надавить слишком сильно. Или просто… уйдёшь. Навсегда. Дэйн кивнул. Он понимал. Понимал, что Кастор прав. Что их хрупкое равновесие, их медленное сближение — это единственный возможный для них путь. Быстрый, резкий рывок уничтожил бы всё, что они с таким трудом построили. — Но иногда, — продолжил Кастор, глядя прямо на него, — иногда я смотрю на них и думаю: а что, если попробовать? Не так грубо, не так прямо. Но… сделать шаг. Больше, чем обычно. Дэйн замер. Его дыхание стало чуть чаще. — Какой шаг? — спросил он почти шёпотом. Кастор улыбнулся — печально, но тепло. — Пойдём на балкон, — сказал он. — Там свежо. И… приватно. Дэйн кивнул. Он встал, и они вместе вышли из кухни, оставив за собой тёплый, наполненный воспоминаниями вечер. Ночь была холодной, звёздной. Воздух обжигал лёгкие, но был чистым, свежим, после душной, наполненной запахами еды кухни. Они стояли рядом, опершись о холодные перила, и смотрели на тёмные очертания спящего города. Где-то вдали мигал красный огонёк на вышке, где-то проехала машина, оставляя за собой полосу света. Мир казался огромным, бесконечным и при этом удивительно близким. — Знаешь, — начал Кастор, не глядя на Дэйна. — Я никогда раньше не дарил открытки. Никому. Считал это глупостью. Дэйн молчал, давая ему говорить. — Но с тобой… с тобой всё по-другому. Ты не принимаешь ничего на веру. Ты всё проверяешь, анализируешь, ищешь подвох. И это… бесит. Но и заставляет быть честным. Хотя бы попытаться. Он повернулся к Дэйну. Его лицо в свете луны было бледным, серьёзным. — Я не знаю, что между нами происходит. И не хочу это никак называть. Названия только всё портят. Но я знаю, что ты для меня… важен. И я хочу, чтобы ты это знал. Даже если это тебя пугает. Даже если ты никогда не ответишь тем же. Дэйн слушал, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Он хотел что-то сказать, но слова застревали, превращаясь в комок. Он так долго строил стены, так долго защищал своё внутреннее пространство, что теперь, когда кто-то пытался осторожно перебраться через них, он не знал, что делать. Открыть ворота? Оставить закрытыми? Выстрелить? — Я… — начал он и замолчал. — Я не умею это… говорить. — Я знаю, — сказал Кастор. — Ты не умеешь говорить. Но ты умеешь показывать. Сегодняшний рисунок… это больше, чем любые слова. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними было меньше полуметра. Дэйн чувствовал исходящее от него тепло, запах мыла, кофе, чего-то неуловимого, что было просто Кастором. — Можно? — тихо спросил Кастор, поднимая руку. Дэйн не понял сначала, о чём речь. Но когда пальцы Кастора осторожно коснулись его щеки, он вздрогнул всем телом. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обожгло, как раскалённое железо. — Не бойся, — прошептал Кастор. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Дэйн закрыл глаза. Его разум кричал о опасности, о том, что нужно отстраниться, убежать, спрятаться. Но тело не слушалось. Оно замерло, жаждущее этого прикосновения, этого тепла, этой близости. Он почувствовал, как пальцы Кастора скользят по его щеке, касаются уголка губ, проводят по линии челюсти. Каждое прикосновение было вопросом. И каждый вопрос находил отклик где-то глубоко внутри, в тех местах, которые Дэйн давно считал мёртвыми. — Дэйн, — снова позвал Кастор, и его голос был теперь совсем рядом. — Открой глаза. Дэйн послушался. Он открыл глаза и увидел лицо Кастора так близко, как никогда раньше. Видел каждую ресницу, каждую мелкую морщинку у глаз, тень от длинных ресниц на щеках. Видел, как в тёмных, почти чёрных глазах Кастора отражается его собственное, бледное, испуганное лицо. — Я не буду тебя торопить, — сказал Кастор. Его дыхание смешивалось с дыханием Дэйна, создавая облачко пара в холодном воздухе. — Но я буду ждать. Сколько потребуется. Он наклонился. Медленно, давая Дэйну время отстраниться. Но Дэйн не отстранился. Он замер, чувствуя, как всё внутри него сжимается в тугой, болезненный узел ожидания. Губы Кастора коснулись его лба. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, больше похожее на дуновение ветра, чем на поцелуй. Но от этого прикосновения по всему телу Дэйна пробежали мурашки. Он закрыл глаза снова, позволив странным, но приятным, новым ощущениям захлестнуть его целиком. Потом губы коснулись его века. Потом — другой. Каждое прикосновение было мягким, почтительным, но в то же время невероятно уверенным. Как будто Кастор знал, что делает. Как будто он изучал карту территории и теперь осторожно, шаг за шагом, исследовал её. Маленькие поцелуи-бабочки порхали по всему лицу, задерживаясь на коже на микросекунды, которых хватало, чтобы почувствовать всю нежность и любовь, что ему дарили прямо сейчас. В этот самый идеально подходящий для этого момент. Когда губы наконец коснулись его губ, Дэйн вздрогнул, но не отпрянул. Это был не поцелуй в привычном понимании — не страстный, не требовательный. Это было просто прикосновение. Тёплое, сухое, нежное. Вопрос, заданный без слов. И ответ, данный молчанием. Они стояли так несколько секунд, может, минут — Дэйн потерял счёт времени. Потом Кастор медленно отстранился. Его глаза были тёмными, серьёзными, но в них горел тёплый, мягкий свет. — Вот и всё, — прошептал он. — Пока всё. Дэйн кивнул. Он не мог говорить. В горле стоял комок, а в груди бушевало что-то странное, одновременно пугающее и прекрасное. Они вернулись в квартиру, в тепло, в свет. Ничего больше не было сказано. Никаких объяснений, никаких обещаний. Но когда они шли по коридору к своим комнатам, их руки случайно коснулись. И вместо того чтобы отдернуть свою, Кастор осторожно обхватил пальцы Дэйна. Всего на секунду. Но этой секунды было достаточно, чтобы по телу пробежал разряд тока, теплом отозвавшийся где-то глубоко в груди и оставшийся там надолго. Дэйн лёг в кровать, но долго не мог заснуть. Он лежал в темноте, прислушиваясь к звукам ночного города за окном, к тихому шуму в соседней комнате, где Кастор, наверное, тоже не спал. Он думал о сегодняшнем дне. Об открытке. О рисунке. О прикосновениях на балконе. О том тёплом, пугающем, невероятном чувстве, которое поселилось у него в груди. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли когда-нибудь полностью открыться, довериться, перестать бояться. Но он знал одно — что хочет попробовать. Хочет сделать ещё один шаг. Маленький, осторожный, но шаг. Потому что рядом с ним был тот, кому довериться было нестрашно и очень даже хотелось. И когда он наконец уснул, на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Тихая. Но до боли искренняя.

Эпилог, где у всех всё хорошо и все всех любят.

Прошло два года. Два долгих года, которые можно было бы измерить не в днях, а в маленьких, почти незаметных изменениях. В том, как Дэйн теперь не вздрагивал, когда Кастор неожиданно касался его руки за завтраком. В том, как Кастор научился считывать мельчайшие изменения в выражении лица Дэйна — когда тот был готов к близости, а когда ему нужно было пространство. В молчаливых договорённостях, в совместных ритуалах, в том, как они научились делить не только квартиру, но и тишину, делая её общей, а не одинокой. Их квартира изменилась. Не кардинально — всё тот же старый диван, тот же стол на кухне, те же трещины на потолке. Но появились детали: две зубные щётки в одном стакане в ванной, книжная полка, где смешались технические справочники Кастора и затертые до дыр томики стихов, которые Дэйн перечитывал в плохие дни. На холодильнике висела открытка — та самая, тёмно-зелёная, с тиснением. И рядом — выцветший от времени рисунок сердечка с карандашными зарисовками. Два артефакта, с которых всё началось. Когда позвонил Нэйт и предложил собраться всем вместе, Кастор сначала хмыкнул — в их «семейные» посиделки последнее время вмешивалась работа, планы, да и просто жизнь. Но Дэйн, услышав разговор, кивнул из-за своей книги. — Давай, — просто сказал он. — Соскучился. Кастор удивился — Дэйн редко так прямо выражал желание видеть кого-то, кроме него. Но в этом «соскучился» было что-то тёплое, семейное. И он согласился. Нэйт и Килл пришли, как всегда, без предупреждения — просто постучали и вошли, будто жили тут всегда. Два года не изменили их радикально. Нэйт был всё так же ярок, язвителен, его бирюзовые глаза сканировали пространство, выискивая повод для колкости. Килл… Килл всё так же носил свою угрюмую маску, но в его глазах теперь жила какая-то новая, живая искра — та самая, что вспыхивала, когда Нэйт затевал какую-нибудь дичь. Он уже не был просто молчаливой скалой — он стал молчаливой скалой, с которой иногда сходили лавины едких замечаний и низкого, хриплого смеха. И он позволял себе смеяться. Часто. Громко. Особенно над Нэйтом. Особенно над тем, как у его парня смешно выливается вода из носа, когда тот слишком сильно над чем-то ржёт. Ужин готовили вместе. Это стало традицией — не рассаживаться по ролям «хозяин-гость», а вплетать всех в один процесс. Кастор управлял плитой, как дирижёр оркестром. Килл, с его убийственной точностью, резал овощи идеальными кубиками, при этом отпуская мрачные комментарии по поводу качества ножа. Дэйн расставлял посуду, вытирал стол, следил за мелочами. А Нэйт… Нэйт, конечно, в основном мешал. Он крутился под ногами, пробовал соус раньше времени, воровал кусочки сыра и отпускал комментарии по поводу всего на свете. — Кастор, у тебя этот соус будет иметь вкус носка, если ты не добавишь туда перца, — заявил он, заглядывая через плечо. — А ты носок мой пробовал, чтобы знать вкус? — не оборачиваясь, парировал Кастор. — Представляю, исходя из твоего вкуса в одежде. — Зато у меня есть вкус. В отличие от некоторых, кто носит одно и то же десять лет. — Это называется стиль, деревенщина. Вечная классика. Килл, стоявший у стола с ножом в руке, фыркнул — коротко, громко, как выхлоп. Его плечи слегка дёрнулись. — Стиль, — повторил он своим низким, хрипловатым голосом, — это когда с тебя при виде снимают одежду и раздвигают ноги. Нэйт обернулся к нему с возмущённым лицом. — Ты чё, вообще на чьей стороне?! — На стороне зря потраченной воды на стирку, — невозмутимо отрезал Килл, сбрасывая кубики лука в миску. — И на стороне моего обоняния. У тебя, кстати, на плаще пятно. С прошлого вторника. Дэйн и Кастор обменялись взглядами — привычным, терпеливым, в котором читалось: «Опять началось». Но в этом обмене взглядами было и тёплое понимание. Это был их мир. Их шумный, странный, но свой мир. За ужином разговор лился легко, как река, которая знает своё русло. Говорили обо всём. Смеялись. Нэйт рассказывал какую-то дикую историю, Кастор язвил, Килл вставлял свои сухие ремарки, от которых смеялись ещё больше, а потом вдруг разражался своим грубым, раскатистым хохотом, когда Нэйт, защищаясь, начинал нести такую ахинею, что даже Дэйн не мог удержаться от смеха. Дэйн сидел тихо, но его улыбка была настоящей, непринуждённой. Он больше не съёживался в углу, не пытался стать невидимкой. Он просто был. И его присутствие было таким же важным, как и громкие голоса остальных. И вот, в середине разговора о чём-то совершенно неважном, Кастор, не задумываясь, положил свою руку поверх руки Дэйна на столе. Жест был естественным, почти незаметным — просто ладонь на ладони, пальцы, слегка сцепившиеся. Кастор даже не прервал свою мысль, продолжая что-то говорить Киллу. Но Нэйт это заметил. Его зоркие глаза уловили движение, и он замер с вилкой на полпути ко рту. Его брови поползли вверх. Он посмотрел на сцепленные руки, потом на Кастора, потом на Дэйна. Дэйн, почувствовав на себе взгляд, слегка покраснел, но не отнял руку. И тут Нэйт издал звук, среднее между фырканьем и возгласом возмущения. — Ой, божечки, — сказал он, преувеличенно закатывая глаза. — Прямо при людях. Кастор, как ты можешь? Как ты можешь так открыто развращать моего невинного брата? Прямо за столом! У него же нервы! Он говорил с такой театральной, нарочитой негодующей интонацией, что Килл тут же фыркнул, а потом загрохотал своим низким смехом, откинувшись на спинку стула. Кастор лишь ухмыльнулся и сжал руку Дэйна чуть сильнее. — А что, по-твоему, мы должны делать? — спросил он, играя вдоль. — Сидеть в разных углах и перекидываться тоскливыми взглядами? У нас не ваши дикие нравы, знаешь ли. — Мои дикие нравы?! — Нэйт приложил руку к груди с видом глубоко оскорблённой невинности. Он повернулся к Дэйну. — Братик, ты только послушай! Он тебя совратил! Совратил морально и, я не сомневаюсь, физически! Ты же был таким целомудренным цветочком! Дэйн, который уже давно научился не принимать всерьёз истерики Нэйта, лишь покачал головой, но краешек его губ дрогнул в улыбке. Однако он решил не оставаться в долгу. Его взгляд скользнул по Нэйту к Киллу, который сидел рядом, всё ещё хихикая, но уже с привычной угрюмой усмешкой. — Да, — тихо, но чётко сказал Дэйн, глядя прямо на Килла. — Это я развращённый. А то, как некоторые уходят отсосать друг другу в ванную — это вообще апогей платонической любви и крепкой мужской дружбы, да? Наступила секунда оглушительной тишины. Потом Кастор фыркнул, подавив смех. Нэйт замер с открытым ртом, явно не ожидая такого контрудара от обычно молчаливого Дэйна. Его щёки залились ярким, почти алым румянцем. А Килл… Килл просто потерял дар речи. Он сидел, уставившись на Дэйна широко раскрытыми глазами, а потом его лицо исказилось от такого мощного, неудержимого хохота, что он чуть не упал со стула. Он смеялся громко, хрипло, захлёбываясь, хватаясь за стол, и слёзы буквально текли у него по щекам. — О-хо-хо! — ревел он, тыкая пальцем в остолбеневшего Нэйта. — Попался! Целомудренный цветочек! Его бедные нервы! А сам под столом как паук-сенокосец! И мне ещё разрешил, сука! — Я… что?.. Он… это… — Нэйт беспомощно заморгал, глядя то на Дэйна, то на корчащегося от смеха Килла, то на Кастора, который тоже уже не мог сдержаться и хохотал во весь голос. — Да вы все… все трое! Заговорщики! Ублюдки! — Сам виноват! — сквозь смех выдавил Килл, вытирая глаза. — Нечего было мне разрешать себя лапать тогда! Теперь краснел уже не только Нэйт — Дэйн, увидев такую бурную реакцию Килла, тоже залился румянцем, но смеялся вместе со всеми, тихо, счастливо. Они сидели за столом, смеясь до слёз, до боли в животах, над абсурдностью ситуации, над собой, над этими двумя годами, которые превратили их из четырёх островов, окружённых бурями непонимания, в нечто вроде архипелага — отдельных, но связанных одной общей историей, одной странной, сшитой на живую нитку, семьёй. Когда смех наконец утих, оставив после себя лёгкую, счастливую истому, и они снова принялись за еду, атмосфера в комнате стала мягче, теплее. Нэйт, всё ещё изредка покряхтывая для виду и бросая на Килла убийственные взгляды, которые тот игнорировал с довольной ухмылкой, больше не лез с колкостями. Он просто сидел, отдуваясь, но в углу его рта играла та самая, смиренная улыбка, которую он пускал в ход, только когда был по-настоящему счастлив. Позже, когда ужин подошёл к концу и началась неспешная уборка, Кастор стоял у раковины, а Дэйн вытирал тарелки рядом. Нэйт и Килл устроились на диване в гостиной — Килл растянулся во всю длину, закинув ногу на колено Нэйту, который сидел, скрестив руки, и делал вид, что страшно недоволен, но даже не пытался скинуть эту ногу. — Знаешь, — тихо сказал Дэйн Кастору, пока тот споласкивал тарелку. — Я рад, что всё так получилось. Кастор посмотрел на него, удивлённый редкой откровенностью. — С чего это? — Просто… — Дэйн пожал плечами, смущённо улыбаясь. — Раньше я думал, что такое — быть с кем-то, иметь это… обычное, простое — не для меня. Слишком сложно, слишком страшно. А теперь… теперь это просто есть. И это хорошо. Кастор вытер руки и обнял его за плечи, прижав к себе. Это был жест, который два года назад заставил бы Дэйна напрячься. Сейчас он просто прижался к нему, положив голову ему на плечо. Маленький, но такой искренний момент. — Да, — просто сказал Кастор. — Это хорошо. Они стояли так минуту, слушая, как из гостиной доносится низкий голос Килла, что-то ворчащего сквозь смех, и ехидный смешок Нэйта в ответ. Звуки их дома. Их общей, странной, но настоящей жизни. Тишина после ухода Нэйта и Килла была особенной — не пустой, а наполненной. Она была как мягкое одеяло, которое укутывало квартиру, пропитанную запахами ужина, смеха и лёгкой усталости от счастья. Кастор запер дверь на щеколду, привычным жестом повернув ключ дважды. Звук щелчков отозвался в прихожей, отмечая границу между шумным, общим вечером и их личной, тихой ночью. Он обернулся. Дэйн уже стоял посреди комнаты, сняв свою тёмную кофту и повесив её на спинку стула. Его движения были медленными, усталыми, но не напряжёнными. Он просто приводил пространство в порядок — подбирал с пола случайно упавшую салфетку, поправлял сдвинутый коврик. Эти мелкие, бытовые действия были частью их общего ритуала — возвращения к самим себе после визита даже самых близких людей. — Ну что, — сказал Кастор, прислонившись к косяку. — Остались в живых? Дэйн посмотрел на него, и в его глазах промелькнула тёплая, уставшая улыбка. — Еле-еле, — ответил он, и голос его звучал хрипловато от смеха. — Мой брат… он никогда не меняется. — Меняется, — возразил Кастор, отталкиваясь от косяка и подходя ближе. — Раньше он бы не замолчал так быстро. Сейчас ему есть куда девать свою энергию. Он имел в виду, конечно, Килла. И Дэйн понял. Он кивнул, опустив глаза, но улыбка не сошла с его губ. — А Килл… — начал Дэйн и запнулся, как будто подбирая слова. — Он стал… громче. Кастор рассмеялся — тихо, глухо. — Да. Теперь они в этом дуэте. Раньше Нэйт солировал, а Килл был молчаливым аккомпанементом. Теперь они оба орут в два голоса. Хоть уши затыкай. — Мне… нравится, — признался Дэйн, почти шёпотом. — Это… честно. Когда они так. Кастор остановился перед ним. Теперь между ними было меньше метра. В комнате было тепло, но от окна тянуло лёгкой, ночной прохладой. — А нам что, нечестно? — спросил Кастор, и в его голосе не было вызова, только лёгкое, почти игривое любопытство. Дэйн поднял на него глаза. Его взгляд был ясным, открытым — тем, каким он бывал всё чаще в последнее время. — У нас… по-другому, — сказал он. — Мы не кричим. Мы… договариваемся. Молча. — Молча? — переспросил Кастор, делая шаг вперёд. — Молча, — подтвердил Дэйн и не отступил. Они стояли так, в центре комнаты, в свете единственной торшера, которая отбрасывала на стены их длинные, переплетающиеся тени. За окном тихо шумел город — далёкий гул машин, редкие голоса, ветер, гонящий по асфальту бумажки. Но здесь, внутри, был свой мир, свой закон тяготения, который медленно, неумолимо притягивал их друг к другу. Кастор поднял руку и коснулся виска Дэйна, отодвинул прядь тёмных волос, которая упала на лоб. Жест был до боли знакомым, отработанным до автоматизма, но от этого не терял своей ценности. Наоборот — в этой повторяемости была безопасность. Предсказуемость. Дом. — Устал? — спросил Кастор. — Немного, — кивнул Дэйн. — Но приятно устал. — Хочешь чай? Или сразу спать? Дэйн подумал. Его взгляд скользнул по кухне, где горел свет над раковиной, потом вернулся к Кастору. — Давай чай, — сказал он. — Но… посидим на балконе? Там свежо. И мне он нравится. Кастор улыбнулся. Балкон стал их местом — местом для тихих разговоров, для молчания, для тех моментов, когда слова были не нужны или, наоборот, становились слишком важными, чтобы произносить их в четырёх стенах. Символичным. И очень любимым местом в квартире. — Хорошо, — согласился он. — Иди, устраивайся. Я поставлю чайник. Дэйн кивнул и направился к балконной двери. Кастор смотрел, как он открывает её, как на него падает поток холодного ночного воздуха, как он слегка вздрагивает, но не закрывает дверь, а выходит наружу, обхватив себя руками. Простая, живая картина. И от неё на душе становилось тихо и светло. Чайник закипел быстро. Кастор заварил два пакетика ромашкового чая — Дэйн любил его перед сном, говорил, что он успокаивает. Добавил в свою кружку ложку мёда, в Дэйнову — ничего. Помнил. Всегда помнил. Он взял две кружки, вышел на балкон. Дэйн стоял у перил, облокотившись на них, и смотрел в ночное небо, затянутое лёгкой дымкой городской засветки. Звёзд почти не было видно, лишь пара самых ярких точек пробивалась сквозь пелену. Но он смотрел так, будто видел целые созвездия. Кастор поставил кружки на узкий подоконник, прислонился к стене рядом с Дэйном. Они молчали несколько минут, просто дыша одним воздухом, слушая один город. — Сегодня было хорошо, — наконец сказал Дэйн, не отрывая взгляда от неба. — Да, — согласился Кастор. — Давно не смеялись так все вместе. — Они… они как будто несут с собой энергию. Хаотичную, но… живую. — Они и есть энергия, — усмехнулся Кастор. — Особенно вместе. Две заряженных частицы в одном адронном коллайдере. Дэйн фыркнул — тихо, почти неслышно. — Ты смотри, физику вспомнил. — А что, я умный, — с достоинми сказал Кастор, и Дэйн наконец повернулся к нему, улыбаясь. — Да, умный. Особенно когда пытался объяснить Нэйту, почему его последняя «гениальная» идея взорвёт ему же лицо. — Ну, он же не послушал, — вздохнул Кастор, поднимая кружку. — Как всегда. — И не взорвалось, — заметил Дэйн. — Пока, — мрачно добавил Кастор. — Пока. Они снова замолчали, потягивая горячий чай. Пар от кружек смешивался с их дыханием, создавая в холодном воздухе лёгкую, быстро исчезающую дымку. — А помнишь, — вдруг сказал Дэйн, глядя в свою кружку, — как два года назад, в такой же вечер… ты дал мне ту открытку? Кастор наклонил голову. Помнил. Как не помнить. — Помню, — кивнул он. — Ты тогда чуть со стула не упал от страха. Такое точно не забудешь. — Не от страха, — поправил Дэйн, но без обиды. — От… неожиданности. Я не понимал, что это значит. — А сейчас понимаешь? Дэйн поднял на него глаза. В свете, падающем из комнаты, его лицо казалось мягким, почти беззащитным. — Сейчас понимаю, — тихо сказал он. — Что это был первый шаг. Твой. Самый трудный. Кастор почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — тёплое, острое. — Не самый трудный, — возразил он. — Самый трудный был у тебя. Когда ты ответил. Не убежал. Не закрылся. Просто… принял. И дал что-то взамен. Он имел в виду тот самый, нарисованный от руки листок. Дэйн понял. Он опустил глаза, но Кастор видел, как по его щекам разливается лёгкий румянец. — Я тогда… не знал, что делаю, — признался Дэйн. — Просто почувствовал, что должен. Что иначе будет несправедливо. — А сейчас? — спросил Кастор, делая шаг к нему. — Сейчас ты знаешь, что делаешь? Дэйн посмотрел на него. И в его взгляде не было ни страха, ни сомнения. Была только ясность. Та самая, которую они оба искали все эти два года. — Да, — сказал Дэйн просто. — Сейчас знаю. Он поставил кружку на подоконник и сам сделал шаг навстречу Кастору. Теперь между ними не было и двадцати сантиметров. Они стояли так близко, что Кастор чувствовал исходящее от Дэйна тепло, слышал его дыхание, видел каждую ресницу, каждую мельчайшую деталь его лица. — И что же ты делаешь? — спросил Кастор, и его голос стал тише, глубже. — Я… живу, — выдохнул Дэйн. — Просто живу. С тобой. Он поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся ладонью щеки Кастора. Его пальцы были холодными от ночного воздуха, но прикосновение обожгло, как огонь. Кастор закрыл глаза на секунду, позволяя этому ощущению заполнить его. Потом открыл, взял руку Дэйна в свою, прижал её к своей щеке сильнее. — И я, — сказал он. — Просто живу. С тобой. Они стояли так, не целуясь, не обнимаясь, просто касаясь друг друга этим одним, единственным жестом. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё — доверие, близость, дом, будущее — спрессованное в одном прикосновении ладони к щеке. Потом Дэйн медленно опустил руку, но не отпустил Кастора. Он просто стоял, глядя на него, и в его глазах стояло то самое, редкое выражение полного, безоговорочного покоя. — Чай остывает, — сказал он наконец, и в его голосе снова появились нотки обыденности, но теперь они звучали не как бегство, а как возвращение к нормальности — той нормальности, которую они построили вместе. — Пей, — улыбнулся Кастор. — А то простудишься. Они допили чай, стоя на балконе, плечом к плечу, глядя на спящий город. Потом зашли внутрь, закрыли дверь, убрали кружки в раковину. Ритуал завершался — плавно, естественно, как заканчивается день и начинается ночь. В спальне было темно и тихо. Они разделись, не спеша, не смущаясь друг друга — эта неловкость осталась далеко в прошлом. Легли в кровать. Кастор потянулся, чтобы выключить свет на тумбочке, но Дэйн остановил его за руку. — Оставь, — попросил он тихо. — Ненадолго. Кастор кивнул, опустил руку. Они лежали на боку, лицом друг к другу, в мягком свете ночника, который отбрасывал на стены тёплые, оранжевые тени. — Сегодня… — начал Дэйн и запнулся. — Что сегодня? — Сегодня я смотрел на них. На Нэйта и Килла. И думал… что мы не такие. — Нет, — согласился Кастор. — Мы не такие. — И я рад, — закончил Дэйн. Его глаза уже закрывались, голос становился сонным, тягучим. — Что мы не такие. Что мы… мы. Кастор протянул руку, провёл пальцами по его волосам — один раз, другой. — Спи, — прошептал он. — Я здесь. Дэйн кивнул, почти неосознанно, и через минуту его дыхание стало ровным, глубоким. Он уснул. Кастор лежал ещё некоторое время, глядя на его спящее лицо, на расслабленные черты, на ту полную безопасность, которая была в нём сейчас. Потом он осторожно потянулся и выключил свет. Темнота поглотила комнату, но она не была пугающей. Она была тёплой, знакомой, их темнотой. За окном гудел город, где-то далеко сигналила машина, скрипела подъездная дверь. Но здесь, в этой комнате, было тихо. Были они двое. И было пространство, которое они отвоевали — не у мира, а у собственных страхов. Пространство, где можно было просто быть. Где можно было спать, дышать, жить. Вместе. Кастор закрыл глаза, прислушиваясь к ровному дыханию Дэйна рядом. И засыпая, он думал о том, что завтра будет новый день. Обычный. Их день. И это было всё, что ему было нужно. Всё, что было нужно им самим.