Серая зона

С наступлением вечера в «общаге» начинались «утренние» сборы. В гостиной с потрёпанным жёлтым диваном и продавленными креслами, стоял густой, удушливый запах. Лак для волос смешивался с сигаретным дымом и дешёвым туалетным «Кензо». Въедался в обивку, пыльные шторы и в лёгкие. Маленькая Катя с кукольным личиком накручивала с яростью и так уже кудрявые пряди. Она говорила, не глядя на Леру, смотрела в маленькое зеркальце на стене, изучая идеальный изгиб губ: — Не понимаю, зачем ты этот консилер в три слоя мажешь, все равно видно будет. Клиенты же не дураки, они все видят и понимают, это для них как флаг, типа меня били, со мной можно все, — Катя обожгла палец плойкой, шикнула, — пока не сойдёт, все равно платить меньше будут. Лерка молча продолжила замазывать некрасивое пятно. Консилер смешивался с троксевазином, пахло от этой смеси химией и надеждой. — Кать, отстань, — лениво бросила из второго кресла Светка. Она была старше, лет двадцать пять, с жёстким, прокуренным лицом и идеально нарисованными стрелками. Приклеивала накладные ресницы, глядя в увеличительное зеркало, — Пусть принцесса на горошине помучается, может наконец работать нормально начнёт. — Как нормально? — фыркнула Катя. — У неё же принципы. Она «без интима», — она передразнила жеманный голос, и Лере на мгновение захотелось запустить в неё тюбиком. Но сил не было. Совсем. — Принципы — это когда есть выбор, — равнодушно констатировала Света, прижимая ресницу. — А выбора тут нет. Есть цена. Чем раньше это поймёшь, тем меньше синяков будет. Не физических, а тут, — она ткнула пальцем себе в висок. Лерка понимала. Она знала, что девочки не врут, озвучивают жестокую, такую отвратительную, но правду. Она лишь надеялась, что раздеваться в этот раз не придётся, что «сегодняшний» не потребует унижений. В комнату тихо зашла четвёртая, Юлька, тихая, пухленькая, с вечно отсутствующим взглядом. Она просто села на тумбу у двери и уставилась в стену. — Юль, ты как? — спросила Катя, меняя тон на фальшиво-заботливый. — Нормально, — пробормотала Юля, — Только живот болит. Вчерашний немного переборщил. Лерка знала, что это не немного. Юлька завалилась к ней в комнату в пять утра. Она плакала и зажимала рот, чтобы не закричать. Она не рассказала подробностей, не могла, просто смотрела на Лерку с какой-то бестолковой мольбой в глубоких, темно-синих глазах. А она не знала, чем ей помочь. Дала обезбол, предложила ехать в больницу, помогла помыться и уложила в кровать. Лерка держала грелку на её животе, пока Юлька не уснула. Нужно написать Антону, подумала Лерка, а на экране высветилось новое уведомление, сообщение от мамы: «Лер, ты не переводила с моей карты деньги? Было десять тысяч, осталась одна». Лерка закрыла глаза. Тут одно из двух. Либо у мамы начались проблемы с памятью из-за таблеток, врач предупреждал. Либо, сука, Граф постарался. Она ответила матери, что позвонит в банк и решит проблему. Что это все какая-то ошибка. Ошибкой было лезть во все это дерьмо изначально, но теперь уже не выпутаться. Лерка открыла приложение банка. Три микрозайма — три красных флажка на её личной карте боевых действий. Самый первый просрочен на два дня, сумма к возврату выросла. Цифры светились ярко-красным, кричащим цветом. Кричали: «Дура, ты никогда не выберешься». Она быстро свернула приложение, будто боялась, что это увидят соседки. Будто они не были такими же, как Лерка. Будто на их, таких же как у неё дешёвеньких смартфонах, не светились такие же цифры. В этот момент на экране высветилось новое сообщение от Александра. Сухое, безликое: «Лера. 22:00. Адрес: ЖК «Огни», корпус 3, кв. 84. Клиент: Виктор Семёнович Петров. Пожелания: ролевая игра «Ученица и строгий учитель». Костюм: белая блузка, тёмная юбка. Учебник литературы принести. Подтверди». Лера смотрела на экран и внутренне смеялась. Истерично так. Какая, нахер, ролевая игра? Это уже не просто заказ, а издёвка, жестокая, изощрённая. Это её наказание за непокорность, неудобность. Она написала: «Это прикол какой-то? Интим?» Ответ прилетел почти сразу: «Без интима. Просто игра. Клиент специфический, но платит хорошо. Ты после последнего выбирать не можешь. Подтверждай». «После последнего выбирать не можешь». Она смотрела на эту фразу, чувствовала, как дышать становится труднее, ошейник на её шее затягивали все крепче, шипами внутрь. Лерка с трудом выдохнула. Без интима — это главное. Остальное можно пережить. С остальным можно смириться. С этим она уже научилась справляться. Отключаться, смотреть сквозь, думать о маме, о кричаще-красных цифрах, о том, что все закончится. Когда-нибудь. Она ответила «Ок» и начала собираться. — Свет, дай ресницы, — бросила Лерка, до конца стягивая через голову старую футболку. — Сто рублей, — не оборачиваясь, ответила Светка. — Я на мели. — А мне похуй, бесплатно только котят топят. Катька вмешалась со своей, как казалось Лерке, до одури фальшивой добротой. Лера все время ждала подвоха. Она не могла понять до конца. Катя умеет так искусно хитрить, или она просто глупая. — Лер, возьми мои запасные. Вон там, в пакете. Я все равно такие не ношу, длинные слишком. Она кивнула, достала ресницы. Подошла к Кате, забрала из рук плойку. Волосы не слушались, лезли в глаза, в рот. Но она крутила, тянула, пыталась сделать красиво, и сама не понимала для кого так старается. Для мужика, который будет оглядывать её похотливым, липким взглядом? Для девочек, которые ни во что её не ставят? Или для себя, чтобы перестать видеть в треснувшем зеркале разбитую шлюху. Юлька уже сидела с чаем в руках и смотрела в стену. Лерка замялась. — Юль, можно у тебя юбку взять, в клетку, которая? Она медленно перевела отсутствующий взгляд на Лерку, кивнула как-то заторможенно, указала глазами, пустыми, как у бездушной куклы. — В общем шкафу, — сказала тихо, — на второй полке, но она коротковата. — Нормально, — Лерка уже открыла дверцу и вдохнула запах чужого пота и дешёвого стирального порошка. Юбка и правда оказалась короткой. Школьная, шотландская клетка, темно-зелёная с синими полосами. Лера натянула её, юбка повисла, скатилась по талии к тонким бёдрам. Она добавила ремень, затянула потуже. Надела белую рубашку. Школьная форма. Символ чистоты на теле шлюхи. Горькая ирония вызвала кривую улыбку. — Красиво, — равнодушно сказала Юлька и снова уставилась в стену. Лерка хотела спросить у Юльки, в порядке ли она, но увидела прижатую к животу руку, пустой взгляд в стену. Она промолчала, потому что не хочет услышать ответ. Она поняла, что он будет намного страшнее молчания. Девочки тоже посмотрели на Юльку, переглянулись. По их лицам Лерка поняла, что одна из них уже сломалась. Одна из них больше не будет приносить эклеры на общую кухню. Одна из них переходит в «эконом». В дверях столкнулась со Светкой. Та окинула её взглядом, усмехнулась. — Петров? Лера кивнула. Предчувствие стало гадким. Светка что-то знала, но не говорила. — Лер, по-хорошему прошу, не сопротивляйся, делай, что скажут, — она как-то совсем несвойственно ей сжала Леркину руку, по-доброму так, поддерживающе и ушла в гостиную. В лифте её трясло. Она смотрела на своё отражение в лакированной стене. Бледное, с пустыми глазами, с прикушенной до крови губой. Чужая женщина. Не она. На улице было холодно, ветрено. Она дошла до остановки, села на лавочку и уставилась в темноту. В голове было пусто. Тело болело где-то глубоко, в месте, которому название ещё не придумали. Автобус подъехал и Лерка вошла в полупустой салон, села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и начала считать бесконечные огни. Такие же бесконечные, как кошмар в её жизни.

***

В назначенное время Лерка уже переминалась с ноги на ногу у «Огней». Элитный комплекс в центре с высоченным забором и охраной сегодня особенно остро ощущался насмешкой, плевком в её красивое лицо. Квартира на восьмом этаже пахла дорогой мебелью, полиролью и чем-то сладковато-приторным. Хорошей жизнью, подумала про себя Лерка, разулась и прошла в гостиную. Обстановка казалась неуместно, странной. Слишком стерильно-чистой, правильной, как в музее. Книжные стеллажи были до потолка, забитые старыми томами. Пианино в углу, на стенах висели репродукции Левитана. И ковёр. Настоящий, пушистый, из медвежьей шкуры с головой. На стене ещё с советских будто времён ковёр с волками, которые гонятся за санями. В кресле у окна сидел мужчина. На первый взгляд добродушный, лет пятидесяти, изрядно лысеющий, в очках и домашнем свитере. Держал в руках книгу и, казалось, читал, но как только Лерка вошла в комнату, посмотрел на неё поверх очков. Взгляд был цепким, изучающим, как коллекционер рассматривает новую вещь, так и мужчина оценивающе рассматривал Лерку. — Здравствуйте, — сказал он тихо, почти ласково, — Проходите, садитесь, Валерия. Она кивнула, дежурно улыбнулась и поздоровалась, села на стул у стола в центре комнаты. Туда, куда указывала рука клиента. — Я Виктор Семёнович, — представился он, откладывая книгу, — Вы принесли учебник? Лера снова кивнула, достала из рюкзака книжку, купленную по дороге в ларьке. Хрестоматия по литературе за 9 класс. — Отлично, — он взял учебник, полистал и удовлетворённо кивнул, — хороший выбор, Валерия. Знаете, я всю жизнь проработал в школе учителем русского языка и литературы. А теперь одиночество, другие проблемы, — он обвёл рукой комнату, — Скучаю по урокам и своим ученицам. Лерку на последнем слове передёрнуло. — Сегодня предлагаю вам побыть моей ученицей, — продолжил он, а глаза его опасно блеснули, — Начнём со стихотворения, давайте Александра Сергеевича. Откройте страницу двести шестьдесят семь. Читайте вслух, с выражением. Лерка послушалась, открыла и начала читать. Голос подрагивал. Пальцы сжимали книгу, бумага под подушечками мялась, мокла. — Я вас любил: любовь ещё, быть может, в душе моей угасла не совсем… — Стоп, — он поднял палец, — Не верю. Где эмоции? Вы должны чувствовать каждое слово. Заново. Она продолжила, старательно расставляла ударения, смысловые, буквенные. Впитывала ямб целиком. Читала про любовь, про ревность, про Бога, про все, чего в её, Леркиной жизни не было. Он слушал, прикрыв глаза, наслаждался. Язык прошёлся по нижней, сухой губе. — Хорошо, — сказал он, когда она закончила, — А теперь встаньте. Подойдите к доске. Он указал на стену, где висел ковёр с волками и Лерка почувствовала себя этим мужиком в телеге, будто её вот-вот и сожрут. Она подошла к «доске» и стала рассматривать узор. Сзади послышались его шаги. — Руки за спину, — приказал он, — Как примерная ученица у доски. Она послушалась, он подошёл вплотную, слишком близко. Лерка почувствовала его дыхание на затылке, тёплое, влажное, с кисловатым запахом. — А теперь рассказывайте правило, — прошептал он прямо в ухо, облизывая, посасывая мочку, — Правописание чередующихся гласных в корне слова. — Я… я не помню, — прошептала Лерка. — Ой как плохо, Валерия, — его голос был притворно-мягким, но смотрел он жестоко, — Придётся наказать. Его рука легла на её тонкую талию, на ремень безразмерной юбки, дёрнула блузку, вытаскивая из-под пояса. Пальцы скользнули по голой коже, впились в воспалённые ребра. — Не надо, — попыталась тихо противостоять Лерка словами, глаза заметались в поисках выхода, заранее в поисках спасения. Он схватил её за волосы, не больно, но крепко и властно. Внутри у Лерки все упало куда-то вниз, к животу, к пяткам. Виктор дёрнул голову назад, заставляя прогнуться в пояснице. — Стоять смирно, — прошипел он. — Я учитель. Ты ученица. Я здесь главный, — улыбка его стала кривой, как при инсульте, правый клык опасно сверкнул в свете электрических ламп, жёлтый, с темным налётом сверху. Он развернул её к себе, лицо его было влажным от пота, казалось липким. Зрачки в глазах почти застилали радужку. Дышал ей в лицо тяжело, с присвистом. Выдыхал запах кислого кофе и гнили. — Меня предупреждали, что ты принципиальная, — усмехнулся он, — Без интима, — он оскалился ещё сильнее, и Лерка увидела, что зубов у него не хватает, слева зияла дыра на месте, где должен быть клык, язык проходился по десне, — ну что за принцесса, думаешь, что лучше других? Ты такая же шлюха, как все. Виктор схватил её за подбородок второй рукой, сжал скулы и Лерке показалось даже, что она услышала хруст. Ногти его были обкусанными, с чёрной каймой под отросшим краем. — Я таких принцесс ломал. Много. Все вы одинаковые. Сначала ломаетесь, а потом сами просите добавки. Он толкнул её сильно, отпуская волосы. Лерка полетела к стене, ноги не держали, ударилась затылком, в глазах все поплыло. Тело сползло вниз, царапая лопатки шершавыми обоями. — Раздевайся, — сказал он спокойно, поправляя свитер, — Сама. Медленно. Я хочу посмотреть. Лера стояла, прижимаясь к стене, не двигалась. В голове загудело, к горлу подступила тошнота. Он повторил приказ, более тихим, более страшным голосом и подошёл с гадкой ухмылкой. — Хочешь, чтобы я помог? Боюсь, тебе не понравится. Она не шевелилась. Тогда он подошёл почти вплотную, схватил за блузку, почти дотронулся до кожи груди под ней и резко рванул на себя. Раздался треск ткани, пуговицы посыпались с громким цоканьем по полу, металлические, тяжёлые, острые. Одна из них ударила Лерку по щеке, чуть видно, но ощутимо рассекла кожу под глазом. На порезе стали собираться алые капли, слились в одну большую и потекли по щеке. Вместо слез, Лерка не плакала. — Ну ты и дрянь, — выдохнул он, глядя в её глаза, на губы, на тонкую струйку на щеке и вдруг улыбнулся. — Красиво. Очень Красиво. А затем замахнулся и ударил её по лицу открытой ладонью с такой силой, что Лерка не удержалась, от неожиданности ноги ослабли на секунду. Достаточную, чтобы она рухнула на колени. Мир на это мгновение развалился на кусочки. Потолок, жёлтая люстра в виде двух цветов тюльпана, его уродливая рожа, снова потолок. В ушах зазвенело высоко и тонко, будто услышала колокольный звон где-то далеко. — Молодец, — неожиданно похвалил Виктор, — На коленях и есть твоё место, сука. Так и стой. Он обошёл вокруг неё круг тяжёлой походкой. Каждый шаг отдавался глухим стуком. Лерка слышала его дыхание. Сиплое, грузное. Он продолжил осматривать её, как экспонат в музее, как купленную на аукционе диковинку. Проверял, не бракованную ли подсунули вещичку, не обманули ли его. Потом остановился сзади. Схватил волосы у затылка и рванул, заставляя прогнуться в спине. Голова опрокинулась назад, Лерка смотрела в потолок, люстру, свет слепил глаза. Белые круги расплывались и снова собирались в маленькие точки. — Знаешь ли ты, Валерия, за что мне платят? — прошептал он своими влажными губами ей прямо в ухо. — Чтобы я делал таких, как ты, послушными. Чтобы вы этот урок помнили потом всю жизнь. Чтобы знали, что хуже уже не будет, а если вдруг забудете, чтобы я пришёл и напомнил. Я всегда, прихожу, сука. Он отпустил её волосы, голова мотнулась в перед. Лерка смотрела на свои руки, пальцы дрожали мелкой противной дрожью, ногти впивались в ладони, от них оставались глубокие тёмные лунки. — На четвереньки, — приказал он. Лерка не двигалась, тело не хотело слушаться, тело протестовало. Тогда он пнул её ногой. Не сильно, но ощутимо ударил носком ботинка по бедру. Боль вспыхнула, но Лера не пошевелилась. Дёрнулась, но руки на пол не опустила. Сама себя ненавидела, кусала губу. Знала, что придётся послушаться, но заставить себя не могла. Виктор повторил свой приказ. И снова ударил, уже сильнее, по рёбрам. Туда, где уже светлело старое пятно. Воздух из лёгких вышибло, Лерка согнулась пополам и закашлялась. — Считаю до трёх. Раз. Внутри билось что-то упорное. Сопротивление. Маленькое, упрямое, такое сейчас глупое. Она зажмурилась, глаза уже щипало, но плакать ей не хотелось, не при нем. Вспомнила некстати взгляд Юльки. — Два. Медленно, будто каждый миллиметр выкручивал ей суставы, каждое движение давило на горло, опустила ладони на пушистый ворс ковра, рядом с медвежьей головой. Руки в локтях подломились, но она удержалась, вцепилась пальцами в шерсть. Глаза уткнулись в ворсинки, она смотрела на них и считала, бессмысленно пересчитывала каждую, сбивалась и начинала снова. Только бы не думать. Только бы не видеть себя со стороны. Только бы не слышать, как внутри все кричит, бьётся, царапается. Сердце ещё не знало, что спорить бесполезно. Сердце не сдавалось. Он подошёл ближе. Краем глаза она уткнулась в его чёрные, кожаные, начищенные до блеска, ботинки. И в их отражении она увидела жалкую себя. Виктор наступил на её руку. Не наступил даже, поставил ногу и всей тяжестью упёрся в её хрупкую ладонь. Ботинок вдавил пальцы в ковёр, Лерке показалось, будто она чувствует, как хрустят её кости. Дёрнулась в попытке освободить руку, но он наступил сильнее. И она вскрикнула. Коротко, дико, не сдержавшись. — Тихо, — сказал он сверху, — Терпи. Учись терпеть. В жизни пригодится. Он держал ногу на её руке долго. Минуту, две целую вечность. Она чувствовала, как пульсирует боль в раздавленных пальцах, как сердце колотится в горле, мешая дышать. Он стоял и смотрел на неё. Лерка чувствовала обжигающий взгляд. Она не боялась его сейчас. Но боялась того, что он может сделать с ней дальше. Ему разрешено все, ей — ничего. Наконец он убрал ногу. Она упала лицом в ковёр, зарылась носом в пушистый ворс, вдохнула запах пыли, чужой счастливой жизни и собственной безнадёги. Ей дали секунду передышки, чтобы понять, ещё дышит, ещё не так плохо. Будет хуже. Прохлада обняла спину. Виктор молча задрал светлую рубашку. Она чувствовала, как он смотрит, как его взгляд спускается по позвоночнику. Скользит по лопаткам, рёбрам. Любуется. Смакует. Медлит. Резкая боль пронзила голую кожу. Лерка не сразу поняла, что произошло. Показалось, что ударили током, воткнули иглу, провели ногтем. Нет. Это глубже, острее. Металл. Холодны, тонкий, жестокий. Он лезвием на её спине чертил какой-то узор. Не торопился, будто даже старался, как художник над холстом. Только холст был живым. Холст вздрагивал, поскуливал, зажимал рот рукой, чтобы не кричать. — Шлюха, — сказал он вслух, выписывая букву за буквой, — Чтобы ты знала. Чтобы помнила. «А» последняя, самая долгая, самая глубокая. Он специально вёл лезвие медленно, чтобы насладиться, чтобы Лерка почувствовала, как распарывает кожу затупленное лезвие. Но она только думала, чтобы не зацвели шрамы. Чтобы после этого «Шлифовщика» её не спустили в утиль. Она чувствовала и верила, только вера ей и осталась, что эти не останутся на всегда. Это просто предупреждение. Болезненное, грязное, неприятное, мерзкое только самим фактом, что она должна терпеть, что ничего не может сделать. Он закончил и пнул под ребра, поставил точку в своём шедевре, подпись автора. Кровь тонкими струйками стекала по пояснице, капала на ковёр, смешивалась с пылью. Каждая буква горела, пульсировала, кричала. Теперь не отмыться. — Нравится? — спросил он, любуясь работой. Она молчала. Только плечи вздрагивали. Только слезы капали на ковёр, смешиваясь с кровью, с пылью, с этой бесконечной, беспросветной грязью, в которую превратилась её жизнь. Лерке казалось, что все закончилось, что сейчас она вернётся в «общагу», соберёт свои вещи и больше никогда не вернётся в этот мир. Она убежит, спасётся, но руки обхватила грубая верёвка. Колени больно упирались в паркет, лицо — в ковёр. Крепкий узел затянулся. Виктор вышел на минуту, а когда вернулся, на спину Лерки полилось что-то густое, липкое. Пахло сладко. — Мёд, — сказал он, — Дорогой, гречишный. Люблю гречишный. Он называл это очищением. От предрассудков. От дерзости. Он называл это освобождением от принципов, когда сыпал соль на липкую спину. Боль Лерке казалась чудовищной. Соль прилипала к телу, впитывала кровь, въедалась в каждую царапинку. Она пыталась стряхнуть её с себя, но, казалось, только усиливала боль от порезов. Лерка кричала. Правда, честно, искренне вытаскивала из себя голос. А он стоял и смотрел, мучительно долго. — Не дёргайся, я сейчас, — приказал он и вышел. Скрипнула дверь ванной, зашумела вода. Лерка осталась лежать на боку, на пушистом ковре, со связанными руками, в разорванной одежде, с прилипшей к спине солью. Шипела от боли и плакала. Плакала, кажется, впервые за годы без настоящих слез. Без разрешённых слез. Мерно стучали стрелки часов. Волки на ковре, казалось, разорвали лошадей. Трель телефона тихо отозвалась из угла. Её, Леркиного телефона. Мелодия, какая-то до одури весёлая и счастливая, раздавалась из сумки. Звук был приглушённым, он впивался в уши минуту. Затем затих и раздался снова. Лерка попыталась ползти, каждое движение отдавало дикой болью в спине, в пульсирующих, связанных грубой бельевой верёвкой, руках. Ребра ныли. Но она ползла. Медленно, несколько метров казались километровой дорогой. Отталкивалась ногами, обдирала о грубый пол грудь и плечи. Волки смотрели на неё с ковра, скалились, бежали, догоняли, а она все ползла, к сумке, к телефону, к свободе. Вода в ванной шумела, он не слышал. Она доползла. Трясущимися, все ещё связанными руками нащупала сумку, опрокинула её, вытряхивая содержимое на пол. Ключи, блядско-красная помада, запечатанная пачка сигарет — на всякий случай, зажигалка и телефон. Он упал экраном вверх, на дисплее загорелось сохранённое вчера «Антон (дом)». Сердце её остановилось. А потом забилось снова дико, отчаянно, вырываясь из груди. Лерка ткнулась носом в экран, пытаясь нажать на ответ, попала. На экране пошёл отсчёт времени. — Алло? — голос Антона. Хриплый, усталый, живой, — Лера? Ты чего молчишь? Она не могла сказать ничего в ответ. Боялась, что, если откроет рот, сразу закричит. Только дышала в трубку хрипло, прерывисто, со всхлипами. — Лера? — голос стал жёстче, — Что случилось? Где ты? Она открыла рот, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Тогда она заставила себя, разлепила губы, вытолкнула в воздух только одно слово: — Петров. Шум воды стих. За стеной заскрипели половицы. Шаги приближались, а Лерка отчаянно не успевала спрятать следы своего «преступления». Дверь в комнату открылась из телефона продолжал доноситься голос Антона, но Лерка не могла разобрать слов. — Ты что, сука, делаешь? — заорал Петров и бросился к ней. Телефон отлетел к стене. Пластик хрустнул, экран разлетелся паутинкой трещин, но вызов ещё шёл, дисплей светился последним маячком надежды. Он схватил её за волосы, намотал их на кулак и рванул с такой силой, что Лерке показалось, будто он сдирает скальп. Петров отшвырнул её дальше от сумки. Она проехалась по ковру, собирая голым животом кровь из свежих порезов на её спине. — Кому звонить собралась? Своему сутенёру? Думаешь, он приедет? Да он сам меня попросил тебя проучить! Лерка смотрела в его перекошенное от гнева лицо, вязла в тёмных, пустых глазах. Он говорил с искренней верой в свои слова. Лерка тоже ему верила. Антон говорил ей, звонить ему, если что. Но что делать, когда он сам был этим «если что», он не сказал. Петров ударил. По лицу — голова метнулась в сторону, в ушах зазвенело. По голове — мир поплыл, в глазах разлетались белесые круги. По спине, прямо по свежим порезам — и Лерка закричала, захлебнулась в собственном крике, но он не остановился. Удары были хаотичными. По рёбрам, по ноющей от боли руке. Она перестала считать, перестала чувствовать, где утихает старая боль и появляется новая. Мычала сквозь зубы, напрасно пыталась защититься связанными руками. — Сдохни, тварь! — орал он, и слюна летела ей на лицо. В глазах темнело, ускользающее сознание подкинуло какие-то до одури веселящие мысли. Она думала странно, отстранённо, будто не о себе, что вот оно. Вот сейчас, наверное, все закончится. И стало хорошо. Умирать, подумала Лерка, не больно. Больно было до этого. Все эти часы, дни, месяцы, годы. А сейчас можно просто закрыть глаза и не открывать. Боли уже почти не было. Только глухая, пульсирующая волна, накрывающая с головой, уносящая в темноту. Там было спокойно, хорошо, почти тихо. Но только почти. Громкий, настойчивый, режущий слух, врывающийся в эту черноту острым, нестерпимым светом звон не давал отключиться. Петров замер. Прямо с занесённым кулаком, остановился на полпути. Он смотрел на дверь, потом на Лерку, скорчившуюся на полу в луже собственной крови и липкого мёда. Звонок повторился. А потом в дверь застучали, со всей дури, до дрожи в стенах, даже женщина на Левитановском «Осеннем дне» накренилась, будто пьяно шагала, искала источник громкого звука. — Открывай! — заорали с той стороны. Она слышала его всего пару раз. Но Лера узнала бы этот голос из тысячи. Из миллиона. Сквозь боль, сквозь темноту, сквозь саму смерть. Виктор побелел, даже в полумраке было заметно, как кровь отхлынула от лица. Перевёл взгляд на телефон на полу. Экран в паутине трещин, но ещё горит, мигает, насмехается. — Твою мать, — выдохнул он одними губами. И рванул в прихожую. Лерке на секунду показалось, что сейчас все продолжится. Что Антон своими кедами втопчет её в шершавый паркет, что лезвия снова пойдут по спине. Услышала, как щёлкнул замок, как распахнулась дверь и на секунду повисла полная тишина. Густая, страшная. А затем глухой звук удара и вскрик, короткий, захлебнувшийся в удивлении. Грохот падающего тела и шаги. Быстрые, тяжёлые, приближающиеся. В комнату влетел Антон. Лерка не знала, что глаза могут гореть таким бешенством. Настоящим, нечеловеческим. На костяшках правой руки кровь, чужая. Лицо перекошено, губы сжаты в тонкую нитку, дыхание тяжёлое, рваное. Он увидел её. Увидел сжавшееся на полу тело, что пылало в разорванной одежде, со связанными за спиной руками, с вырезанным на спине гадким словом. Он увидел заплывший уже глаз, разбитую губу, почти чёрную руку и замер. На секунду. На одну бесконечную секунду. А потом опустился рядом с ней на колени. Прямо в лужу крови, прямо на ковёр, пропитанный её болью. — Лера… — голос его сорвался, хрип, почти шёпот, — Лер, блять, ты жива? Она подняла на него высохшие от слез глаза с застывшим ужасом на самом дне зрачков и неестественно прошептала: — Жива, — губы едва шевелились, язык не слушался, — или не очень. Он ушёл и Лерке показалось, что Антон её бросил, но через минуту в дверном проёме показалась его фигура с ножом в руке. Разочарование. Лерка не думала, что ещё способна на это чувство. Приготовилась к самому худшему, закрыла глаза. Почувствовала, как он схватил её за локоть, как впились верёвки в запястья и отпустили. Антон одним движением острого лезвия разорвал узлы. Снял с себя куртку, накинул на её липкую спину. Подхватил на руки, спина отозвалась болью и Лерка шикнула. — Потерпи, — сказал он, и в голосе его впервые за все время дрогнуло что-то, похожее на нежность. — А он? — Лера кивнула в сторону прихожей, откуда доносились стоны. — Жить будет, — бросил Артём, вынося её из квартиры, — насчёт тебя не знаю. Она прижалась щекой к его груди, вдохнула запах табака, пота, крови. Его, чужой, своей, и закрыла глаза. Он снова приехал тушить пожар. Очередной пожар в своей ебучей, дырявой, как решето, жизни. Тащил на руках чужую боль, чужую кровь. Внутри, где-то на самом дне сознания, в том самом месте, куда он давно уже боялся заглядывать, потому что там слишком темно, слишком больно, слишком по-настоящему, шевелилась мысль. Маленькая, глупая, неуместная. Он, кажется, уже не просто тушит пожар. Он тащит её из пламени и ему это даже нравится.