В безопасности твоего сердца / A year safe in your heart

Сон ускользает от Ильи, когда он просыпается, но он знает, что это был какой-то кошмар. Что-то о жаре, о жгучем, невыносимом зное, или о пещере, которая обрушивалась внутрь себя. Ему кажется, что грудную клетку сдавило, ребра вдавливались в легкие, пока одно из них не лопнуло. Или, может быть, он просто задыхался от ужаса внутри сна. Его плечи болят, как будто он держал их в напряжении во время всего сна, и он чувствовал себя хуже и более разбитым, чем после обычного ночного сна. Как будто сон оставил после себя жирные, смазанные отпечатки пальцев на его сознании. Он зевает, и у него хрустит челюсть. Дыхание Шейна прерывается у шеи Ильи. Илья хмурится и смотрит вниз, но Шейн уже двигается. Он быстро приподнимается, опираясь на спинку кровати, и убирает растрепанные кудри со лба Ильи. – Ох, – выдыхает Шейн, и Илья с тревогой замечает, что его глаза влажные. – Ох, привет. Боже мой, Илья, детка. Илья моргает. – Привет, милый, – говорит он, и Шейн кивает ему искренне. Его дыхание снова сбивается, но Шейн делает глубокий вдох, прежде чем Илья успевает напомнить ему. Пальцы Шейна невесомы, когда он обводит скулу Ильи, его челюсть. Он то ли смеется, то ли всхлипывает. Илья хмурится. Он чувствует себя таким заторможенным и сонным. Он вспоминает, что Шейн не использует обычно ласковые прозвища. Никогда не использовал. Илья заставляет себя сесть, и то, как непривычно ноют мышцы, кажется ему странным. Он думает, что, возможно, он просто простудился, и решает отложить беспокойство об этом на потом. Шейн ведет себя странно. Страннее, чем обычно. Как только Илья усаживается в более вертикальное положение, Шейн перемещает руки вниз, проводя кончиками пальцев по ключицам Ильи, по лопаткам, по россыпи родинок, тянущейся вниз по левой стороне его позвоночника. Нежные прикосновения не в новинку для Шейна, но обычно такие ласки происходят после того, как кто-то из них получает жесткий удар во время игры, или когда они говорят о чем-то уязвимом. Илья моргает и пытается вспомнить предыдущий день. Он помнится ему более смутно, чем хотелось бы, но… Но это был обычный день. Они были в коттедже Шейна, и скоро должен был начаться первый сезон Ильи в «Кентаврах». Они наслаждались последними днями, которые могли провести вместе, перед тренировочным сбором. Вчера Илья вытащил Шейна позагорать на пирсе на час или два, потом они зашли внутрь, и Илья отсосал Шейну, а затем он ответил ему взаимностью. Потом они обвились друг вокруг друга на диване и смотрели какой-то скучный английский фильм. На ужин Шейн готовил курицу и спаржу на гриле на задней террасе, а Илья нарезал салат. Они выпили по бокалу испанского вина, и уснули в разумный час, после того как Шейн прочитал ему какую-то скучную автобиографию канадского политика, а Илья в это время игрался с пальцами Шейна. Это был не просто обычный день, на самом деле. Это был идеальный день. Илья снова хмурится и тянет вверх ноющую от боли руку, чтобы обхватить ладонью щеку Шейна. – Что случилось, дорогой? – мягко спрашивает Илья. – Почему ты плачешь, любовь моя? Хотя Шейн еще не смог приступить к урокам русского, он отвечает так, будто понял Илью. – Я в порядке, я не плачу, – говорит он и прижимается щекой к ладони Ильи, прикрывая глаза, и слеза выскальзывает из уголка. – Я в порядке, правда. Илья большим пальцем смахивает слезу со щеки Шейна, и Шейн издаёт что-то похожее на смешок. – Нет, я... это от счастья. Я просто... я так чертовски счастлив, Илья. Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю, я... – Тсс. Тсс. Илья притягивает Шейна к себе и крепко обнимает. Он гладит его по спине и пытается думать. Шейн вроде не выглядит больным, но, возможно, они оба подхватили какую-то заразу. Который час? Может, Шейн уже давно не спит и увидел или услышал что-то расстроившее его? Будет ли Шейн против, если Илья залезет в его телефон, чтобы проверить? Как бы он ни недолюбливал Пайка, он не мог представить, чтобы тот намеренно сделал что-то, чтобы ранить Шейна, но, может быть, это был кто-то из его команды. Эти чертовы «Метрос». Если бы это была Юна или Дэвид, Шейн сказал бы Илье, но, если бы это было что-то более обидное, более жестокое, Шейн бы утаил это от Ильи. Илья быстро целует Шейна в макушку и продолжает гладить его по спине. Дыхание Шейна снова сбивается, и Илья отстраняется, чтобы взглянуть на него еще раз. Его глаза такие яркие. Илья уже поднимает руку, чтобы прикоснуться ко лбу Шейна, но замирает, когда Шейн говорит: – Выходи за меня. Илья чувствует, что сейчас поперхнется собственным языком. Несколько секунд он не двигается, а потом вспоминает, что нужно дышать. – Что? – Я… то есть… о, черт, я говорю серьёзно, – говорит Шейн. Его руки все еще обхватывают талию Ильи, и пальцы вздрагивают у него на ребрах, когда он говорит. – Ты не обязан, если ты не готов, но я хочу. Как только ты захочешь, я хочу жениться на тебе. Я хочу тебя, я так сильно хочу тебя, я так сильно люблю тебя. Я должен был тебе сказать. Прости. Прости. Шейн опускает голову, но Илья возвращает её обратно, мягко приподняв пальцами его подбородок. Он не силен в зрительном контакте, никогда не был, но сейчас его взгляд – полный каких-то эмоций, которые Илья даже не пытается разобрать – ищет глаза Ильи. Он убирает руку с подбородка Шейна, чтобы прикоснуться ко лбу. Слегка теплый, но это, наверное, от постели, от их тел, сплетённых во сне. – Илья, – мягко говорит Шейн. Он тянется вверх и перехватывает пальцы Ильи своей рукой. – Я не болен. Поговори со мной, прошу. Пожалуйста. Илья цокает. Целует Шейна в кончик носа, чтобы тот не думал, что он злится, и говорит: – Сходим к врачу. На всякий случай. Шейн тяжело сглатывает. – Ты в порядке? Это только из-за меня, тебе не…? – Шейн, – твердо обрывает его Илья. – Я в порядке. А вот ты меня пугаешь. Он всё еще чувствует странную ломоту и вялость в теле, но он не скажет об этом Шейну. Не здесь и не сейчас. Не сейчас, когда взгляд Шейна впивается в него, будто тот ищет что-то, проверяет, высматривает. Шейн был не в себе, возможно, нездоров, и было, черт знает, сколько утра, а они так далеко от больницы. Почему они так далеко от больницы? – Прости, – повторяет Шейн, но уже с трудом сдерживает улыбку. – Я просто… наверное, я просто… я осознал, понимаешь. Как много ты для меня значишь. Как мне повезло, что ты рядом. Я никогда не хочу оставаться без… я просто никогда не хочу быть без тебя. Я думаю, нам стоит пожениться. Если ты хочешь. Вот и всё. Илья закусывает губу. Шейн подается вперед и целует его. По-настоящему. Нежно. Его губы мягкие и осторожные, но он довольно быстро углубляет поцелуй. Он забирается к Илье на колени. Он отвлекает. Он невыносимо отвлекает. Илья мягко отстраняется, касается губами щек Шейна и его плеч, чтобы показать: он не злится. Потому что он не злится. Он вымотан беспокойством до чертиков, но он не злится. Разве он может злиться? – Малыш, – говорит Илья. Шейн держит глаза закрытыми, прижимается лбом к его лбу. – Может, ты пойдешь в душ, а я сделаю кофе, а? Поговорим о… о свадьбе потом. Я люблю тебя, ты знаешь. Просто это не похоже на тебя спрашивать так, ни с того ни с сего. Я волнуюсь, что что-то не так, да? – Да, – говорит Шейн. – Да, я… я понимаю, я понимаю. Его дыхание обжигает щеки Ильи. Обычно Шейну не нравятся утренние поцелуи до того, как они почистят зубы, вспоминает Илья. Кажется, в груди затягивается тугой узел, и с каждой секундой становится только туже. Илья целует Шейна в грудь. Шейн открывает глаза. В этой позе его лицо заполняет собой почти всё поле зрения Илья. Веснушки... Илья знает: даже если он зажмурится, веснушки всё равно останутся перед глазами, будто их вытатуировали на внутренней стороне его век. Илья вдыхает, Шейн выдыхает. – Я схожу в душ, – говорит Шейн, – Ты сделаешь кофе. Но мы можем просто… Я хочу побыть здесь. Недолго. Пожалуйста? Илья вглядывается в Шейна. Он обхватывает ладонью его затылок, удерживая себя от того, чтобы снова проверить температуру. Он выглядит здоровым. Илья намеренно не позволяет себе признать, что от этого узел в груди становится только туже, потому что если дело не в физическом, то в чем тогда? И что тогда вообще смогут сделать врачи? Потому что с Шейном что-то не так. Он это знает. Но Шейн всё еще у него на коленях, и он такой нежный, и почему-то такой напуганный, поэтому Илья делает еще один вдох и выдох и говорит: – Конечно, милый. Конечно.

***

Как только Илья слышит, что в душе включилась вода, он запускает кофеварку и звонит Юне. У него не было много контактов с ней, кроме семейных ужинов, на которые Шейн водит его раз в два месяца или около того, но она была неподалеку. Сегодня они, собственно, должны были ужинать с родителями Шейна. И что важнее, она знает своего сына лучше, чем кто-либо. Возможно, даже лучше, чем Илья. Она берет трубку с первого гудка. Ее голос звучит встревоженно, она уже догадывается, что что-то не так. – Илья? Почему ты звонишь мне, а не Шейну? – Здравствуй, Юна, – говорит Илья. Он оперся о столешницу и смотрит, как кофеварка оживает, булькая перед ним. Даже несмотря на то, что Шейн точно не слышит Илью из-за шума воды в душе, он всё равно говорит тихо. – С Шейном всё в порядке, физически. Он в душе. Я должен сделать кофе, но… я не знаю. Очень странное утро. Шейн… не похож на себя. Он рассердится, что я скрытно звонил, но я не знаю, с кем еще поговорить об этом, кроме тебя. На том конце провода что-то шуршит. Илья слышит, как она пару раз нажимает на экран, и затем её голос звучит уже чуть отдаленно: – И в чем именно он не похож на себя, Илья? Что ты имеешь в виду? – Я на громкой связи? – уточняет Илья. – Да, Дэвид здесь, со мной, – напряженно говорит Юна. – Мне нужны подробности, Илья. Что сделал Шейн, чтобы ты так волновался? Илья зажмуривается. Обойти это не получится. – Он… э… сделал мне предложение. На том конце повисает тишина. А потом приглушенный звук, будто кто-то зажал рот ладонью. Илья сглатывает и прислушивается к звукам коттеджа. Шейн всё еще в душе, но Илья знает: он торопится. Он не хотел оставлять Илью одного надолго. – Он… прости, повтори, пожалуйста, – наконец подает голос Дэвид. Он говорит уже ближе к телефону. На заднем плане слышится возня, Юна что-то говорит Дэвиду, но слов не разобрать. Впрочем, Илья думает: какая разница, рады они этой новости или нет. – Послушайте, я очень люблю вашего сына, – торопливо выпаливает Илья. – Вы знаете, я бы хотел на нем жениться, это моя мечта. Но я его знаю, и он бы не… – Не сделал бы предложение ни с того ни с сего, – заканчивает Дэвид. – Вы ссорились недавно? Вы говорили о… я даже не знаю, о чем-нибудь? – Нет, – говорит Илья. – Вчера у нас был идеальный день. Ленивый, спокойный. А сегодня утром я просыпаюсь, а он плачет. Говорит, что любит меня, и просит выйти за него. Говорит, что женится на мне, как только я буду готов. У него, кажется, даже кольца нет, но он так настаивал. Не хотел оставлять меня одного. До сих пор не хочет. Как по команде, Илья слышит, как вода в душе стихает. – Слушайте, я не могу долго говорить, Шейн уже вышел из душа, сейчас поторопится ко мне, – тихо говорит Илья. – Я не знаю, что на него нашло, я всё прокручиваю в голове, но до сегодняшнего утра не было никаких признаков. Я хотел сказать вам это до ужина, может, вместе сможем разговорить его. – А ты не болен? – быстро спрашивает Юна. Похоже, она снова взяла трубку. – Ты хорошо себя чувствуешь? Ты здоров? Боль, которая была утром, осталась лишь воспоминанием. Илья отвечает честно: – Я в порядке. Чувствую себя отлично. Просто волнуюсь за Шейна. – Хорошо, – говорит Юна. Голос у нее серьезный и твердый. Илья верит: она разберется. Она просто обязана. – Хорошо, мы разберемся. Спасибо, что позвонил, Илья. – Конечно, – говорит Илья и вешает трубку как раз в тот момент, когда Шейн заходит на кухню. Он всё еще натягивает футболку, волосы мокрые. Кофе капает в кофейник, уже почти готово. Шейн зарывается лицом в шею Ильи и обхватывает его за талию. – Скучал по тебе, – говорит Шейн, будто это самое обычное дело – говорить так тому, с кем расстался всего на несколько минут. – Кофе почти готов? – Почти. – Илья целует Шейна в макушку. Шейн довольно гудит и зарывается лицом в Илью всё глубже, словно хочет раствориться в нем, стать с ним единым целым. Илья пытается не поддаваться тревоге. И ещё он пытается не влюбляться в это без памяти, в такого Шейна. В этого Шейна, который возник из ниоткуда и практически умолял Илью жениться на нем, хотя обычно он боится даже самой мысли о том, чтобы открыться своим товарищам по команде. Шейн выдыхает на кожу Ильи. Илья задирает его футболку, чтобы вдавить пальцы в бока. Шейн снова выдыхает, и целует Илью в шею. – Выходи за меня, – шепчет он прямо в яремную вену. Кофеварка издаёт сигнал. Илья отпускает Шейна, их объятия сменяются едва уловимым касанием пальцев. Он делает вид, что внимательно выбирает кружки, чтобы, когда он снова повернётся к Шейну, в его глазах не осталось и намёка на слёзы.

***

Дэвид и Юна пишут, что приедут немного раньше, чем планировали. Говорят, их планы пообедать с друзьями сорвались, так что они не знают, чем себя занять. Шейн, кажется, более или менее верит этому, хотя и смотрит на телефон с недоумением какое-то время. Но потом он возвращается к тому, чтобы тереться об Илью, как кот в период течки, так что это не занимает внимание Шейна надолго. Илья старается держаться так, будто ничего не случилось. Шейн, видимо, вспоминает, как его предложение встревожило Илью, и не возвращается к этой теме, хотя и повторяет: он не шутит, он будет ждать, когда Илья сам будет готов. Словно они оба еще пару месяцев назад не нервничали из-за того, чтобы объявить о себе как о паре. Словно они не переживали по поводу вариантов площадок для пресс-конференции, которые Юна прислала всего неделю назад. Шейн почти не смотрит на телевизор. По ESPN идет теннис – обычно это приковывает его внимание, но сейчас ему, кажется, всё равно. Его большой палец выводит узоры на ключице Ильи. Взгляд следит за тем, как поднимается и опускается его грудь. – Я не понимаю, – бормочет Илья, глядя, как один из игроков готовится к подаче. – Тебе приснился плохой сон? Ты думал, что я умер или что я тебя бросил? Шейн тяжело сглатывает. Илья внимательно смотрит на него, затем садится и выключает телевизор. Шейн тянется следом и вцепляется в плечо Ильи, как маленький ребенок. – Скажи мне, что случилось, – говорит Илья. Он вглядывается в Шейна, скользит взглядом по его лицу, по всему телу. Он выглядит совершенно обычно, если не считать выражения лица. Он выглядит печальным. Немного похожим на мать Ильи. – Ты пугаешь меня. Нам же хорошо здесь, в коттедже, да? Всё было так хорошо. А сегодня ты просыпаешься и становишься таким нежным, самым нежным на свете, но ты не похож на себя. Я люблю тебя. Я тебя люблю. Конечно, я выйду за тебя, но Шейн, солнышко, я… в последний раз, когда кто-то был таким… со мной… Блять. Она покончила с собой на следующий день. Моя мама… Шейн уже качает головой, прежде чем Илья заканчивает говорить. – Никогда, я никогда ничего не сделаю, не с тобой здесь, милый, – говорит он, словно это должно его успокоить. Словно уточнение «не с тобой здесь» не сжимает легкие Ильи стальным обручем. – Прости, что напугал тебя, я просто… наверное, я просто… может, я только сейчас понял, как много ты для меня значишь. И это так много. Ты лучшее, что есть в моей жизни. Всё остальное просто шум, теперь я это вижу. Я просто хочу… ты просто нужен мне. Больше всего на свете. Илья чувствует, как давление нарастает за глазами, пока он пытается мысленно перевести слова Шейна. Ему уже не нужно так напрягаться с английским, но то, с какой интенсивностью говорит Шейн… это кажется неправильным. Что за «просто шум»? Он говорит об их тщательно продуманных планах? О притворной дружбе? О предполагаемой гомофобии от руководителей лиги? Он говорит о хоккее? Шейн притягивает Илью к себе для еще одного поцелуя. Его губы отчаянно ищут губы Ильи. Он скользит ладонями по груди Ильи. Его правая рука, как коготь, впивается в область над сердцем Ильи. Илья беспомощен перед этим. Он не понимает. Ему страшно. Шейн обычно такой спокойный, такой предсказуемый. Невозможно понять, что так сильно изменилось за одну ночь, что так потрясло Шейна. За ночь, когда Илья был рядом. Спал с ним в одной постели. Что-то падает с лица Шейна на лицо Ильи. Его слеза прочерчивает путь по щеке Ильи. У Ильи перехватывает дыхание, и Шейн шепчет ему прямо в губы: – Всё хорошо, всё в порядке. – Это не так, – выдыхает Илья, когда они отстраняются, чтобы вдохнуть. – Я не понимаю почему. Шейн перебирает волосы Ильи. Он смотрит так, будто хочет навсегда запомнить его лицо. Он смотрит так, будто изо всех сил пытается улыбнуться. Раздается звонок в дверь. Юна и Дэвид здесь. Илья проводит большими пальцами по щекам Шейна, стирая следы недавних слез. – Спасибо, – тихо говорит Шейн. Илья поднимается, чтобы открыть дверь. Шейн следует за ним и переплетает свои пальцы с его. – А, так мы встречаем гостей как полагается настоящим любовничкам, – дразнит Илья, хотя сердце колотится где-то в горле. – Конечно, – отвечает Шейн и притягивает Илью ближе. Он не сдвигается с места. Он просто снова смотрит на Илью. – Чудик, – говорит Илья, потому что так проще, чем быть искренним. Он сам ведет их к двери, открывает ее и видит на крыльце Юну и Дэвида. В руках у Дэвида бутылка хорошей русской водки. Юна держит лазанью, накрытую крышкой. Какое-то время никто не произносит ни слова. Юна и Дэвид видят, как крепко Шейн вцепился в руку Ильи. Илья смотрит на родителей Шейна и пытается сказать одним взглядом: «Я всё еще не понимаю, что происходит с вашим сыном, но вы же видите, о чем я?». Дэвид нарушает тишину первым. Он хлопает ладонью по бутылке водки: – Ну что? Вы нас впустите или нет?

***

Шейн, к счастью, при родителях ведет себя чуть менее навязчиво. За годы их отношений Илья понял: Шейн любит физический контакт, но он разборчив в этом. Возможно, это отголосок тех лет, когда они хранили всё в тайне, но обычно он гораздо менее тактилен, когда есть зрители. При Светлане или Роуз Шейн ведет себя так, словно понятия не имеет о существовании секса. За этим обычно довольно забавно наблюдать. Перед родителями Шейна они обычно ведут себя очень сдержанно. Они не избегают случайных прикосновений, и Илья может держать Шейна за бедро под обеденным столом, но поцелуи ограничены. Держаться за руки можно только иногда. Илью это более чем устраивает – несмотря на свою репутацию, он не любит публичных проявлений чувств. Он привык к тому, что всё остается за закрытыми дверями, даже когда он встречался с женщинами. Тот факт, что Шейн сейчас прижимается к боку Ильи, посылая волну тепла от плеч Ильи вплоть до самых щиколоток, уже удивляет Дэвида и Юну. Но он не пытается залезть к Илье на колени. Он играет с большим пальцем Ильи, но не пытается пососать его. Он уже несколько раз чмокнул Илью в щеку и украл у него немного водки, но он не пытается дышать Илье прямо в рот. Илья будет довольствоваться тем, что есть. Они вышли на заднюю террасу коттеджа, пока лазанья Юны допекалась в духовке. Говорили о погоде, об утреннем теннисном матче по ESPN. Юна обмолвилась, что на следующей неделе подоспеет немного документов для фонда Ирины, и она завезет бумажные копии, когда всё будет готово, чтобы Шейн и Илья подписали их. Дэвид пожаловался на пару вопросов из утреннего кроссворда, которые никак не давались. Шейн всё это время был здесь, с ними, и отвечал как обычно. Сказал, что не особо следил за теннисом, так что ему нужно будет посмотреть нарезку лучших моментов. Сказал Юне, что среда на следующей неделе для документов подойдет. Подколол отца за попытку завязать разговор о кроссвордах. Закончив говорить, он крадет стакан Ильи и отпивает еще немного водки. Илья уже открывает рот, чтобы пошутить насчет того, что он не взял свой стакан, когда Дэвид предлагал, как Шейн снова начинает плакать. – Ох, котик, – говорит Илья, забирая стакан из рук Шейна. Он ставит его на столик и обхватывает ладонью затылок Шейна. – Ты нормально себя чувствуешь? Точно не болеешь? – Ага, – шепчет Шейн, затем прочищает горло. – Да, точно. Прости, малыш. Илья краем глаза замечает, как Дэвид переглядывается с Юной, но сейчас это не имеет значения. Он сжимает колено Шейна. – Что тебе нужно, м? Чем мы можем тебе помочь? – Я не знаю, – тихо говорит Шейн. Он выглядит так, будто еще немного и снова заберется к Илье на колени. Юна поднимается со своего места и мягко касается плеча Ильи. Илья оборачивается и кивает. Он подносит ладонь Шейна к своим губам, целует ее в центр, затем осторожно встает. Юна плавно опускается на его место, словно они отрепетировали это движение. Глаза Шейна расширяются. – Подожди, Илья… – Я буду внутри, милый, – мягко говорит Илья. Дэвид тоже поднялся и направляется в дом с бутылкой водки. – Побуду с твоим отцом, хорошо? Ты найдешь меня потом. Всё в порядке, но, может, вам с Юной стоит поговорить наедине. Шейн переводит взгляд на мать, затем снова на Илью. – Ты будешь внутри? Илья кивает. – Я никуда не ухожу. – Хорошо, – говорит Шейн. Илья кивает в ответ. – Хорошо. Юна гладит Шейна по затылку. Она говорит ему что-то тихо и спокойно, и Илья намеренно не вслушивается, когда открывает раздвижную дверь и заходит внутрь. Дэвид уже на кухне. Он налил себе еще водки, и бутылка стоит на столешнице, манящая. Илья понимает, что оставил свой стакан снаружи, с Шейном. Он берет другой из шкафчика и наливает себе немного. – Ты был прав, – говорит Дэвид. Он смотрит в окно, не отрываясь от озера. Вода сегодня серая и неспокойная. – Мы думали… я не знаю. Я надеялся, что ты преувеличиваешь. Думал, может, Шейн просто вел себя романтично, а ты не ожидал и запаниковал. Илья фыркает. Он устраивается рядом с Дэвидом, тоже глядя на воду. – Обычно всё бывает с точностью до наоборот. – Да, – говорит Дэвид. Он делает большой глоток из своего стакана. – И вчера ничего не случилось? – Нет, – говорит Илья. – Думал об этом весь день. Нет ничего, что я могу вспомнить, что могло бы довести его до такого состояния. Он замирает на мгновение. Допивает водку, вытирает рот. – Есть… эм. Какая-нибудь семейная история… ну как… с моими матерью и отцом. У Шейна есть что-то такое? Генетическое? Дэвид щурится, глубоко задумавшись. – Вообще-то нет. Моя двоюродная бабка пыталась покончить с собой, но это было после того, как умерли оба ее сына и муж. Священник сказал, что это было затяжное горе или что-то в этом роде, она какое-то время с ним разговаривала. Со стороны Юны – ничего, честно. Даже рака не было. – Хорошо. Было и облегчением, и тревогой слышать, что ничего генетического нет. Он не хотел, чтобы Шейн просто… сломался вот так. Внезапно, без причины. Без объяснения. – И ты уверен, что с тобой всё в порядке? – внезапно говорит Дэвид. – Ты не… ты нормально себя чувствуешь? Ты не болен? У Шейна нет никаких причин думать, что ты болен? Илья моргает и поворачивается к нему: – Я в порядке. Абсолютно в порядке. Даже лучше, чем в порядке, если честно, до сегодняшнего дня. – Просто… Шейн ведет себя так, будто ты умираешь, Илья. – Насколько мне известно, нет, – говорит Илья. – И я не думаю, что он узнал бы об этом раньше меня. – Да, – говорит Дэвид. Он откидывает голову назад и смотрит в потолок. – Юна разберется, – говорит Илья, вкладывая в эти слова, пожалуй, больше уверенности, чем испытывает на самом деле. – Да, – отвечает Дэвид тем же тоном. – Конечно, разберется.

***

Юна и Шейн возвращаются с веранды только когда лазанья на кухонном столе уже остыла. Юна ведет Шейна вперед, рука у него на спине. Он тут же находит взглядом Илью, который накрывает на стол, и улыбается. Глаза у него влажные, веки красные. Юна выглядит примерно так же. Шейн не обвивается вокруг Ильи, но до этого буквально один шаг. Он прижимается ногой к его ноге, когда они садятся, и проводит пальцами по затылку Ильи, пока Дэвид режет лазанью и раскладывает по тарелкам. – Все в порядке? – непринужденно спрашивает Дэвид, когда они приступают к еде. Шейн осторожно кивает. – Просто немного перенервничал, – говорит он, словно заученную фразу. – Но я никогда в жизни не был счастливее. Простите, что напугал. «Перенервничал», – думает Илья. Из-за чего? Что могло так его взволновать? Нога Шейна находит ногу Ильи под столом. Илья делает еще один глоток водки. В его стакане почти ничего не осталось. Дэвид смотрит на Юну. Она кивает, но взгляд её не отрывается от Шейна: как он ест лазанью, как пьет имбирный эль. Потом она переводит взгляд на Илью, и Илья вдруг задается вопросом: а не умирает ли он на самом деле? Может, ему просто забыли сказать, что это его последний день на земле? Они едят в тишине. Илья заводит разговор о составе Оттавы, шутит, что в этом году они выиграют Кубок Стэнли с Кентаврами. Шейн пожимает плечами: – Всякое бывает. – Не могу представить, что могло бы быть более невероятным, – говорит Юна. – Без обид, Илья. – Никаких обид, – отвечает Илья. – Я переехал в Оттаву не ради команды, мы все это знаем. Шейн жует, проглатывает. Делает глоток имбирного эля, а затем говорит: – Извините, я на минуту. Он встает и уходит в ближайшую ванную. Илья слышит, как там включается вода. Дэвид спрашивает: – Что Шейн сказал на улице? – Да почти ничего, – признается Юна. – Он… сказал, что ему приснился кошмар. Что из-за этого он сегодня сам не свой, но это помогло ему кое-что понять. Илья качает головой. – И он такой просто из-за сна? – Я знаю, – говорит Юна, прижимая руку к виску. – Но другого объяснения я не могу найти. Илья снова качает головой. – Мне тоже приснился кошмар прошлой ночью. Заметьте, я не веду себя странно. Дэвид хмурится. – Тебе тоже приснился кошмар? Илья машет рукой. – Многого не помню, но проснулся с чувством, что что-то не так. А потом Шейн вцепился в меня и не отлипает весь день. Вот. Там что-то посерьезнее. Он морщится от собственных слов, что говорит это при родителях Шейна, но Дэвид лишь задумчиво кивает. – Где у вас датчик угарного газа? – Наш… что? – Это не отравление угарным газом, пап, – говорит Шейн. Илья едва сдерживает ругательство. Он не заметил, как Шейн вернулся, но тот выглядит просто слегка раздраженным. Это самый похожий на обычного Шейна вид за весь день. – Я уверен, что нет, но сделай одолжение, – говорит Дэвид. Шейн закатывает глаза, затем кивает в сторону коридора, и Дэвид следует за ним. Илья поднимает глаза на Юну, затем снова переводит взгляд на стол. Ему не хочется признаваться, что она вызывает у него тревогу. Но, что есть, то есть. Она заставляет его нервничать. Она отпивает воды из стакана и промокает губы салфеткой. Они слушают голоса Дэвида и Шейна в коридоре – Шейн, раздраженно: видишь, он прямо здесь, он же не сработал, и Дэвид: а когда вы в последний раз меняли в нем батарейки? Юна говорит: – Шейн сказал, что ты тоже хочешь на нем жениться. Сказал, что ты испугался, и он понимает почему. Но он был так счастлив, что ты сказал «да». Илья моргает. Кивает в сторону коридора: – Они наверняка могут нас слышать, если захотят. – Илья, – говорит Юна. – Спасибо тебе. За то, что заботишься о моем сыне. Илья пожимает плечами. Глаза горят. Интересно, слезы могут быть заразными? – Я так сильно его люблю, – говорит Илья. – И я хочу, чтобы с ним всё было в порядке. – Я знаю, – говорит Юна. Она водит пальцами по деревянной столешнице. – Я думаю… я думаю, с ним всё в порядке. Я надеюсь, что с ним всё в порядке. Я тоже волнуюсь, но я вижу его. Он… это как будто он очнулся от чего-то. Я не знаю точно от чего. Но я думаю, что с ним всё хорошо. Мама Ильи перед смертью была такой светлой. За день до того, как Илья нашел ее в ванной, она водила его в парк. Ее глаза были того же цвета, что и небо. Она обняла его и засмеялась, и это был самый надрывный, самый истонченный звук, который Илья когда-либо слышал. – Я тоже надеюсь, что с ним всё в порядке, – говорит Илья. – Мне нужно, чтобы с ним всё было в порядке.

***

Они, судя по всему, не умрут от отравления угарным газом. Илье придется спросить у Шейна, что такое угарный газ и как им можно отравиться, но Дэвид, кажется, доволен тем, что они не умрут в ближайшее время, а это уже хорошая новость. Они заканчивают есть, и Илья допивает еще один стакан водки. Обычно он не стал бы пить столько при Шейне и его родителях, но Шейн всё еще льнет к нему, всё еще невероятно ласков, даже когда все молча решают больше не поднимать эту тему. Юна и Дэвид остаются помочь с посудой. Илья трет и вытирает форму для лазаньи, пока она не начинает сиять, и возвращает им. Он пытается отдать Дэвиду початую бутылку водки, но тот качает головой и говорит, что у него дома больше, чем он знает, куда девать. Юна и Дэвид садятся в машину, и Шейн прижимается щекой к плечу Ильи, когда они машут родителям на прощание с крыльца. Как только машина скрывается из виду, Шейн тянет Илью за руку обратно в спальню. Он толкает Илью на кровать и забирается следом. – Прости, – говорит Илья, держа руку на челюсти Шейна, пока тот устраивается между его бедер. – За что? – спрашивает Шейн. Он тянет Илью за футболку, и Илья поднимает руки. Шейн стягивает ее и начинает расстегивать свою рубашку. – За то, что позвонил твоим родителям сегодня утром, – говорит Илья. Шейн сжимает пальцами пояс его шорт. Он покусывает кожу чуть ниже пупка. – Всё нормально, – говорит Шейн. – Ты любишь меня. – Люблю. – И я люблю тебя. – Это тоже правда. Шейн стянул с Ильи шорты и белье. Он касается носом паха Ильи, и Илья вздрагивает. Шейн смотрит на него. Его глаза – два темных омута. – И мы поженимся, – говорит Шейн. – Если ты этого действительно… о, да, ладно. Хорошо. – Илья вцепляется в простыни, когда Шейн берет его в рот. У Ильи мелькает мысль, что им, возможно, стоит еще поговорить, что Шейну, возможно, не стоит сейчас этого делать, а затем его язык скользит по Илье, и он уже не думает ни о чем, кроме того, что хочет потянуть Шейна на себя, чтобы поцеловать, чтобы прижать ближе и почувствовать, как он возбужден, как сильно он этого хочет. – Люблю тебя, – говорит Шейн ему в губы. – Люблю тебя больше всего на свете. – Я тебя люблю, – выдыхает Илья, и Шейн отвечает: – Я тоже тебя люблю. Произношение с акцентом, неидеальное, но это… – Ты выучил русский, – говорит Илья. Он отстраняется, чтобы посмотреть на Шейна. Тот пожимает плечами. Взгляд затуманен. Он трется об Илью. – Учу. – Когда… как? Ты понимаешь, что я говорю? Шейн морщится и покачивает рукой. – Если сосредоточусь, могу разобрать отдельные слова. Достаточно, чтобы понять суть. Но мне нужно думать. Я работаю над этим. Илья не отрывает от него взгляда. Качает головой. Прячет лицо у шеи Шейна, прижимается губами к его пульсу. – Ты выучил, как говорить «я люблю тебя», – говорит Илья, голос срывается. – Это не так сложно, – мягко отвечает Шейн. Он гладит Илью по спине. – Ты всегда мне это говорил. Постоянно. Легко было запомнить. В том, как Шейн это сказал, было что-то не так. Какая-то странная грамматическая ошибка. Может, Илья просто был переполнен каким-то невыразимым чувством, чем-то настолько глубоким и плотным, что его хватка в английском дала слабину. Илья сжимает руки вокруг Шейна. Здесь, прижавшись кожей к коже, в таком теплом воздухе вокруг них, кажется, что больше ничего не существует. Словно мир уместился на острие этой иглы. – У тебя ужасный акцент, – говорит Илья, задевая зубами кожу Шейна. – Такой гнусавый и плоский. У североамериканцев худший акцент, это точно. – Мне очень жаль, что тебе приходится слушать это постоянно, – говорит Шейн и покусывает мочку уха Ильи. Того пробирает дрожь. Хватит. Ему нужно больше. Ему нужно больше, сейчас. – Тебе должно быть очень жаль, – говорит Илья. – А теперь ложись на живот.

***

На следующее утро Илья просыпается от того же сна, что и прежде. Он стонет, приходя в себя, мышцы такие же затекшие, как и вчера. Он прижимает руку к виску. Утренний свет такой яркий, слишком яркий. На мгновение он не может вспомнить, где находится. – О, милый, всё хорошо, – слышит он голос Шейна. Шейн встает, натягивает боксеры и начинает опускать жалюзи. Илья закрывает глаза и слушает его шаги, когда тот заходит в ванную. Слышится шум воды. Шорох в аптечке. Шейн возвращается к Илье, целует его в лоб, протягивает две таблетки тайленола и стакан воды. – Ты слишком добр ко мне, – бормочет Илья и глотает таблетки. – Никогда, – говорит Шейн. Его голос звучит странно. Илья боится открыть глаза. Он медленно вдыхает и выдыхает, затем спрашивает: – Ты всё еще хочешь на мне жениться? – Конечно, – говорит Шейн и притягивает Илью к своей груди. Илья закусывает язык. Грудную клетку сдавливает. Он не знает, почему надеялся, что вчерашнее было лишь случайностью. Может, потому что… потому что в Шейне что-то изменилось, а он не видел ни причины, ни сути, и Шейн не говорил ему. Шейн проводит большим пальцем по лбу Ильи. Илья вздыхает и тает в его объятиях. – Как голова? – тихо спрашивает Шейн. – Нормально, – отвечает Илья со вздохом. – Может, попробую еще немного поспать. – Конечно. Нам всё равно некуда торопиться. Илья довольно мычит и утыкается носом в грудину Шейна. Шейн смеется – он всегда говорит, что дыхание Ильи щекочет его кожу, – но не пытается отодвинуть Илью. Он оставляет руку в его волосах. Так мама Ильи держала его, когда он болел. У него нет слов, чтобы объяснить это Шейну. Ни на английском, ни на том ломаном русском, который Шейн, кажется, недавно выучил. – Это тот же сон, – говорит Илья вместо этого. – Как вчера. Рука Шейна замирает у него на лбу. – Кошмар? – Мм. Не совсем, – говорит Илья. – Я не могу запомнить достаточно, чтобы испугаться. Но я… что-то плохое происходит, кажется. Очень жарко. Может, тесно, не знаю. И я просыпаюсь весь скованный и сам не свой. – Ты ничего не сказал вчера, – говорит Шейн. Его голос звучит напряженно. Его пальцы снова начинают перебирать волосы Ильи, но теперь медленнее, размереннее. Словно Шейн о чем-то размышляет. – Ты проснулся в слезах и просил меня выйти за тебя, – говорит Илья. – У меня были другие заботы. И это прошло очень быстро. К завтраку уже ничего не болело. Шейн наклоняется и прижимается губами к макушке Ильи. Какое-то время он не двигается, и Илья тоже замирает. Шейн молчит очень долго. Пока Илья не оказывается на грани сна, пока его не начинает тянуть вниз, в самое теплое нутро груди Шейна. Когда он наконец говорит, его голос дрожит, а руки смыкаются вокруг груди Ильи крепче. – Я рад, что ты не помнишь этот сон, – говорит он. Его губы касаются виска Ильи, уголка его глаз, затем скулы. Он переплетает свои пальцы с пальцами Ильи. – Ты не должен… ты никогда не должен был помнить что-то подобное. Илья думает, что, наверное, стоит осмыслить эти слова, понять, что Шейн мог иметь в виду. Но в их спальне так тепло, солнечный свет пробивается сквозь жалюзи и ложится золотом на обнаженное плечо Ильи, и сон утягивает его за собой, и голова уже почти не болит. Илья что-то бормочет, а затем отдается сну, так и не разжав пальцев, переплетенных с пальцами Шейна.