В безопасности твоего сердца / A year safe in your heart

– Вселенная, – говорит Шейн, – похожа на систему вращающихся дверей, соединенных друг с другом. Илья моргает. – Я понятия не имею, что это значит, Холландер. Он садится и поправляет одну из отельных подушек, затем снова ложится. В кадре видно только половину его лица, но ему нет дела до удачного ракурса – Шейн всё равно смотрит на него по видеозвонку с такой теплотой. – Одна ведьма сказала мне это, – говорит Шейн, совершенно обыденным тоном. Словно это, блядь, нормальное явление. – Она сказала, что, если сделать шаг в нужный момент, можно перейти из одной системы вращающихся дверей в другую. Всё должно сойтись в одной точке, и так можно проходить сквозь целые миры. – Шейн, – говорит Илья, скривив губы, – я очень устал после проигрыша чертовой Флориде, звоню тебе по видеосвязи, чтобы увидеть твои милые очки и, возможно, твою милую задницу тоже, прошу тебя рассказать что-нибудь интересное – и это всё, что ты придумал? Космические путешествия и загадки? – Не космические путешествия, – улыбаясь, отвечает Шейн. – И ты сказал, что слишком устал, чтобы думать о финальных деталях открытия фонда, так что мне пришлось выбрать другую тему, Илья. Он такой милый в этих очках. Он отращивает волосы, и они красиво спадают на лоб. Он тоже в постели, дома, в Монреале. Если бы Илья закрыл глаза, он мог бы представить шелк простыней, теплый кедровый запах любимой свечи Шейна. Он мог бы представить, что они лежат рядом, бок о бок. Илья вздыхает и зарывается глубже в подушку. Шейн улыбается ему так мягко и тепло. – И вообще, я на самом деле говорю о… ну, не знаю. О разных измерениях. Илья касается пальцем лба. – Я не знаю этого слова. И я очень устал, милый. Когда это ты разговаривал с чертовой ведьмой? – Я был маленьким. Мы были в отпуске. Кажется, в Вирджиния-Бич. У моего отца был друг с домом там, так что мы часто туда ездили. – И с тобой заговорила ведьма? – У нее была лавка, – говорит Шейн. – Мне стало любопытно. Илья невольно улыбается. – Конечно, малышу Холландеру стало любопытно. Тебе всегда нужно всё знать. Надо было догадаться, что ты всегда был таким. В глазах Шейна снова появляется тот самый взгляд. Илья заставляет себя дышать ровно. – Я так сильно тебя люблю. – Я тебя тоже люблю, – говорит Илья, потому что это проще, чем сказать: «Можешь, пожалуйста, перестать признаваться мне в любви так, будто ты на краю обрыва? Пожалуйста». Шейн улыбается еще какое-то время, а затем прочищает горло. – Я читал, эм, о реальности. О кротовых норах, замедлении времени и всё такое. Поэтому я и вспомнил, что сказала та ведьма. – Она не была ведьмой, – говорит Илья. Он опускает руку и засовывает ее под резинку спортивных штанов. – Она была просто владелицей лавки в туристическом районе. – Может быть, – говорит Шейн. Илья вспоминает, как они говорили о привидениях у костра, за несколько недель до того, как Шейн сделал предложение в первый раз.  – Ты веришь в привидений? – спросил тогда Илья ради шутки. – Я, наверное, да. Мой дом в России был очень населен привидениями, мне кажется. Холодно в каждой комнате. Однажды я видел безголового мужчину, когда пытался принять ванну. – Нет, не видел, ты козел, – сказал Шейн, и Илья ущипнул его за нос, пока тот лежал у него на коленях. Шейн задумался, а потом ответил:  – Ну... Нет. Я не исключаю. Просто мне это кажется маловероятным. Илья наклоняет телефон так, чтобы его лицо полностью попало в кадр. Он убирает руку из-под резинки штанов в более приличное место. – Почему ты думаешь о ведьмах и магии, моя любовь? Шейн пожимает плечом. Он берет книгу с прикроватной тумбочки и подносит к камере. Илья щурится, чтобы разобрать название. «Скрытая реальность» Брайана Грина. Выглядит как учебник по физике. – Я думал, ты читаешь только про хоккей, – говорит Илья. – Не могу поверить, что я распространял ложь и клевету о своем женихе. Он умеет читать! И даже умные книги! Где же репортеры, когда они так нужны? Глаза Шейна становятся томными при слове жених. Илья использовал его редко, и даже предупредил Шейна, что к Рождеству тот должен купить ему красивое кольцо, но что ж... Даже со всем, что происходит; даже с обещанием, которое Илья дал себе сам, – не пойти к алтарю, пока не убедится, что с Шейном всё в порядке... просто приятно думать об этом. Называть его так, потому что парень и партнер кажутся лишь наполовину такими же перманентными, как то, кем Шейн является и всегда будет для Ильи. Шейн говорит: – Можешь снять футболку? Я хочу… я хочу увидеть тебя. – Конечно, милый, – говорит Илья и снова опускает руку ниже. Он улыбается той самой улыбкой, которую Шейн однажды назвал улыбкой гадюки. В эту самую минуту он не может найти в себе сил, чтобы возражать против такого сравнения. – Всегда. Всё, что ты захочешь.

***

Шейну не снятся кошмары. Никто не назвал бы его сны кошмарами. В них нет страха. Нет ни напряжения, ни чувства, что желудок вот-вот провалится куда-то в бездну. Ничего плохого никогда не случается. Ему снится, что он просыпается в коттедже. Ему снится, что там холодно и тихо. Он в спальне, потом идёт в гостиную, на кухню, затем на заднюю террасу. Он касается скамейки, и она рассыпается в пепел и уносится прочь порывом ветра. Он всё время что-то ищет. Ему кажется, это спрятано глубоко, под озером. Озеро медленно замерзает. Дыхание медленное и вязкое. Он чувствует усталость. Он бредет обратно сквозь пустой дом. Пальцы царапают обои, и те сползают со стены, как содранная кожа. Он ложится на кровать и тянется, вытягивает руку до тех пор, пока она почти не выскакивает из сустава, но ему не за чем тянуться. Там вообще ничего нет. Он всегда просыпается со слезами на щеках, вдавив кулак в рот, чтобы не разрыдаться. Нельзя, чтобы кто-нибудь это увидел. Даже во сне.

***

Jane: У тебя сегодня вылет, да? Илья хмурится, глядя на сообщение, и сходит с беговой дорожки. Он вытирает лицо полотенцем и набрасывает его на шею. От движения ноют бицепсы, но он игнорирует это. Сегодня утром он снова проснулся немного скованным. Ничего такого, что не исправил бы душ после тренировки и растяжки. Он смотрит на часы. У «Метрос» сегодня утром должна быть тренировка. Судя по времени, они как раз в середине разминки. Шейн всегда оставляет телефон в раздевалке. Так почему он пишет Илье? Телефон снова вибрирует. J: У вас же выездная игра в Нэшвилле, да? Мои родители собираются приехать посмотреть ее со мной! Илья нажимает пальцем между бровей. Он печатает в ответ: Lily: Чем это идеальный капитан «Метрос» занимается в телефоне? Тебе наскучила твоя скучная команда? Поэтому ты мне сейчас и пишешь? Шейн начинает печатать, едва прочитав сообщение Ильи. Илья берет бутылку с водой из подстаканника на беговой дорожке и выпивает половину залпом. Он выходит из переписки и открывает заметки. Там не так много: текущий список покупок, который вечно наполовину неактуален и слегка неточен. Пара предложений на русском, которые они со Светланой набирали друг другу в баре пару недель назад, когда Илья приезжал в Бостон. Было слишком шумно, и они устали кричать друг другу на ухо. Новый список, вдохновленный «Кентаврами», – лучшие фильмы о Канаде (чтобы ты мог просветиться, пока готовишься к получению гражданства, Роз). И еще один список, тоже на русском. Он называется «По чему я скучаю в России» на случай, если Шейн или Светлана начнут рыться в его телефоне. Даже если Шейн скоро выучит русский, он не захочет открывать эту заметку. Света тоже не откроет. Она сама знает, как выглядит такой список. Только список был не о России. Вместо этого там было написано: • Более тревожный, чем обычно. Особенно переживает за меня и как я себя чувствую. • Постоянно просит выйти за него замуж?? • Пайк сказал, что он плохо спал на их последнем выезде. Написал мне, чтобы спросить, не поругались ли мы или что-то в этом роде, и когда я сказал нет, Пайк сказал, что Шейн выглядел очень грустным утром. • Всегда хочет созваниваться по Facetime перед сном, если мы не в одном городе. • • Становится очень прилипчивым, когда приходит время прощаться (мило, но всё же). • Очень тактильный при встречах))) • Читает странные научные книги. • Может, теперь верит в ведьм/сверхъестественное? • Перестал защищать «Метрос», когда я их подкалываю (ОЧЕНЬ ТРЕВОЖНЫЙ ЗНАК). • САМ ПРЕДЛОЖИЛ рассказать Джей Джею обо мне и планирует сделать это в ближайшее время. • Постоянно спрашивает меня о странных снах, которые мне снились летом, и не вернулись ли они. Илья добавляет новый пункт, когда приходит следующее сообщение от Шейна. • Пишет во время тренировки. Раньше его за этим никто бы не поймал. Он закусывает щеку, перечитывая список. Пока это просто странное поведение. Возможно, даже не полное изменение личности. Не то чтобы Шейн перестал быть собой, просто словно… что-то случилось. Что-то, чего Илья не может понять. Он возвращается к сообщениям. Новое сообщение от Шейна:  J: Наверное, я просто скучал по тебе. Следующее появляется почти сразу:  J: Во сколько у тебя сегодня вылет? Илья вздыхает. Ему правда пора в душ, проверить еще раз собранную сумку. Ему правда пора отлипнуть от телефона. Ему нужно быть в аэропорту через полтора часа или около того. Он отвечает:  L: Через несколько часов. J: Пришлёшь номер рейса? L: Ты так любишь мой член, что хочешь отслеживать, сколько миль он от тебя? L: Ты все равно увидишь меня через две недели, забыл? Когда Оттава раздавит тупых Метрос. L: А потом мы сделаем красивый анонс о Фонде и будем трахаться как кролики. L: Я не думал, что ты так отчаянно по мне скучаешь))) J: Отвали. Ты такой бесячий. J: Прости, я не это имел в виду. J: Я люблю тебя! Просто хочу убедиться, что твой рейс благополучно приземлится :) L: Я могу просто написать, когда приземлюсь? J: Пожалуйста. J: Но можешь заодно прислать мне номер рейса? J: Моя мама просила. L: Конечно. Если Юна просит, то конечно. Не могу поверить, что она не написала мне об этом первой. J: Заткнись. J: Люблю тебя. J: Но заткнись. Илья поджимает губы. Он отправляет Шейну скриншот посадочного талона. Смахивает остывающий пот с шеи и пытается не думать о знакомом уколе тревоги в животе. Шейн ставит лайк на сообщение. Илья отправляет Шейну последнее сообщение: сейчас в душ, отпишусь у выхода, и снова открывает заметки. Он добавляет два пункта: • Ему больше не нравится злиться на меня( • Волнуется из-за моего перелета? Он пробегает глазами список. Это не… это не просто мелочи. Может, стоит снова позвонить Юне и Дэвиду. Не то чтобы они не замечали странностей в поведении Шейна. Прошло уже достаточно времени, и Юна считает, что это «Шейн переживает из-за нового сезона», а Дэвид – что это «то самое тревожное расстройство, которое у него точно есть и которое он не хочет лечить таблетками». Илья пока не чувствует себя достаточно близким, чтобы сказать им, что они ошибаются, так что всё это напоминает самую медленную мексиканскую дуэль в истории. Илья снова вдавливает большой палец в лоб. Он заставляет себя думать о том, как ему повезло. Что у него есть Шейн, что есть команда, которая играет так себе, но зато все хорошо относятся друг к другу. Ему просто нужно благодарить судьбу за то, что у него есть. Он оставляет телефон на кухонной стойке, чтобы не слышать его жужжания, пока идет в душ.

***

Хейден просыпается в тишине. Это не слишком удивительно: Шейн часто уходит в отельный тренажерный зал рано утром или отправляется на пробежку, если погода хорошая. Хейден смотрит на время. Начало седьмого. Будильник еще не сработал, но скоро зазвонит. Хейден зевает, переворачивается в кровати со стоном и видит Шейна, неподвижно лежащего в постели. Его глаза такие стеклянные, что на одно короткое, пропитанное адреналином мгновение Хейдену кажется, что Шейн мертв. Потом он замечает, как одеяло вздымается и опускается в такт дыханию Шейна, и паника отступает так стремительно, что комната плывет перед глазами. – Шейн, – говорит Хейден, прижимая руку к груди и садясь, – Что… Почему ты еще здесь? Ты обычно уже на ногах. Взгляд Шейна поднимается к лицу Хейдена. Он тут же отводит глаза. Он выглядит так, будто его здесь нет. В этой гостиничной комнате. Его подбородок дрожит, и Хейден бросается через узкий проход между их кроватями. – Всё хорошо, приятель, всё в порядке, – говорит Хейден, прижимая руку к плечу Шейна. Шейн качает головой, и Хейден говорит: – Нет, правда, всё хорошо, слышишь? Ох, черт, тебе кто-то звонил или что? Шейн? Шейн молчит. Его дыхание тяжелое, рваное. Он звучит так, будто задыхается от собственных рыданий. Хейден хватает телефон Шейна с тумбочки и быстро вводит пароль. Ни новых голосовых сообщений, ни пропущенных вызовов. Хейден открывает сообщения Шейна – и там тоже пусто. Только несколько непрочитанных в общем чате «Метрос» и от Розанова. Хейден выдыхает, но сердце все еще колотится где-то не там. Шейн даже не смотрит на Хейдена, его взгляд прикован к окну. Там ничего нет, только редкие деревья и парковка отеля. – Шейн, пожалуйста, – говорит Хейден, – ты меня реально пугаешь. Шейн снова качает головой. Его рот открывается и закрывается. Он зажмуривается, и слезы катятся по его лицу. Хейден вытирает их большими пальцами, гладя Шейна по щекам так, как гладит своих детей. Сердце ноет в груди. – Шейн, – снова говорит Хейден, – Я сейчас… мне нужно кому-то позвонить, кому я могу позвонить? Ты хочешь маму? Хочешь Илью? Господи, я не знаю… с тобой такое уже было раньше? Шейн, кажется, не слышит, но в его рваном дыхании что-то запинается, когда Хейден произносит имя Ильи. Этого достаточно для Хейдена. Он находит контакт Розанова в телефоне и слушает гудки. Он писал Розанову всего неделю назад, после того как заметил, каким тихим Шейн был на тренировке и слишком молчаливым когда они проводили время вдвоем. А потом однажды утром он увидел темные круги под глазами Шейна и просто не смог не спросить. Розанов клялся в переписке, что они не ссорились, и звучал таким же обеспокоенным, как и Хейден. Ну, это было довольно щедрое описание. Хейден предпочитал интерпретировать «он получает от меня хороший секс и любовь на регулярной основе, но я думаю, есть что-то еще, что делает его грустным» как сообщение, написанное встревоженным парнем, а не придурком, который не заслуживает его лучшего друга и никогда не заслужит. Он до сих пор не может поверить, что они вместе, если честно. В начале сезона, когда Хейден пошутил насчет того, что Розанов – таинственный мужчина Шейна, он не ожидал, что это подтвердится. А уж тем более не ожидал услышать: «Да. Я люблю его. Я собираюсь на нем жениться», сказанное таким тоном, будто речь шла о погоде или о статье про кандидата в мэры. Правда, Шейн после этого не выглядел готовым к дальнейшим обсуждениям. Каждый раз, когда Хейден с тех пор ныл про Розанова, Шейн смотрел на него так, что у Хейдена мурашки бежали по коже. Поэтому он старался не быть предвзятым и с тех пор пытался видеть в Розанове лучшее. Но когда Розанов неизбежно окажется слишком большой сволочью, чтобы Хейден не захотел заехать ему в морду, он по крайней мере сможет сказать Шейну, что пытался проникнуться к этому парню. Розанов берет трубку после второго гудка. – Что случилось, – говорит он на том конце. Его голос звучит напряженно, сбивчиво. Хейден моргает. – Я… откуда ты…? – У тебя нет другой причины звонить мне так рано, и я знаю, что ты с Шейном, – говорит Розанов. Он говорит быстро. Акцент звучит сильнее обычного. – Скажи мне, что он в порядке, пожалуйста. – Он… я не знаю, он дышит, – говорит Хейден. Даже несмотря на то, что он сам позвонил, он чувствует себя застигнутым врасплох. Он всё еще смотрит на Шейна, а Шейн всё еще выглядит таким потерянным. Он начинает дрожать под одеялом, и Хейден стягивает покрывало со своей кровати, чтобы накинуть на него, зажав телефон между ухом и плечом. – Мне нужно больше. Намного больше, – требует Розанов. – Он… вы поругались? Или, может, с его родителями что-то случилось? Розанов молчит несколько секунд. Хейден поправляет одеяло на плечах Шейна и убирает волосы с его лица. Он сейчас плачет, две струйки слез текут по щекам, но это почти неестественно. Его лицо неподвижно. – Хватит сваливать на меня, – говорит Розанов. – Рассказывай, что происходит. С его родителями всё, блядь, в порядке. – Розанов, я… – Что? Пайк, что происходит? Хейден качает головой. Шейн смотрит на него теперь по-настоящему, в упор. Он произносит, так тихо, что это скорее выдох, чем голос: – Илья. Хейден передает телефон Шейну. Шейн хватает его обеими руками, словно держит что-то драгоценное. Из динамика телефона Хейден все еще слышит голос Розанова, напряженный и металлический: – Пайк, клянусь, если ты сейчас не скажешь мне, что происходит, Джеки пожалеет… – Илья, – говорит Шейн громче. Это заставляет Розанова замолчать на полуслове. Еще одна слеза скатывается по щеке Шейна. Хейден ныряет в ванную и хватает с раковины коробку с бесплатными салфетками. Когда он возвращается, Шейн все еще держит телефон в руках. Теперь он сидит, одеяла собрались у него на коленях. Голос Розанова разносится по гостиничному номеру. Он говорит своим особенным голосом «для Шейна Холландера». Хейден называет его так, потому что никогда не слышал, чтобы Розанов использовал его с кем-то, кроме Шейна. Он становится тише, мягче. Голос тянется вверх, вместо того чтобы тяжелеть от привычных славянских гласных. Это одна из немногих причин, по которым Хейден может принимать присутствие Розанова в жизни Шейна. – Конечно, милый, – говорит Розанов. – Конечно, я в порядке. – Я просто… мне приснилось. Я думал… – запинается Шейн. – Это было по-настоящему. А я проснулся, и тебя здесь не было, и я просто… – Солнышко, – говорит Розанов. Хейден тихо садится рядом с Шейном, прислоняясь к изголовью. Он кладет коробку с салфетками на колени Шейну, и он позволяет Хейдену обнять его за плечи. – Я знаю, – говорит Шейн. – Знаю, что никто не виноват. Я просто очень испугался, наверное. «Испугался», думает Хейден. Если бы ему приснилось, что Джеки умерла, он бы проснулся в полном ужасе. Но он бы не был… тем, чем был Шейн сегодня утром. Это было что-то другое. – Я уверен, что так и было, котик, – говорит Розанов. – Но я здесь, да? Я в порядке. – Я знаю, – говорит Шейн. Он вздрагивает под рукой Хейдена. – Прости, что… – Нет, нет, – говорит Розанов. – Не извиняйся за это. Никогда. – Хорошо, – говорит Шейн. Он закрывает глаза и выдыхает. – Как же я хочу тебя увидеть. – Давай по видеосвязи, – предлагает Розанов. – Тогда мы сможем вернуть Пайку его ужасный телефон. У него здесь звук какой-то странный. Ты говоришь как бурундук. Хейден издает протестующий звук, в основном чтобы посмотреть, засмеется ли Шейн. Он смеется, пусть и едва заметно. – У него нормальный телефон, – говорит Шейн. – Я останусь при своём мнении, – говорит Розанов. – Верни меня Пайку. Нужно поблагодарить пятнадцатого по значимости игрока «Метрос». Шейн закатывает глаза, и от этого волна облегчения накрывает Хейдена с такой силой, что он почти теряет способность держаться прямо. Шейн возвращает ему телефон. Хейден прижимает телефон к уху. Он встает с кровати и уходит в ванную. Это не самый тонкий маневр, но Шейн – тот, кто проснулся как зомби, обезумевший от горя. Он переживет, что Хейден и Розанов будут говорить полушепотом. – Я здесь, – говорит Хейден, закрывая дверь ванной. Он включает воду и говорит тихо. Розанов выдыхает. – Он в таком состоянии с лета. Время от времени. Я не знаю, что провоцирует приступы. Думал, становится лучше, может быть. Хейден моргает. – То есть у него… кошмары, где ты умираешь? – Он не говорил этого прямо, но да, я думаю, что так. Но еще… я не знаю, он очень нервный. Постоянно хочет знать, где я и что я делаю, – говорит Розанов. – Раньше он никогда таким не был. Он постоянно говорит, что любит меня, но как-то… по-особенному. У меня нет слов, чтобы это описать. Хейден опускает крышку унитаза и садится. – А он… проверялся? К врачу ходил? – Он говорит, что ему не нужно, – говорит Розанов с ноткой раздражения. – Его родители считают, что это из-за хоккея или что-то вроде того, но… такое не может быть из-за этого. – Да, – говорит Хейден. Ему ненавистно, что он соглашается с Розановым вместо гораздо более приятных родителей Шейна, но… утренняя паника все еще липнет к нему, как засохший пот. – И вы… вы точно не ссоритесь? – Нет, Пайк. Хейден колеблется. – И, типа. Ты сам-то в порядке? Никаких проблем со здоровьем в последнее время? – Вопреки тому, во что верит Шейн, – говорит Розанов, – Я не на грани смерти. Я сообщу, если это изменится. «Придурок», думает Хейден. Вслух он говорит: – Это будет полезно знать, на случай если Шейн снова впадет в, блядь, ступор, я не знаю. Розанов замолкает. Нога Хейдена дергается вверх-вниз. Наконец Розанов говорит: – Я очень волнуюсь. Из-за этого. Хейден кивает, потом понимает, что Розанов этого не видит. Он глубоко вдыхает и говорит: – Да. Не знаю. Я, наверное, тоже. Розанов говорит: – Ты хороший друг для него, Пайк. А затем, потому что не может вынести, чтобы последнее слово осталось не за ним, Розанов, блядь, вешает трубку. – Козел, – бормочет Хейден и утыкается лицом в ладони.

***

Время, вопреки распространенному мнению, не линейно. В теоретической физике, особенно в теории относительности Эйнштейна, время считается четвертым измерением. С четырехмерной точки зрения хронологические события могут быть не выстроены в ровную линию. История может не быть непрерывной цепочкой причин и следствий. Вместо этого всё, каждое событие во времени, может просто существовать одновременно. Как люди в тесной комнате или как игроки на хоккейной площадке. Скользят и петляют, толкают друг друга, обвиваются и распутываются, снова сходятся вместе. С четырехмерной точки зрения время происходит всегда. Возможно, четвертое измерение похоже на внутренность песочных часов, и песок все время сыплется на тебя. Факты, которые Шейн знает: он вырос в Оттаве, он капитан хоккейной команды «Монреаль Метрос», он глубоко, отчаянно влюблен в Илью Розанова. Может в четвертом измерении эти факты не были бы чем-то незыблемым. Возможно, эти факты постоянно бы с ним случались. Может, они бы постоянно текли сквозь него, как кровь, вместо того чтобы быть расчерченными жесткими границами: это случилось тогда, а потом это, а потом это, а потом то. Вместо этого жизнь Шейна всегда бы с ним происходила, и еще только предстояла бы, и уже случилась бы. Или, возможно, в четвертом измерении Шейн распался бы на части. В «Бойне номер пять» Курт Воннегут предположил, что человеческая жизнь больше похожа на горный хребет, чем на тело. Шейну нравилась эта мысль. Он думал, что Илья, наверное, был бы заснеженной, вздымающейся к небу горой. С зубчатыми пиками и без конца, просто постепенно сходящей на нет в бесконечности. Он думал, что сам бы выглядел так же: всегда тянущимся к той же высоте, которую Илья покорял так легко. В реальности трехмерное существо не может полностью постичь четвертое измерение. Это выходит за пределы возможностей тела. Эйнштейн смог сформулировать теорию относительности только благодаря мысленному эксперименту, а не практической лабораторной работе. Это нечто настолько умозрительное и недостижимое, что для обычного человека мозг становится органом, таким же бесполезным, как желудок. Теоретическая физика полна людей с невероятно высоким IQ, которые занимаются только тем, что существуют в мире науки. Шейн не физик-теоретик. Он хоккеист, который очень сильно любит своего жениха. Он человек, который не смыслит ни в теоретической физике, ни в квантовой механике, ни даже в основах астрономии. На его ноутбуке собраны заметки из интернета, книг в твердом переплете и даже каких-то духовных журналов – все организовано в папке на рабочем столе под названием «Для будущего». У него больше пятидесяти страниц заметок, и этого недостаточно. Даже близко недостаточно. Кроме папок, на рабочем столе лежит только билет на самолет туда и обратно из аэропорта Монреаля в Вирджинию. Рейс назначен на короткую паузу между играми «Монреаля» в начале декабря. Он не хотел брать выходные перед объявлением о Фонде Ирины в конце месяца, и у него еще есть время. У него много времени. Хочется верить, что вечность. Поездка в Вирджинию займет не больше дня. Он надеется, тогда он получит подтверждение, которое ему нужно. И он женится на Илье, и будет жить с ним, и всё снова будет хорошо. Он проводит рукой по шее. Он привык к цепочке, которая всегда висела на нём. Первые несколько дней без нее он чувствовал себя немного голым. Он улыбается своим мыслям, когда пальцы смыкаются в пустоте. Он закрывает ноутбук и достает телефон, чтобы снова написать Илье.

***

Объявление о Фонде Ирины прошло хорошо, думает Илья. Шейн произносит речь о важности благотворительности, об их «новообретенной дружбе» с Ильей. Он повторяет ее на французском, что немного заводит Илью. Затем Илья наклоняется к микрофону, чтобы рассказать о матери, и Шейн кладет руку ему на предплечье. Всё хорошо. Всё отлично. Он продолжает твердить это себе, пока Шейн затаскивает его в ванную, целуя в лоб, в щеки, в уголки губ. Шейн говорит: «Я люблю тебя, я правда люблю тебя», и Илья кивает. Чувство такое, будто что-то пронзает грудь насквозь. Это не физическое, не похожее на пульсирующую головную боль, которая мучила его с самого утра. Ему снова приснился тот сон. О жаре, о тесном пространстве, о том, как его тело скрутило в крендель. Это было ничего, просто головная боль и сон, но Илья понимал, что настроению это вряд ли помогало. Может, он расстроен из-за того, что пришлось вспоминать свою мать. Делиться ею с аудиторией, состоящей из вспышек фотокамер и пресс-бейджей. Ее странное, изможденное лицо, блеск в глазах, похожий на осколки стекла. Илья помнил это так отчетливо. Он помнил, как увидел ее на полу. Какой безжизненной она была, какой пустой. А потом он повернулся и увидел лицо Шейна с тем же выражением, что у его матери, и на мгновение Илье показалось, что он совсем потерялся во времени. – Малыш, – говорит Шейн, обхватывая ладонями его лицо. – Что случилось? Почему ты грустишь? Ты не был грустным до этого. – Я, наверное, просто вспомнил о ней, – говорит Илья. – О маме. И… – И? – переспрашивает Шейн. Он целует Илью в ладонь. Голова у Ильи пульсирует, и он морщится. Надо было утром выпить двойную дозу ибупрофена. – Тебе больно? – Большой палец Шейна касается виска Ильи. – Ты не сказал мне. Это из-за вчерашнего удара? Илья качает головой, игнорируя вспышку боли, которую это вызывает. – Нет, это просто головная боль, а не дурацкий удар от «Метрос». Послушай. – Он берет обе руки Шейна и прижимает их к своей груди. – Я думал о своей матери, и… и я знаю, ты говоришь, что ничего не случилось… – Я чувствую себя лучше, чем когда-либо, – тихо говорит Шейн. – Я знаю, я знаю, что ты так говоришь. Но что-то не так, я это знаю. Мне нужно, чтобы ты… Мне нужно, чтобы ты пообещал… Голос срывается. Он сглатывает и отворачивается, но Шейн следует за ним и видит слезы, которые Илья так отчаянно сдерживал. – О, малыш, – выдыхает Шейн и тянется ближе. Илья выставляет руку, и Шейн замирает. – Прости, мне нужно это сказать, – говорит Илья. Он промокает глаза и делает глубокий вдох. Шейн закусывает губу, но кивает. Его пальцы тянутся к шее, а затем он засовывает руки в карманы. – Я знаю, ты говоришь, что ничего не случилось. Ты мне лжёшь. И это нормально, тебе не обязательно рассказывать мне всё. Но моя мать. У нее был такой взгляд, за год до того, как я потерял ее. Она была словно разбитая фарфоровая статуэтка. Или как солдат, который вернулся с поля боя и теперь сам не свой. Тот же взгляд я вижу у тебя, моя любовь. Я не могу этого вынести. Если ты несчастен, как она, а я ничего не сделаю… – Блядь, Илья, – выдыхает Шейн и бросается к нему, сжимая в объятиях. – Мне так жаль, малыш, я никогда не хотел, чтобы ты так себя чувствовал. – Я знаю, – говорит Илья. Он утыкается носом в шею Шейна. Его пиджак пахнет стиральным порошком и кедровым одеколоном Шейна. Он позволяет себе досчитать до трех, а затем отстраняется. – Дай мне закончить, хорошо? – Конечно, но я правда не… – говорит Шейн. Он гладит Илью по лицу. – Я не… Мне так хорошо с тобой, ты же знаешь, правда? Илья пытается улыбнуться ему, но не может. – Мы оба знаем, что это не то же самое, о чем я говорю. Мы основали фонд, посвященный этому, Шейн. У Шейна перехватывает дыхание. Он кивает Илье, затем поворачивается и упирается руками в столешницу ванной. Он зажмуривается, а Илья пользуется моментом, чтобы вдохнуть и взять бумажную салфетку из корзинки рядом. Он вытирает лицо. Когда Шейн поворачивается обратно, на его лице такое же выражение, как во время игры. От этого у Ильи снова сжимается грудь, и он не может понять: от того же чувства, что и раньше, или просто потому, что он так нежно любит своего парня. Шейн говорит: – Я могу тебе пообещать. Я могу сказать, что тебе никогда, никогда не придется волноваться за меня в этой жизни. Тебе никогда не придется… – Найти тебя на полу в ванной? – сухо говорит Илья. – С вскрытыми запястьями? Это, к сожалению, возымело желаемый эффект. Шейн открывает и закрывает рот. Он бледнеет. Илья пользуется моментом, чтобы переплести свои пальцы с его рукой и снова притянуть его к себе. – Всё, о чем я прошу, – говорит Илья, – Это чтобы ты поговорил с кем-нибудь. Не обязательно со мной. Даже не обязательно со специалистом. Но ты не можешь держать это запертым внутри себя. Меня пугает, что ты так поступаешь. – Я… ты прав, – говорит Шейн. Он выглядит немного отстраненным, но позволяет Илье притянуть себя вплотную, грудь к груди. Илья кладет руки на бока Шейна, и Шейн выдыхает. – Я планирую поговорить с кем-то. На следующей неделе, на самом деле. Волна облегчения накрывает Илью, почти сбивая с ног. Он говорит, голос срывается: – Я очень, очень рад это слышать, солнышко. – Да, – говорит Шейн. Он отдыхает головой на плече Ильи несколько мгновений, а затем говорит: – Я… попросил Хейдена караулить дверь. Мы, наверное, слишком долго. – Я забронировал номер в отеле, – говорит Илья, одновременно осознавая, что головная боль всё еще пульсирует между висками. – Да? – переспрашивает Шейн, и его пальцы рисуют бессмысленные узоры на спине Ильи. Сейчас был бы тот момент, когда Илья подхватил бы Шейна и усадил на столешницу в ванной. Немного бы оторвался на нём – просто чтобы позлить Хейдена, когда они потом выйдут в номер. Но голова действительно болит. Он стискивает зубы и говорит: – Да, но я… эм, у меня болит голова. Не знаю, смогу ли я сегодня сделать с тобой что-нибудь интересное. Ему стыдно в этом так признаваться. Но Шейн лишь умиляется и целует Илью в щеку. – Ну, у нас еще два часа, любовь моя, – говорит он. – Как насчет того, чтобы пойти в номер, выключить свет и просто побыть в тишине, а? Может, поможет. Илья кивает. Шейн улыбается ему так светло, так нежно, как всегда, и трижды сжимает его руку перед выходом на публику.

***

Значит, мать Ильи вскрыла себе вены, думает Шейн. Ну и ладно. Или, может, не вскрыла. Может, она на самом деле проглотила банку меловых, горьких на вкус таблеток от боли, а Илья просто использовал фигуру речи или что-то в этом роде, чтобы сказать Шейну, что он волнуется. А ему не о чем волноваться. И не нужно волноваться. Пока Илья здесь, Шейн здесь, и уже не важно, вскрыла ли Ирина Розанова вены или проглотила горсть таблеток с дешевой водкой из морозилки, или и то, и другое, – так же как не важно, что случилось с самим Шейном, потому что этого больше не происходит. Этого больше не происходит, и здесь этого никогда не случится, потому что всё по-другому, а Шейн умный и осторожный. Он скоро летит в Вирджинию. Он поговорит с той ведьмой, или не-ведьмой, и он во всем разберется, и Илья всегда будет в безопасности. В гостиничном номере Илья легко засыпает. У него не должна болеть голова, но она болит, и это тоже нормально. Шейн заботится о нем. Он дал Илье теплый компресс, прижался к нему и поцеловал в макушку, когда тот начал засыпать. Шейн ставит будильник на телефоне на час. Когда час пройдет, им придется расстаться – Илье обратно в Оттаву, а Шейн скоро сядет на самолет до Чикаго. Илья поедет обратно в Оттаву на своем внедорожнике. У Шейна есть доступ к геолокации Ильи на телефоне, и его родители тоже скоро вернутся в Оттаву. С Ильей всё будет хорошо. Шейн во всем разберется. Эти маленькие изменения, эти крошечные поправки реальности ожидаемы, а большое, главное изменение тоже произойдет. Шейн сделает так, чтобы оно произошло. Одна неделя до Вирджинии, напоминает он себе. Всего неделя. Он проводит час в номере, пытаясь дышать ровно. Его пальцы перебирают волосы Ильи. Даже с выключенным светом комната залита мягким серым светом, дневное солнце все еще пробивается сквозь шторы. Луч света падает на крестик Ильи. Шейн наклоняется и прижимается к нему губами. – С тобой всё будет хорошо, – шепчет он. – Я знаю, что ты будешь в порядке. Я об этом позабочусь.