В безопасности твоего сердца / A year safe in your heart

Декабрь 2018 Сон ускользает от Ильи, когда он просыпается, но он знает, что это был какой-то кошмар. Что-то вроде грома, застрявшего между висками. Синие ноги, темные глаза. Нить паники, словно веревка, привязанная к легким. Просыпаться тяжело, и он почти жалеет, что это вообще происходит. Как будто сон оставил после себя жирные, смазанные отпечатки пальцев на его сознании. Он моргает раз, потом другой. Утыкается лицом в подушку. Кто-то сильно сжимает его руку. – Илья, – слышит он. – Милый, ты проснулся? Он открывает глаза: сначала цвета, потом формы, а затем палата материализуется вокруг него. Мозг медленно обрабатывает увиденное, подписывая всё вокруг: белые лампы на потолке, синее одеяло из полиэстера на коленях, букет лилий на столике рядом с очень круглым плюшевым зверем, бесформенное кресло у дальней стены, теплая рука, сжимающая его пальцы, кто-то на подоконнике, зажим на пальце и странное давление иглы капельницы в сгибе локтя. Он снова моргает, облизывает губы. Человек на подоконнике встает, подходит ближе, садится на стул напротив того, кто держит его за руку. Он поворачивается к держащему его руку, и тот глубоко вдыхает. Ладонь скользит по волосам Ильи, и Илья шепчет: – Шейн. – Да, это я, малыш, – мягко отвечает он. – Я здесь с мамой. Мы оба здесь. Ты в порядке. Ты в порядке. Илья снова моргает. Шейн наклоняется ближе. Глаза красные, воспаленные. Он похож на паутину трещин. Он призрак самого себя. Ему снова становится плохо, – думает Илья. Ему нужно несколько секунд, чтобы дотянуться до своего английского, но он находит его.  – Я не могу поверить, что ты... что ты сделал это. Со мной. Шейн открывает рот. Ни звука. Юна встает и выходит из палаты. Всё тяжелое, медленное. Илья шевелит пальцами, переплетенными с пальцами Шейна. По щеке скатывается слеза, и Шейн тут же вытирает ее свободной рукой. – Больно, – говорит Илья. Его горло сухое, как песок. Шейн не убирает руку с его щеки. Илья кашляет, и Шейн говорит: – Моя мама пошла за медсестрой. Я... Илья, я... – Больнее, чем в самолете, – шепчет Илья. Голос еле слышный, но Шейн должен знать. Он должен знать. – Было больнее смотреть, как ты это делаешь, чем умирать самому, моя любовь. Шейн качает головой. Он опускает лицо и целует пальцы Ильи один за другим. – Я не... ты не должен был... мне так жаль, но это было не... я никогда не думал... – Солнышко, – говорит Илья, но тут дверь открывается, и входит медсестра, а за ней Юна. Она держит маленький бумажный стаканчик, и по кивку медсестры Юна передает его Шейну. У нее такой вид, будто она смотрит на автокатастрофу, а Илья не понимает почему. Она крепко сжимает плечо Шейна, отходя от больничной койки. Шейн помогает Илье сесть, и он глотает несколько кубиков льда, которые творят чудеса с его горлом. Медсестра говорит, что у него было какое-то субарахноидальное кровоизлияние. Илья кивает и косится на Шейна, потому что ни черта не понял. – У тебя было кровоизлияние в мозг, – говорит Шейн. – Серьезное. – Ох, – говорит Илья. – Это... страшно. – Мягко сказано, – говорит Юна, её бледная рука лежит на плече Шейна. Медсестра спрашивает его имя, профессию, какой сейчас год, где он находится, кто премьер-министр и кто с ним в палате. – Илья Розанов, – отвечает Илья. – Хоккеист, MLH. Оттава. Сейчас 2018-й. Джастин Трюдо, очень привлекательный мужчина. Со мной мой парень и его мама. Медсестра кивает. Илья чувствует, что его веки начинают опускаться, и думает, что это неправильно. Вспышка страха заставляет его руку сжаться вокруг руки Шейна. – Всё в порядке, малыш, тебе просто нужно отдохнуть, – говорит Шейн. – Они сказали, что ты, вероятно, будешь часто проваливаться в сон ещё несколько дней, это нормально. Илья качает головой. Лампы на потолке плывут перед глазами, и Шейн сжимает его руку сильнее. Медсестра подходит со шприцем, тянется к капельнице. – Я не хочу... я не хочу спать, – говорит Илья. – Я больше не хочу видеть сны. Пожалуйста. Шейн наклоняется и целует его запястье. Медсестра смотрит на Юну, та пожимает плечами, потом кивает. – Всё будет хорошо, моя любовь, – говорит Шейн. – Я тебя люблю. Спи. Медсестра вводит шприц. Илья вздыхает, веки закрываются. Шейн снова целует его запястье, проводит рукой по волосам. Прямо перед тем, как Илья погружается в сон, он не может удержаться. Он должен спросить: – Ты мой Шейн? Где он? Шейн вздрагивает, потом наклоняется и кладет подбородок на плечо Ильи. Илья засыпает, а Шейн шепчет ему в ухо: – Я не знаю. Я всегда твой. Я не знаю.

***

Январь 2021 В ночь перед вылетом Шейн и Илья не говорят ни о чем важном. Оба знают: смысла нет. Они просто начнут спорить, никто не уступит, и Илье придется уйти спать в свой гостиничный номер. Он проснется в невыносимой духоте, весь в поту, потому что намотал на себя все одеяла, а Шейна не было рядом, чтобы его распутать. После тренировки команда возвращается в отель, и Шейн молча ведет Илью к лифтам за руку. Когда они проходят мимо Троя, тот специально пытается поймать взгляд Ильи. Трой знает, что Шейн и Илья ссорятся уже несколько недель – с католического Рождества, если точнее. Илья не говорил Трою, в чем дело, но он все равно поддерживал его, пару раз даже пускал Илью переночевать к себе домой, когда всё становилось совсем плохо. Трой поднимает брови, глядя на Илью, безмолвно проверяя, всё ли в порядке. Илья кивает ему и сжимает руку Шейна. Трой усмехается Илье. Шейн тоже сжимает руку Ильи, но не оборачивается, чтобы посмотреть на него. В лифте, который они делят с семьей из южных штатов, спорящей о каком-то реалити-шоу, Шейн молчит. Он молчит, когда они выходят на его этаже. Молчит, пока достает ключ-карту и открывает дверь в свой номер. Они переступают порог, и Шейн разворачивается, прижимая Илью к стене. Илья раскрывает объятия, и Шейн утыкается носом ему в шею. – Я люблю тебя, – говорит Шейн. Он целует Илью под челюстью. Илья гладит волосы Шейна одной рукой, а другой задирает край его футболки. Кладёт ладонь на поясницу Шейна. – Я тоже тебя люблю, – тихо говорит Илья. Шейн отстраняется и прижимается лбом ко лбу Ильи. – И я понимаю. Я ненавижу это, но я понимаю. – Да, – говорит Илья. Они выбирают одно и то же и ненавидят друг друга за это. Они лицемерят уже несколько недель. Илья наклоняет голову и нежно целует Шейна. Пальцы впиваются в теплую кожу, в мягкие волосы. Он любит Шейна так сильно, что иногда это ощущается, как зубная боль в челюсти. Илья целует Шейна снова, и снова, и снова. Шейн улыбается ему так сладко, что ему кажется, он может умереть от этой улыбки. Илья щиплет Шейна за бок: – Чего ты хочешь? Секс или обнимашки? Шейн морщится от слова «обнимашки» – именно поэтому Илья его и сказал. Илья проводит большим пальцем по его переносице, разглаживая морщинку. – Я хочу, чтобы ты меня обнимал. Но не называй это так, – отвечает Шейн. – Слишком поздно, ты – монстр обнимашек, – говорит Илья с притворной серьезностью. Он подхватывает Шейна под бедра, и тот послушно запрыгивает ему на руки. – Видишь? Так жаждешь, чтобы тебя обнимали. Только обнимажук так себя ведет. Это подвид монстра обнимашек, знаешь ли. – Откуда ты берешь все эти слова? – говорит Шейн, пока Илья укладывает его на кровать. Илья целует его в лоб, снимает рубашку и обувь, наблюдая, как Шейн делает то же самое. Шейн ложится на левой стороне, Илья ложится справа, берет Шейна за плечо и притягивает к себе на грудь. Шейн прижимается ухом к сердцу Ильи. Илья замолкает, позволяя ему слушать сердцебиение. Спустя минуту Шейн говорит: – Нет, серьезно, откуда ты вообще узнал слово «обнимажук»? Илья усмехается, и его дыхание разбрасывает волосы Шейна по лбу. – Ты забываешь, как часто мы сидим с малышами Пайков, – напоминает он, постукивая пальцами по затылку Шейна. – Я теперь даже про Щенячий патруль знаю. Это ужасно, Розанов. Просто абсолютно ужасно. – Уверен, что так, Холландер, – мягко говорит Шейн. Он тянется, перехватывает правую руку Ильи своей левой, тянет, пока их ладони не прижимаются друг к другу, а обручальные кольца не стукаются. – Полный отстой, да?

***

Декабрь 2018 Шейн смотрит, как Илья спит. Он выглядит нормально. Он иногда морщит нос. Его рот приоткрывается. Он пускает слюни на подушку. Он всегда спал беспокойно. Никогда не лежал смирно. Когда он был в коме, это было хуже всего. Он был таким неподвижным и тихим. Только ровное дыхание и ритм кардиомонитора. Во время комы Ильи Шейн почти убедил себя, что Ильи нет в этом теле, что тело с носовой канюлей и зашитым разрезом на голове полностью отделено от мужчины, которого он любит. Он смотрел на это тело в кровати и ничего не чувствовал. Он поднес одну руку этого тела к лицу и укусил за костяшку. Зубы оставили маленькие красные вмятины на коже. На десятый день врачи решили: осложнений нет, можно начинать отлучать Илью от седативных препаратов и пытаться разбудить по-настоящему. Первые несколько раз, когда Илья просыпался, были ужасны. Он был растерян, умолял, не мог говорить по-английски. Ему казалось, что ему двенадцать, или пятнадцать, или двадцать. Он спрашивал Шейна тихим голосом, друзья ли они. Он спрашивал, умирает ли он. Спрашивал, не сошел ли он с ума, как его отец. В такие моменты с ним могли говорить только Шейн и Светлана. Она прилетела из Бостона, как только появились новости об Илье, в толстовке «Райдерс», которую не снимала. На рукаве был номер Ильи, и толстовка была слишком огромной для неё. Светлана была прекрасна, как всегда, терпелива и переводила слова врачей. Шейн мог только говорить утешительные слова, ласковые прозвища и «да, мы друзья. Нет, ты не сошел с ума, как твой отец». Светлана расстроится, что пропустила момент, когда Илья очнулся в ясном сознании. Шейн достает телефон, чтобы написать ей, а затем понимает, что его мама вышла из палаты, и так и не вернулась. Он встает с кровати Ильи и выходит в коридор. Мама сидит на полу, положив руки на колени. Шейн вздыхает и садится рядом. – Это реально, – говорит мама. Она гладит джинсовую ткань. – Ты правда... он правда... Шейн старается не вздыхать снова, и ему кажется, это достойно похвалы. У нее было десять дней, чтобы осознать то, что рассказала Эбигейл. Именно Юна устроила Шейну засаду утром после прилета. Именно она подала ему кофе и заявила без обиняков: ему как минимум нужен психотерапевт и бессрочный отпуск из «Метрос». Она подошла ко всему со своей обычной клинической эффективностью. Она разобралась с письмами и звонками, высушила волосы феном, накрасила губы и надела блузку для встречи с тренером Шейна. Она делала всё это, пока Шейн молился за Илью. Пока он разглаживал его больничную рубашку и простыни и следил за его сердцебиением на мониторе, как за непредсказуемым обратным отсчетом. В коридоре Шейн заставляет себя дышать, сжимает кулаки и разжимает. Он не злится. Он не заслуживает этого. Поэтому он спокоен. – Ты знала, что это правда, – наконец говорит он. – Какая-то другая версия меня должна была найти твое тело, – говорит она, прячет большие пальцы под колени и не смотрит на него. – Какая-то другая версия меня должна была похоронить тебя и Илью. – Его на самом деле кремировали, – говорит Шейн. – Я подписал бумаги. Я развеял его прах над озером. Мама встает. – Я так... я так зла на тебя, – говорит она. По голосу слышно, что она плачет, но Шейн не может заставить себя посмотреть на неё. – Мне нужно... мне нужен перерыв. Я буду в кафетерии. Шейн так и не смотрит на нее, когда слышит, как скрипят ее кроссовки по больничной плитке. Она уходит. Шейн возвращается в палату и смотрит на Илью. Глаза начинают слипаться. Он не знает, сколько сейчас времени, но забирается в уродливое кресло, которое медсестры прикатили для него и Светланы. Закрывает глаза. Он еще не написал Свете, но скоро сделает это. Оставаться после часов посещений разрешено только Шейну и Светлане. Шейну – как экстренному контакту и медицинскому представителю Ильи, и Светлане – потому что они с Шейном соврали, что она его сестра. Шейн проводит с Ильей почти все ночи. Он почти не бывает дома, а приезжает только потому, что кто-то из родителей насильно забирает его и отвозит к себе. Дома Шейн принимал душ и собирал новую сумку, пока мама и папа пытались поговорить с ним о реабилитационных центрах, о стационарном лечении, о режиме приема лекарств. Затем он снова возвращался в больницу, к Илье. Шейну начало казаться, что время свернулось в петлю: он входит в больницу и видит призрак самого себя, совершающего тот же путь – в прошлом, настоящем, будущем, – будто всё это – одна бесконечная секунда, а он сам стал частью больницы, как и этот кафельный пол. Шейн засыпает в кресле. Когда он просыпается, в палате только он и Илья. Он забыл написать Светлане. Илья уже проснулся и смотрит на Шейна. – Привет, малыш, – говорит Шейн. – Я не могу поверить, что ты мог так со мной поступить, – говорит Илья. У Шейна сердце уходит в пятки. Он нажимает кнопку вызова медсестры на кровати Ильи. Кто-то в халате заходит и задает Илье те же проверочные вопросы. Он отвечает правильно. – Илья Розанов. Хоккеист, MLH. Оттава. Сейчас 2018-й. Джастин Трюдо, очень симпатичный. Мой парень здесь, со мной. Он снова выглядит уставшим. Шейн выходит за медсестрой из палаты. – Почему... почему он повторяется? Я думал, он уже должен быть в ясном сознании. Медсестра вздыхает, прислоняется к стене. – Спутанность сознания – это нормально после медикаментозной комы. Скорее всего, это повторится еще не раз, мистер Холландер. – Но кровоизлияние, – говорит Шейн. – Врачи сказали, что проблемы с памятью – обычное дело. – Да, – говорит она. – Обычное. – И..? – Шейн переминается с ноги на ногу. Медсестра вздыхает, и ее лицо чуть смягчается. – Пока невозможно сказать, в чем именно проблема. Ему нужно спать и восстанавливаться. Мы скоро сделаем КТ, но я бы не волновалась сейчас, мистер Холландер. – Хорошо, – говорит Шейн. Проводит рукой по волосам. – Окей. – Вперед, «Метрос», – говорит медсестра и уходит к следующему пациенту. Шейн возвращается в палату, Илья спит. Он пишет Светлане, что Илья очнулся, и держит его за руку. Илья ворочается во сне, выкидывает ногу. Просыпается через два часа, смотрит на Шейна и говорит: – Я не могу поверить, что ты мог так со мной поступить. Шейн снова вызывает медсестру.  – Илья Розанов, – говорит Илья. – Хоккеист, MLH. Оттава. 2018 год. Джастин Трюдо, какой зануда. Шейн здесь, со мной. Он засыпает снова, наверное, минут через десять. Шейн включает телевизор на дальней стене, листает каналы. Идет телешоу «Семейная вражда», потому что его всегда показывают в отелях и больницах. Шейн смотрит, как какой-то отец на вопрос о том, что люди хотят, чтобы их партнеры для них делали, заявляет, что они хотят открытых отношений в браке. Семья скандирует «хороший ответ!», а на экране вспыхивает огромный крест, означающий, что никто, кроме отца, не придумал этот конкретный ответ на этот конкретный вопрос. Шейн выключает телевизор. Он засыпает рядом с Ильей, а затем просыпается и замечает, что свет изменился. Возможно, уже следующий день. Шейн стал плохо следить за такими вещами, да и вообще, для этого есть медсестры и врачи. У него ужасно затекла шея, он пытается размять ее подушечками пальцев. Светлана теперь в палате. Она сидит, скрестив ноги, в кресле-качалке, всё еще в толстовке «Райдерс» Ильи. – Ты проснулся, – говорит она. – Ага. – Неудобно было так спать, – говорит она. – Неудобно. – Шейн, – говорит Светлана. – Илья не хотел бы, чтобы ты себя так изводил. Такими темпами ты сам окажешься в соседней палате. – Он болен, – говорит Шейн.  Из-за меня, – думает он. Вдавливает большой палец в шею. – Тонкое наблюдение, – сухо говорит Светлана. – Я думала, мы все здесь ради веселья и удовольствия. – Ага. Я отлично провожу время, – говорит Шейн. Илья стонет, просыпаясь. Светлана встает с кресла и садится напротив Шейна. Илье нужно несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд. Шейн сжимает его руку, он поворачивается и говорит: – Шейн. – Я здесь, малыш, – отвечает Шейн. Илья облизывает губы. Светлана берет кувшин со льдом, оставленный санитаром, и насыпает льдинки в бумажный стаканчик. В этот раз она кормит ими Илью. От холода его губы становятся красными и влажными. Он снова облизывает их. – Света. – Я здесь, Илюша, – говорит Света. Она берет салфетку, вытирает ему рот. Шейн снова сжимает руку Ильи. Илья поворачивает голову. Его мутные голубые глаза встречаются с глазами Шейна, и, возможно, Шейн был слишком наивен, надеясь, что в присутствии Светланы он промолчит. Что он будет так рад видеть Свету, что забудет, каким несчастным его сделал Шейн. – Я не могу поверить, Шейн, – говорит Илья, и Шейн отпускает его руку и запускает пальцы в свои волосы. – Мне жаль, – говорит Шейн, и Светлана напрягается, закусывая нижнюю губу. – Мне правда очень жаль, ты даже не представляешь как, Илья. – Ты правда имеешь это в виду? – слабо спрашивает Илья, и теперь уже Светлана выходит из палаты. Шейн думает о том, что, если бы он поднял руку под правильным углом, то мог бы ухватить другого Шейна и другого Илью и втянуть их в этот спор. – Я не знаю, что ты хочешь услышать, – говорит Шейн. Он закручивает пальцы в узлы у себя на коленях. – Прости. Это больше не повторится. Ты не должен был этого видеть. Я не понимаю, как тебе это вообще удалось. – Потому что это всегда должно было причинить мне боль, – говорит Илья. Он выглядит бодрее, чем в прошлые разы. Шейн надеется, что Светлана пошла за медсестрой. – Мне было больно и тогда. Когда ты сделал это в первый раз, – продолжает Илья. – Ты был, блядь, мертв, – тупо говорит Шейн, и Илья качает головой. Он поворачивается на бок, чтобы лучше видеть Шейна. Он не может дотянуться до руки Шейна, поэтому вместо этого протягивает раскрытую ладонь. Шейн снова вкладывает свою руку в его. – Я чувствовал это, – говорит Илья. – Тот другой я, которого ты потерял. Он был так напуган. Так напуган, что каким-то образом нашел меня. Он был мертв, но ты все равно разбил ему сердце, Шейн. – Что ж, тогда мы гребанные квиты, – шипит Шейн и сжимает руку Ильи. – Ты хоть представляешь, каково это было – потерять тебя? Я не был жив. Я был мертв, но продолжал дышать. Все ждали, что я... переживу это, пойду дальше, а я даже... я половину времени даже не был здесь, я даже не мог оставаться на земле, Илья. По крайней мере, когда я ушел, моим родителям не пришлось смотреть, как я умираю снова и снова. – Никогда больше не говори мне ничего подобного, – резко говорит Илья. Он дышит быстро. Он выдергивает свою руку из хватки Шейна. Шейн смотрит на его кардиомонитор и наблюдает, как прыгают цифры. – Я серьезно. Скажешь что-то подобное еще раз – и мы закончим. Иди нахуй. Мудак. – Мы уже три раза вели один и тот же разговор, – ровно говорит Шейн и встаёт. – Дай мне знать, когда появится что-то новенькое. – Ты трус, – бормочет Илья вслед Шейну, и он с грохотом захлопывает дверь. – Мистер Холландер, – слышит он. Шейн оборачивается и видит медсестру Ильи, а Светлана на полшага позади неё. У медсестры планшет. Она выглядит обеспокоенной. Светлана просто поднимает брови, глядя, как Шейн вытирает глаза. Пальцы становятся влажными, и он вытирает руку о футболку. – Можешь остаться с ним сегодня? – спрашивает он Светлану. Она кивает и прячет руки в карман толстовки. Шейн гадает, пахнет ли толстовка до сих пор Ильей. Его обычным шампунем с запахом сосны и цитрусовым одеколоном. Спрашивать было бы слишком жалко. Шейн просто кивает Светлане и медсестре. – Я... я тогда пойду домой, – говорит он. – Я скажу Илье, – тихо говорит Светлана. Шейн только качает головой и направляется к ближайшему выходу.

***

Январь 2021 Самолет выглядит совершенно обычно. Шейн не знает, каким он ожидал его увидеть. Именно это спросил бы его терапевт: «Каким ты думал, должен быть самолет, Шейн?». Талия любит копаться в деталях. Поэтому Шейн так ее и ценит. Она не дает ему отделаться «я понимаю» или «это слишком, я знаю». Она всегда спрашивает: «Что именно ты понимаешь?» и «Что именно слишком?» – а потом терпеливо ждет, пока Шейн подбирает слова. Шейн думает об этом сейчас. Он думает, что ожидал увидеть самолет в состоянии катастрофы. Может, он ожидал, что он будет черным, с шипами на крыльях. Может, он ожидал увидеть его уже горящим, словно его будущее наложилось на настоящее, словно он сам уже преследовал себя. Но самолет обычный. Серые кожаные кресла, тонкий бесцветный ковролин на полу, безликие багажные полки и розетки, работающие через раз. Просто обычный самолет, в обычный день, летящий в обычное место. Поскольку командные рейсы почти всегда чартерные, они сами выбирают места. Шейн тащит Илью в ряд у аварийного выхода. Илья идет следом, его губы подергиваются. – Заткнись, – говорит Шейн, усаживаясь у окна. Илья качает головой. Ему уже пора было принять ксанакс. На любом другом рейсе он бы принял. У него официальный диагноз – иррациональный страх перед самолетами. Ксанакс по рецепту. Врачи думали, что этот страх связан с кровоизлиянием в мозг. – Мозг – очень деликатный орган, мистер Розанов, – говорили они. – Долгосрочные последствия могут проявляться странным образом, но есть задокументированные случаи развития иррациональных страхов после травматического события, связанного с мозгом. Объяснить врачам, что страх Ильи вполне рационален и что это, скорее всего, посттравматический стресс, непросто, но Илья всегда указывает на то, что конечный результат один и тот же. – Я могу быть под кайфом и не умереть от паники в полете, – говорит он. – Очень практично. Очень современно. Очень хорошо. У меня нет желания снова умирать в самолете. – Это ужасное решение проблемы, – говорил Шейн не раз, на что Илья неизменно отвечал: – Ах, да. Потому что ездить за рулем на каждую хоккейную игру и прибывать через два часа после её начала – это гораздо лучше. Так что Илья обычно принимает ксанакс. Но сегодня нет. Или принял, но не помогло. Его пальцы дрожат. Шейн кладет одну руку ему на колено, а другой тянется за карточкой безопасности, засунутой в карман сиденья перед ним. – Повтори, что сказала Эбигейл, – тихо просит Илья. – Она сказала, что никто из тех, кто был в похожей ситуации, не умирал одинаково в один и тот же день, – говорит Шейн, разглядывая карточку безопасности. – Сегодня ничего не случится. Мы прилетим в Тампу, и мы обыграем «Болтс». А потом мы поедем домой. – Да, – говорит Илья и проводит рукой по лицу. Шейн снова проверяет производителя самолета. Он мог поклясться, что тот самолет был Boeing. Он помнит, как читал о судебном процессе. Он помнит, как получал электронные письма о присоединении к коллективному иску, о получении денег для Ильи, и он всегда просматривал эти письма, а затем помечал каждое из них как спам. В письмах, кажется, всё время твердили о халатности Boeing. Этот самолет – Airbus. Он говорит об этом Илье. – Окей, – отвечает Илья. – Это другой, – говорит Шейн и вдавливает большой палец в ямку между коленом и бедром Ильи. – Это другой самолёт. – Да, – говорит Илья. Его нога прыгает рядом с ногой Шейна, он закрывает глаза и начинает что-то бормотать себе под нос. Шейн качает головой. Ему хотелось бы знать, где Илья держит свой ксанакс. Но Илья контролирует все лекарства. Он даже не скажет Шейну, где его собственные таблетки. Вместо этого Илья сам раскладывает его и свои таблетки по недельным органайзерам, а остальное прячет где-то в доме. Наверное, в сейфе в гараже. Шейн старается не совать свой нос. Их семейный психолог говорит, что это плохой знак доверия со стороны Ильи и что ему вообще небезопасно так раздавать лекарства. Шейн не спорит. Это, наверное, единственное, где у Ильи есть проблемы с контролем. Вместо того чтобы предложить Илье таблетку, Шейн берет его за подбородок. Илья смотрит на него, а потом отводит взгляд. Шейн целует его в щеку. – Еще не поздно сообщить о бомбе, – говорит Шейн, шутит он только наполовину. – Всё нормально, – говорит Илья. – Я знаю, что всё нормально. Не знаю, почему я такой. Прости. Шейн снова качает головой. – Ты прекрасно знаешь, почему ты такой. И это нормально. И мне жаль. Илья опускает голову. Смотрит на Шейна, и Шейн понимает, что они думают об одном и том же: невозможно отказаться от этого полёта. Они оба думали об этом. Нет никакой уважительной причины отменить рейс. Что бы они ни придумали, всё равно в итоге какая-то неосязаемая сила приведет их обратно. Они не могут это остановить. Они ссорились из-за этого. Может, ссорятся до сих пор; Шейн уже не знает. Илья не хочет, чтобы Шейн был на этом рейсе, Шейн не хочет, чтобы вообще кто-то из них был на этом рейсе. Никто из них не может с чистой совестью отпустить самолет с остальной командой, зная, что может произойти. В худшей ссоре, что у них была, Илья сильно кричал на Шейна, назвал их обоих убийцами и выбежал из дома. Он вернулся только утром, а Шейн всё это время считал минуты на часах, боясь пропустить момент, когда Илья придёт домой. И вот они оба в самолете, который отличается от того, что разбился. Илья наклоняется, и Шейн позволяет ему поцеловать себя медленно, нежно, пока мимо не проходит Буд и не свистит им. Илья отстраняется ровно настолько, чтобы сказать: – Отвали. – Скажу Кэсси, когда в следующий раз мы будем в самолете, что меня это тревожит. Может, она меня так же поцелует, – пожимая плечами, говорит Буд. Шейн краснеет, хотя и бросает сердитый взгляд на Буда. Илья обнимает Шейна и говорит: – Буд… – Я знаю, – отвечает Буд. – Это из‑за твоего кровотечения в бошке. Это серьёзно. Не надо смеяться над Розановым. Я знаю. Просто здорово видеть вас, ребята, снова в норме, окей? – Можете повторить это ещё раз, – кричит Трой со своего места откуда‑то сзади. – Заткнись, Трой, – одновременно говорят Илья и Шейн. Буд наводит на них указательный палец, изображая пистолет. – А что я говорил? – говорит он с нахальной ухмылкой. Он плюхается на место у окна прямо за ними, и Илья оборачивается, чтобы встретиться взглядом с Будом, и говорит: – Я тебя ненавижу. – Ты нас любишь, – парирует Буд. – Ты же подарил нам подряд два Кубка. – Вообще-то это было для моего потрясающего мужа-красавчика, – фыркает Илья. Шейн толкает его локтем: – По‑моему, это я добыл для тебя те Кубки. – Замолчи. Нет, – отвечает Илья Шейну. Стюардесса встаёт с переднего кресла и начинает проводить инструктаж. Илья начинает часто дышать. Шейн стреляет взглядом в Буда. Тот достаёт огромные Bluetooth-наушники и кивает. – Любимый, – тихо говорит Шейн. – Вспомни, что говорила Эбигейл. – Ты не веришь в ведьм, – цедит сквозь зубы Илья. Стюардесса объясняет, где аварийные выходы, кивает на Шейна. Он неловко машет ей в ответ и, повернувшись к Илье, говорит: – В средневековой Англии ведьмой называли любую женщину, которая была слишком умна, образованна или независима для её социального положения и расположения в обществе. – Тебе это ведьма Эбигейл сказала? – хмуро бросает Илья. Шейн невольно улыбается. Раз Илья шутит – значит, всё не так ужасно. – Да, – подтверждает Шейн. – Можем набрать её по видеосвязи прямо в полёте. Сам спросишь. – Посмотрим, – отзывается Илья. Стюардесса изображает, как надевает маску. Илья на мгновение прижимается лбом к спинке переднего кресла и тут же резко отстраняется. Отчаянные времена требуют отчаянных мер, решает Шейн. Он снимает кроссовки и кладёт ноги Илье на колени. – Ты чего?.. Шейн, мы сейчас взлетаем, – говорит Илья и смотрит на него во все глаза, но на лице нет ни капли паники. – Я знаю, – отвечает Шейн. – Просто хочу устроиться поудобнее. – Если мы разобьёмся, твои ноги переломаются пополам. Илья закусывает губу. У него и Светланы одинаковые нервные тики; Шейну всегда хочется указать на это. – Хорошо, что мы не разобьёмся, – уверенно заявляет Шейн. – И мне будет очень комфортно. С ногами на твоих коленях. – Бортпроводники разозлятся, – не отступает Илья. — У тебя будут проблемы. Ты ведёшь себя хуже Андрея, а его однажды примотали скотчем к креслу в самолёте. – Он пропевает слово «проблемы», как маленький ребёнок. — Тогда я разберусь с последствиями, – беззаботно говорит Шейн. – После посадки. И кстати, я думал, твоего брата здесь зовут Алексей. В том мире был Андрей. Помнишь? Илья морщит нос. После кровоизлияния у него часто случались такие оговорки, которые ни тому, ни другому не нравились. Но на самом деле Шейн не мог вспомнить, чтобы когда‑либо говорил Илье, что у его брата в другом мире было другое имя. Шейн тычет Илью в нос и говорит: – Прекрати. Всё в порядке. Илья вздыхает. Он поднимает руку и массирует большой палец ноги Шейна через носок. – Твои ноги воняют. – Смирись с этим, – отвечает Шейн. – Я тебя ненавижу, – говорит Илья и, не удержавшись, тянется к нему за очередным поцелуем. Шейн отвечает на поцелуй, закрыв глаза. Он загадывает желание, словно задувая свечи на торте, прямо перед тем, как их губы соприкоснутся: «Пожалуйста, пусть Эбигейл окажется права. Пожалуйста, пусть он будет моим навсегда. Я не упущу этот шанс. Больше никогда».

***

Декабрь 2018 Илья просыпается от лунного света. Жалюзи опущены, поэтому лучи, проникающие в комнату через окно, тонкие и длинные. Они ложатся на пол, образуя причудливые узоры. Они тянутся к букету цветов, но не дотягиваются до вазы; скользят к креслу в углу комнаты, освещая нос и пухлые губы Светы, а затем исчезают в темной сине-черной комнате. Илья стонет, и Света тут же просыпается. Они всегда были такими: чуткие до невозможности, вскакивающие от любого шороха. Она оглядывает комнату и, заметив Илью, улыбается. Несмотря на темноту, Илья видит, что на ней его старая, потертая толстовка «Райдерс». Её волосы стянуты на затылке тугой резинкой. – Доброе утро, Илюша, – говорит она по-русски. Илья бросает взгляд на будильник у кровати: цифры на дисплее показывают чуть больше двух ночи. – Можно, конечно, назвать это утром… если очень захотеть. Доброе утро. – Я скучала, – просто говорит она и встаёт с кресла, потягиваясь. – Ты всех здорово напугал. – Я не хотел, – отвечает Илья. И это кажется правдой, даже когда он на ощупь перебирает свои воспоминания. Хоккейный матч. Белый лёд, слишком яркий. Резкая, ослепительная тошнота. Разговор с Шейном. Тяжёлые, вязкие сны. Шейн в этих снах будто в кривом зеркале. Шейн. Его Шейн. Шейн. – Шейн, – произносит Илья вслух. Света подтягивает рукава слишком большой для неё толстовки, тянется и включает стоящую рядом лампу. Комнату заливает желтоватый свет. – Ты помнишь сегодняшний вечер? Ну, получается уже вчерашний. – Вчерашний день? – Нам говорили, что можешь не помнить, – кивает Света. – Шейн был здесь. – С ним всё в порядке? – Что он сделал? – спрашивает она. Она опускается на пластиковый стул рядом с кроватью Ильи, подтягивает колени к подбородку. Наливает ему в бумажный стаканчик воды и подносит к губам. – В прошлый раз, когда ты проснулся, ты на него злился. – Я уже просыпался? – Значит, не помнишь. Илья делает маленький глоток. Света нажимает кнопку вызова медсестры у кровати. – С Шейном всё в порядке? – Да, – отвечает она, шмыгнув носом и поправляя толстовку. – Мы по очереди дежурили у тебя. – Мне… нужно его увидеть, – говорит Илья. Это желание возникает внезапно и непреодолимо. Оно пульсирует в горле, как волдырь, как узел на голосовых связках. – Пожалуйста, Света. Мне нужно его увидеть. Она смотрит на него пристально, почти жёстко. – Что он сделал? – Пожалуйста, – повторяет Илья. Слышится тихий шорох: кто-то открывает дверь, стараясь никого не разбудить. Входит медбрат, замечает, что они не спят, и смущённо улыбается. – Мне нужно задать несколько вопросов, – говорит он Илье. Илья кивает и отвечает: «Илья Розанов. Хоккеист MLH. 2018 год. Джастин Трюдо слишком уж красив для своего тупого имени “Джастин”. Светлана с ним в комнате. Нет, он не помнит, что уже просыпался. Последнее, что помнит ясно, – как позвонил своему парню после проигранного матча». Медбрат кивает, записывая ответы в карту. – Могу помочь вам снова уснуть, – предлагает он. Илья качает головой. – Пока не надо. Думаю, я сам смогу. – Речь у вас в порядке, – отмечает медбрат. – Утром всё равно сделаем КТ, но это хороший знак. – Хорошо. Что произошло? – спрашивает Илья. – Аневризма, – мрачно отвечает Света. – Ты как обычно: или по полной, или никак. Илья смотрит на неё. Она отвечает ему тяжёлым взглядом. Снова тихий шорох – медбрат выходит и закрывает дверь. – Пожалуйста, позвони Шейну, – говорит Илья. – Зачем? – Потому что я боюсь, что он мёртв, – честно отвечает Илья. – Он пытался покончить с собой. Мне нужно услышать его. – Чёрт, Илья… – выдыхает Света. Она достаёт телефон из брошенной на полу сумки, включает его и набирает Шейна. Он берёт трубку после второго гудка. Сонно бормочет: – Мм… алло? – Милый… — выдыхает Илья. Света кладёт телефон ему на колени и включает громкую связь. – Илья, – говорит Шейн. Слышится шорох простыней. Он, должно быть, садится. Надо было включить видеосвязь. Илье хочется видеть его глаза. Убедиться, что это его глаза, а не два камня на бледном лице. – С тобой всё в порядке? – требует ответа Илья. – Да… да. Я у родителей дома. Всё хорошо. – Хорошо, – говорит Илья. – Ты меня пугаешь. Я просыпаюсь, а тебя нет. Я волнуюсь. – Ты… э-э. В прошлый раз, когда ты проснулся, казалось, ты не хотел, чтобы я был рядом, – голос Шейна постепенно сходит на нет в конце предложения. Илья качает головой, хотя Шейн этого не видит. Мир тут же плывёт. – Я всегда хочу, чтобы ты был рядом. Даже когда злюсь на тебя. – И ты злишься на меня, – тихо говорит Шейн. Илья беспомощно вскидывает руку. – Конечно, я злюсь! Я просыпаюсь – тебя нет, и я волнуюсь, что ты снова мог причинить себе вред. И я думаю, что ты мог бы. И я это ненавижу. Ненавижу, что теперь всегда буду за тебя бояться. – Прости, – его голос сжатый, как будто он говорит через боль. Илья переводит взгляд на Свету. Она наливает ему ещё воды. Он пьёт, а она молча выходит, прикрывая дверь так же тихо, как медбрат. Илья думает, почему все здесь пытаются быть тихими. А потом понимает, что он в реанимации. Наверное, вокруг умирают люди. – Я люблю тебя, – говорит Илья. – Я никогда не перестану тебя любить. Но, блядь, Шейн… Шейн затих на том конце провода. Илья перебирает пальцами край больничного одеяла. Теперь, когда он окончательно проснулся, он чувствует всё: липкую кожу, шершавую ткань халата на груди. Аневризма. Значит, была операция на мозге. Ему совсем не хочется смотреть в зеркало. Шейн прочищает горло. – Да? – откликается Илья. – Ты думаешь… ну, я… Когда ты проснулся в первый раз… – начинает Шейн. Голос у него странный. Илья хочет, чтобы он был рядом. Здесь. С ним в постели. – Ты спросил меня… твой ли я Шейн. – Ох… – тихо говорит Илья. – И… – голос Шейна дрожит. – Ты… ты пострадал. Из-за меня. Из-за всего, что случилось… – Милый, – перебивает Илья. – Я, наверное, был не в себе, когда только очнулся. – Но ты сомневаешься, – быстро говорит Шейн. – И я не могу… я не просил об этом, ты должен мне поверить. Я не знаю, что произошло. Я не знаю, почему я… почему я здесь. Я не знаю. – Я знаю, – тихо говорит Илья. – Думаю, это из-за меня ты здесь. – Что? – Когда я… у меня был сон, – говорит Илья, медленно, подбирая слова. – Ты. Такой. В нашей постели в коттедже. Шейн издаёт тихий, раненый звук. Илья снова качает головой, и мир снова плывёт. – В тот момент я думал только о том, что больше никогда этого не допущу. Ты тянулся ко мне. Ты меня не мог видеть, но тянулся. – Илья… – прерывает его Шейн. Илья ждёт. Но Шейн больше ничего не говорит. Слышно только его дыхание, быстрое и неровное. – Я не могу подобрать слов… Я не знаю, как это объяснить, – шепчет Илья. – Но в том сне я взял тебя за руку. И потянул. И ты пошёл за мной. И теперь мы здесь. – То есть ты…? – начинает Шейн. – Нет, – перебивает Илья. – Я не думаю, что я – это он. Тот, кого ты потерял. Прости. Но я чувствовал его тоже. Там. Пока ты умирал. – Ты это уже говорил, – шепчет Шейн, почти неслышно. – Раньше. Когда мы поссорились. Илья откидывает голову на подушку. Лунный свет разливается по потолку тонкой полосой. Он моргает, слёзы уходят, и свет становится резким. Он вспоминает страх того, другого Ильи. Его отчаяние. Он умирал, как собака, в доме Холландеров – из-за него, из-за того другого Ильи – и он даже не может его винить. Пока умирал, как собака, в доме Холландеров. Пока умирал. Там была книга, вспоминает он. Бумажная книга. И ручка. Ручка и бумага. – Шейн, – говорит Илья. – Ты в своей детской комнате? – Э-э… да. – На тумбочке что-то есть? Щелчок выключателя. Снова шорох простыней. – Тут книга, – говорит он. – Кажется, её дал тебе папа. – На ней что-нибудь есть? Или внутри? – Эм… – тянет Шейн. Илья слышит, как он листает страницы. Бумага шуршит, цепляется. Потом: – О. Тут… тут письмо. – Да, – говорит Илья. – Я его написал. Для тебя. Когда умирал. – Ты… что? – Я думал, что умираю, а ты был в Индианаполисе, – говорит Илья прямо. – Я не собирался снова оставить тебя, не попрощавшись. – Я был в Вирджинии, – признаётся Шейн. – Какая, к чёрту, разница? – Есть разница, – тихо говорит Шейн. – Я пытался… пытался понять, повторится ли это. Я поехал в Вирджиния-Бич. К той женщине, которая сказала… – Что вселенная – это набор дверей или что-то в этом духе, – перебивает Илья. – Ведьма. Ты ещё говорил про космос и всякое. Боже, теперь это всё, чёрт возьми, имеет смысл. – Её зовут Эбигейл, – говорит Шейн. – И она не ведьма. Она… на самом деле очень добрая. С ней произошло то же, что и с нами. Она объяснила кое-какие вещи. Когда я узнал, что ты в больнице, она приехала со мной в Оттаву. Она до сих пор пишет мне, спрашивает, как ты. – Я думал, у тебя ранняя деменция, – говорит Илья. Он проводит рукой по волосам и дёргается, нащупав выбритый участок. Швы ощущаются, как пиявки, впившиеся в его голову. – Я даже скачал на ноутбук справочник по психическим расстройствам. – DSM-5? – Шейн звучит ошеломленно. – Да, тот самый. А что я должен был думать? Ты делаешь мне предложение. Ведёшь себя так, будто если отойдёшь от меня, то я умру. – А потом я отошёл, и ты чуть не умер, – резко отвечает Шейн. – И… э-э. – Говори. – Я… раз уж мы об этом, – говорит Шейн, запинаясь. – У меня… был диагноз. В том другом мире. Большое депрессивное расстройство. С кататоническими эпизодами. Но это… это было, когда тебя не стало. – Тебе прописали таблетки, – договаривает Илья. Голос у него плоский. – И ты ими убил себя. – Прости, – снова говорит Шейн. Шейн захлёбывается следующим вдохом. Илья сильнее вжимается в подушку. Сильно сжимает переносицу, почти причиняя себе боль. Он не уверен, он просто устал или это из-за кровоизлияния, но его веки становятся всё тяжелее. Он глубоко вдыхает, собираясь. – Письмо. Я хочу, чтобы ты его прочитал. – Конечно, – быстро говорит Шейн. – Я прочитаю. – Я хочу, чтобы ты прочитал его сейчас, – уточняет Илья. – По телефону. Пауза. – Почему? – Потому что я знаю, что там написал, – говорит Илья. – И мне нужно услышать, как ты это читаешь. Мне нужно услышать, что ты воспринимаешь это всерьёз. – Илья, – тихо говорит Шейн. – Я бы воспринял это всерьёз при любых обстоятельствах. Илья бессильно накрывает рукой лицо. – Просто читай. – Ладно. Ладно. Шейн устраивается в кровати. Разворачивает лист. Бумага будто шуршит у самого уха Ильи. – У тебя ужасно неразборчивый почерк, ты знаешь? – У меня красивый почерк… на русском. – отзывается Илья. – Ты это на английском написал, идиот, – бормочет Шейн и прочищает горло. Шейн начинает читать вслух: – Шейн. Моя любовь. Я не понимаю, почему это происходит, и мне страшно… Голос у него ломается на последнем слове. Он замолкает, прочищает горло и начинает заново: – Мне страшно. Думаю, ты лучше меня понимаешь, что происходит. Со своими научными книгами и тем, как ты на меня смотришь. Я помню крушение. Я не понимаю, как можно умереть в авиакатастрофе до того, как она произошла. Ты расскажешь мне об этом, когда меня не станет. Я надеюсь, это будет быстро. И надеюсь, ты знаешь: я с твоими родителями. Они хорошие люди. Шейн всхлипывает. – Тш-ш, – тихо говорит Илья. – Я здесь. – Я знаю, – шепчет Шейн. – Знаю, просто… Илья… – Читай дальше. Пожалуйста. И Шейн читает. – Я боюсь за тебя. Мне кажется, мы любим друг друга слишком сильно. Боюсь, это тебя разрушит. Может, уже разрушило. Думаю, поэтому я сейчас умираю. Потому что не смог тебя отпустить. Может быть, этому нужно учиться. Я хотел бы больше времени для нас, чтобы научиться любить тебя правильно. Я хочу, чтобы ты научился любить себя правильно. Я хочу, чтобы ты жил дальше, когда меня не станет. Я думаю о том, что случилось с тобой в другом мире. Кажется, я скоро это узнаю. Хотя я уже знаю. И ты не должен снова так делать. Я не знаю, я ли это… Голос Шейна снова ломается. Он глубоко вдыхает. Илья слушает этот вдох, этот выдох. Телефон всё ещё лежит у него на коленях. Шейна нет рядом, его нет в комнате. И всё же он здесь. И всегда будет. – Я не знаю, я ли это был в том сне, – повторяет Шейн. – Но я чувствовал его любовь к тебе, и она такая же, как моя. Значит… может быть, во всех мирах, где мы есть, мы любим друг друга одинаково. Шейн снова делает дрожащий вдох. – Мне нравится думать, что есть мир, где самолёт приземлился. Где ты не пострадал так сильно и где у нас есть собаки и дети – как и должно было быть. Это прекрасный мир. Но и этот прекрасен тоже, потому что в нём есть ты. Мне страшно умирать. Но ты должен жить. Мир никогда не будет таким прекрасным, если в нём не будет тебя. И здесь есть люди, которые тебя любят. Твои мама и папа, и Света, и Роуз, и даже Хейден Пайк (только не говори ему, что я так сказал). Шейн резко втягивает воздух, и с его губ срывается на нервный смешок. – Ха! – говорит Илья. – Я заставил тебя посмеяться над моим прощальным письмом. – Я люблю тебя. Я тебя люблю. Я всегда буду любить тебя, – говорит Шейн. – Как романтично, – слабо поддевает Илья. – Я вообще-то твоё письмо дочитывал, придурок. – Это не значит, что ты не имел это в виду, – отвечает Илья. Он сам не замечает, как закрывает глаза. – Мне всё равно, – мягко говорит Шейн. – Что ты не совсем мой Илья. Я всё равно буду тебя любить. Неважно, какие у тебя воспоминания. Если есть хоть одна версия тебя – значит, есть и версия меня, которая тебя любит. – Это тоже не важно для меня, – признаётся Илья. Говорить трудно. Его челюсть будто не слушается, но он справляется. Света на цыпочках возвращается в палату и, увидев, что он всё ещё говорит по телефону, смотрит неодобрительно. – Хорошо, – говорит Шейн, на что Илья тихо мычит. – Я люблю тебя, – говорит Шейн. – Я пока отпущу тебя. Тебе нужно отдохнуть. И я… пойду на терапию, если ты пойдёшь. – Как грубо торговаться с человеком с повреждённым мозгом, – бормочет Илья. Он не смог бы открыть глаза, даже если бы захотел. – Ладно. Напомни, когда я проснусь. Я, скорее всего, не вспомню. Люблю тебя. – Люблю тебя, – тихо отвечает Шейн. Света забирает телефон у него с колен. Илья переворачивается на бок и засыпает раньше, чем она успевает завершить звонок.

***

Январь 2021 Самолёт садится благополучно. Почти не было турбулентности. Посадка выходит такой же мягкой, как взлёт: пилот, должно быть, мастер своего дела. Илью лишь однажды встряхивает в кресле, когда выпускаются шасси и колёса снова касаются земли. Когда самолёт замедляется и мягко останавливается на полосе, Илья наконец разжимает пальцы. Он видит, как полумесяцы его ногтей отпечатались на ладони Шейна. Тот встряхивает руку. – Прости, – говорит Илья. – Это ничего, – отвечает Шейн. Он поднимает взгляд. Его глаза тёплые, глубокие, как два озера, в которые Илья мог бы падать вечно. Шейн тянется и целует нижнюю губу Ильи. – Слава, блядь, богу, а? – Ага, – выдыхает Илья. В груди становится странно легко. Подбородок предательски дрожит. Он прикрывает рот ладонью. Шейн осторожно касается большими пальцами уголков его глаз. – Всё хорошо, – тихо говорит Шейн. – С нами всё будет хорошо. – Угу… Илья наклоняется и целует его, чтобы не расплакаться. Позади них Буд театрально стонет. Илья его игнорирует. Он только что пережил рейс, который когда-то его убил. Он имеет на это право. Окончательно в себя он приходит уже после выхода из самолёта. Идя по залам аэропорта Тампы, Илья чувствует, как тяжесть дня сползает с плеч, будто он сбрасывает тяжёлое зимнее пальто. Самолёт не разбился. Никто не погиб. Он просто в аэропорту, в очередном городе. Завтра у него матч, потому что он профессиональный хоккеист. После игры они с мужем вернутся в Оттаву, будут спорить о том, заводить ли ещё одну собаку, и в итоге Илья победит, и всё у них будет хорошо. «Кентавры» забирают багаж у карусели. Тренер Вибе выводит их наружу к заказному автобусу, который отвезёт команду в отель. Илья шутит с Хейзи о том, чтобы угнать автобус и махнуть ночью в Universal Studios, пока укладывает их с Шейном сумки в багажное отделение. Он оборачивается к Шейну, уже с улыбкой на губах, и в ту же секунду чувствует, как пальцы Шейна сжимаются вокруг его ладони так крепко, что тепло уходит из кончиков пальцев. Илья морщится, и Шейн тут же разжимает пальцы. Илья качает головой и сам переплетает их руки уже мягче, осторожнее. – Просто слишком крепко. Ты мне почти перекрыл кровообращение, но всё нормально. Мне нравится держать тебя за руку. – Вы отвратительно милые, когда не пытаетесь откусить друг другу головы, – бросает Трой, забираясь в автобус, и Харрис идёт следом за ним. Илья думает, что это, кажется, называется «кидать камни в стеклянном доме» – или как там Шейн говорил про лицемеров. – Дуальность человека, – сухо добавляет Хейз. Шейн показывает ему средний палец свободной рукой. Они заходят в автобус, и Илья ведёт их в самый конец. Он отпускает руку Шейна, чтобы обнять его за плечи, притянуть к себе. – Расскажи мне, что там творится в твоей голове, котик. – Не знаю, – говорит Шейн. Он бросает быстрый взгляд по салону, убеждаясь, что рядом с ними пока никто не сел. Он вздыхает и утыкается Илье в плечо. – Наверное, просто… я ведь знал, что всё будет нормально. Но знать и знать – это разное. – А-а, – понимающе кивает Илья. – Тебя накрыло. Это нормально. Меня, наверное, тоже. – Ага… – Шейн прижимается носом к его шее. Его дыхание щекочет ключицу, и Илья невольно улыбается. – Может, достанем Билла, м? Этот медведь быстро стал их внутренней шуткой, когда Илья ещё лежал в больнице. Были дни, когда Дэвид смотрел на Илью так, будто тот и правда воскрес из мёртвых, и Илью это раздражало. Его моторные навыки ещё не восстановились полностью, и попытка передать медведя Дэвиду обернулась тем, что плюшевый зверь со всего маху прилетел тому в голову. – Держи своего странного картофельного медведя и попробуй снова сделать это лицо, – сказал тогда Илья. – Тогда ты поймёшь, как глупо ты выглядишь. Так что прекрати это делать. Сегодня только позитивные мысли. Дэвид послушно прижал Билла к груди и тут же расхохотался. Смех вышел истеричный. Юна, Шейн и Илья тоже засмеялись, над нелепым плюшевым медведем в руках у расстроенного шестидесятилетнего мужчины. С тех пор Билл стал кодом: если кто‑то упоминает Билла в разговоре, значит, нельзя говорить и думать о Серьёзных Вещах. Все могли признать, что это немного глупо, но для Шейна и его родителей это был безотказный способ восстановиться после того, что со всеми ними случилось. Они не могли долго спорить и плакать, если в комнате с ними находился плюшевый медведь Билл. Когда Шейн наконец решился лечь в стационар и заново пройти диагностику, он даже принёс Билла в пакете к родителям. Стоя рядом с Ильёй, он сказал: – Я ложусь в реабилитационный центр, чтобы больше никогда не захотеть себя убить. Не говорите, что вы гордитесь мной. Пожалуйста, следите за восстановлением Ильи, пока меня не будет. Вот Билл. И он вывалил медведя на журнальный столик. Тот приземлился на спину: короткие лапы тянутся к потолку, стеклянные глаза пусто смотрят вверх, кривая вышитая улыбка перевёрнута. Юна закрыла рот ладонью, чтобы не разрыдаться, но сквозь неё всё равно прорвался недоверчивый смех. Билл действительно работал. И он просто нравился Илье. На длинных автобусных переездах из него получалась отличная подушка под шею. Сейчас Билл как раз лежал на дне его рюкзака, так что, если Шейн захочет, можно его и достать. Шейн только смеётся и качает головой. – Я не собираюсь вытаскивать игрушечного медведя при всей команде, Илья. – Ты серьёзно думаешь, кому-то есть дело? – фыркает Илья. – Ну, кроме Уайатта. Он бы злился, что у него нет своей картофельной зверушки. Шейн пожимает плечами. – Наверное. В «Метрос» это стало бы поводом для шуток на недели. Он говорит это легко. Будто это ничего не значит. Будто это не заставляет кровь Ильи закипать от всех тех историй, которые Шейн рассказывал между делом. «Они звали меня Rice два года. Сокращение от Rice Man. Перестали только когда я стал капитаном», – мог сказать Шейн абсолютно спокойно, нарезая перец. «На самом деле я никогда не отрабатывал бэкхенд на тренировках, потому что если я задерживался, Комо начинал называть меня gay for hockey», – говорил он, складывая бельё. «Когда ты умер, единственные, кто писал мне – Хейден и Джей-Джей. Я думал, остальные ребята тоже мои друзья. Я нуждался в них», – шептал Шейн в шею Илье в самые тяжёлые ночи. – Скажи хотя бы, что здесь было лучше, – тихо говорит Илья. Шейн качает головой. – Когда я пришёл в этот мир, Дюбуа был капитаном, в мой первый сезон. Он называл меня «корреспондент CBC». Хейдену пришлось сказать ему заткнуться где-то к середине сезона. Илья сжимает губы. Такие мелочи. Он начинал замечать их всё чаще. Вещи, о которых Шейн – если бы был полностью тем Шейном из другого мира – не мог бы знать. Но он помнил. Точно и ясно. Илья проводит рукой по носу. – Ты Хейдену уже написал? Шейн щёлкает пальцами. – Точно. Сейчас. Он достаёт телефон, чтобы отправить своё ежедневное: «я жив! я рад, что жив!» – сообщение Хейдену. Когда-то Шейн попытался пожаловаться, что Хейден слишком бурно отреагировал на его диагноз – большое депрессивное расстройство. – Прошло уже три года с тех пор. Он мог бы и успокоиться, – сказал он после очередного визита Пайков, который закончился тем, что Хейден целую минуту сжимал его в объятиях, со слезами на глазах. Илья тогда простонал: – Пожалуйста, не заставляй меня становиться на сторону Пайка. Я ради тебя на многое готов, но защищать его – это уже почти смертельно. Просто продолжай слать ему свои дурацкие ежедневные сообщения, ладно? Это делает его счастливым. Они оба знали: правда слишком сложна и слишком невероятна, чтобы рассказывать её кому-то, кроме Дэвида и Юны. Поэтому друзьям сказали лишь, что состояние Ильи в больнице было тяжёлым, и это спровоцировало у Шейна суицидальный эпизод. Никаких подробностей. Никто их и не просил. Но Пайка это, очевидно, потрясло. Илья до сих пор помнил его голос в том звонке, когда Шейн почти впал в кататонию. Илья любил подшучивать над Пайком, но никогда – над тем, как тот любил Шейна. Как только Илью выписали после аневризмы, и он вернулся домой, Шейн лёг в стационар и выбыл до конца сезона 2018–2019. Заодно попросил обмен в Оттаву. «Метрос» попытались выставить это как его «съезд с катушек» и намекали, что играл он в последнее время так себе. В ответ Шейн (по совету Фары) выложил подтверждения крупных пожертвований в Trevor Project и GLAAD. Его джерси раскупили за ночь – и в цветах «Метрос», и в цветах «Кентавров». Фонд Ирины тоже получил огромный приток средств. А уже в июне Илья с особенным удовольствием целовал своего мужа, поднимая над головой Кубок Стэнли. Пресса окрестила их «чудо‑мужьями» – и Илья думает, что в этом куда больше правды, чем может показаться на первый взгляд. Шейн начинает печатать своё «я жив!» сообщение Хейдену. Илья тоже достаёт телефон, пишет Юне и Дэвиду в семейный чат, что они благополучно приземлились и позже позвонят из отеля. Родители Шейна не знали, что этот рейс был тем самым. Шейн и Илья сошлись на том, что так будет лучше. К тому же теперь Юна и Дэвид слишком заметно нервничают каждый раз, когда они садятся в самолёт. Илья думает, что им всем не помешал бы хороший отпуск. Юна ставит на сообщение сердечко. Через секунду Дэвид отвечает: Дэвид: Прекрасно! Любим вас, мальчики. Илья: Мы тоже вас любим. Затем Илья открывает чат с Эбигейл. В телефоне она у него записана как «Ведьма». Илья: Шейн снова это сделал. Илья: То о чём я говорил. Он помнит что-то из другой реальности, хотя не должен. Илья: Потому что его тогда ещё не было. Ответ приходит почти сразу. Она слишком часто сидит в телефоне. Илья думает над тем, чтобы написать Кристи и пожаловаться. Ведьма: Серьёзно? Так странно. Ведьма: Вы двое – вообще отдельная категория странности. Илья: Почти уверен, что нельзя называть двух депрессивных геев странными) Илья: Придётся тебя за это сдать полицейским, прости <3 Ведьма: Когда я впервые встретила Шейна, он говорил о тебе, как будто ты ангел. Ведьма: Представь моё удивление, когда я встретила впервые тебя. Ведьма: Если серьёзно, я не слышала, чтобы люди помнили что-то из пересечённых временных линий. Но ты и заболел быстрее, чем обычно бывает, так что, думаю, вы просто исключение. Илья: Мы вообще-то два исключительно лучших хоккеиста в мире. Илья: Ты действительно не знаешь? Ведьма: Нет. Прости, Илья. Ведьма: Но я не думаю, что есть какая-то опасность. Ведьма: Шейн говорил мне, что рейс, на котором вы разбились, должен был быть сегодня. Илья: Да. А мы вот – живы и целы. Илья: Ты не очень хороша в ведьмовстве, Эбигейл. Ты уверена, что мы в безопасности? Ведьма: Насколько я могу судить. Ведьма: Ты же знаешь, что я не ведьма. Илья: Нет. Это другая, более крутая версия тебя. Ведьма: Наверное. Ведьма: Если хочешь мой совет – просто живите дальше. Ведьма: Вы оба здесь. Сегодня вы не разбились. Ведьма: Пока всё хорошо. Ведьма: Позвольте себе жить. Илья поднимает взгляд от телефона. Шейн уже закончил писать Хейдену и смотрит в окно на машины, скользящие по бульвару. Илья смотрит на чёткую линию носа, на блики в уголке глаза, на россыпь тёмных веснушек на щеке. Илья на мгновение теряется – словно пытается соединить эти точки, найти созвездие на коже Шейна. Он гасит экран. Автобус медленно сворачивает на парковку отеля и с тяжёлым выдохом останавливается у входа. На этот раз Илья сам берёт Шейна за руку и ведёт его к администратору с карточками, мимо бара, где уже собираются их товарищи по команде. Он берёт ключ-карту Шейна, и даже не хватает свою. Ведёт их к лифтам. Шейн улыбается тихо, почти застенчиво, только для него. Лифт приходит пустой, слава богу. Илья нажимает кнопку их этажа, прижимает Шейна к стене и целует. Снова и снова, пока двери не открываются. Шейн вытягивает его из лифта, подхватывает сумки, находит номер, проводит картой и открывает дверь. Почему-то одному игроку дали номер с двумя кроватями. Шейн тянет Илью к ближайшей, бросает вещи прямо в проходе. Илья приподнимает бровь. Шейн закатывает глаза, стягивает пальто, потом рубашку. Илья сразу тянется к открытой коже. На левой лопатке находится шрам, который он любит. Он тут же прижимается к нему губами, почти кусает. Шейн смеётся и запрокидывает голову, выгибая шею в идеальную линию. – Вампир, – говорит Шейн, когда Илья наконец отрывается. – Нет, не вампир… Я… как это… слово для людей, которые едят людей. Илья морщится. Он точно знал это слово. Чёртово кровоизлияние. – Каннибал, – подсказывает Шейн. Он сжимает край его толстовки, и Илья послушно поднимает руки, позволяя снять её вместе с футболкой. Ладонь Шейна ложится на низ его живота, пальцы скользят по дорожке волос. – Не очень сексуально, любимый. Он прав. Каннибалы – не очень. А вот Шейн, который шепчет ему русские слова, – очень даже. Илья проводит ладонью по его спине, целует в челюсть. – Забавно, – говорит он. – Каннибал. По-русски почти так же. Каннибал. Вспомнил. Он специально усиливает акцент у самого горла Шейна. Тот вздрагивает. – Ты собираешься меня съесть? – шепчет Шейн. Илья почти невесомо касается губами его шеи. – Мм… не сегодня. Сегодня я предпочту тебя трахнуть. – Да, – выдыхает Шейн. Илья видит, как расширились его зрачки, почти полностью поглотили цвет. Он целует его снова, глубже, и потом отстраняется, чтобы найти в рюкзаке смазку. Она лежит рядом с Биллом. – Прости, что тебе пришлось это видеть, Билл, – говорит он и бросает рюкзак обратно на пол. Когда он возвращается, Шейн уже разделся и откинул покрывало. Он втягивает Илью в новый, сбивчивый поцелуй, и Илья чувствует его горячее, явное желание. – Как ты хочешь? – спрашивает он, когда им приходится перевести дыхание. На штанах уже тёмное пятно от Шейна, и Илья ухмыляется. Шейн берёт его за руку. Кольца тихо звенят друг о друга. – Хочу тебя видеть. – Хорошо, – мягко отвечает Илья. – Ложись на спину. Шейн устраивается на спине, расслабляясь. Илья берёт смазку и начинает действовать медленно, внимательно, слушая каждую реакцию, каждое движение. Шейн тихо, почти бессвязно стонет, и его голос стал тёплым и вязким, как мёд. – Хватит, – бормочет он спустя время. – Уверен? Я очень большой, – дразнит Илья. – Заткнись, – выдыхает Шейн. – Войди в меня. Илья улыбается, целует его в кончик носа. – Сегодня ты такой властный. – Тебе это нужно, – отвечает Шейн, и в его взгляде полный пожар. Илья сглатывает, снова целует его в губы, в шею, ниже, отмечая каждый участок, как будто возвращает себе. Всё для Ильи. Всё для него. Когда он наконец соединяется с Шейном, это ощущается прекрасно остро, слишком долго они ждали. Недели, съеденные страхом, ссорами, работой. Илья в этот момент думает, что, возможно, единственное разумное решение – бросить хоккей и никогда не вставать с этой постели. Он не спешит, но и не может сдерживаться. Шейн дышит прерывисто, изгибается, цепляется за простыни. Илья ловит каждую реакцию, каждый взгляд, каждое движение. – Ближе… Илья… там… ещё… – шепчет Шейн. Илья слушается. Он чувствует это чуть раньше Шейна. Момент, когда их тела напрягаются одновременно, когда всё сходится в одной точке. Шейн срывается первым, и Илья следует за ним, заполняя его, наблюдая, как лицо Шейна расслабляется, как губы раскрываются в тихом выдохе. Илья целует Шейна в губы, в шею, в щёки, в каждую веснушку. Когда он отстраняется, Шейн тихо стонет. Илья садится, игнорируя беспорядок на простынях. – Думаю, мы поставили рекорд по скорости, – говорит он, падая рядом. Английский всегда тяжело давался Илье после оргазмов, а теперь после кровоизлияния в мозг стало ещё труднее подбирать слова. Илья не очень хочет рассказывать об этом докторам. – Да, – говорит Шейн. Шейн остаётся в перепачканной постели ещё немного, что уже намного больше, чем ожидал Илья. Затем поднимается, потягивается и говорит: – Мы не можем оставить это горничным. – Ничего такого, чего они раньше не видели, – бормочет Илья, а потом хмурится, потому что определённо хотел сказать это по-английски. – К утру высохнет. Нам повезло, у тебя тут две кровати. Мы просто поспим в другой. – Мама бы убила, если бы узнала, – фыркает Шейн, копаясь в сумке. Илья наблюдает за ним: за мышцами спины, за оставленными им метками, и чувствует странное, глубокое удовлетворение. – Как насчёт, – говорит Илья, когда Шейн находит свою сумку с уходовыми штучками для лица, – Ты идёшь в душ. Мы поспим на другой кровати, и с утра, – он морщится, пока думает, но в итоге говорит по-русски: – Я могу позвонить на стойку регистрации и предупредить их. Шейн подходит ближе к Илье и садится рядом. – Ты устал? – Слишком хороший оргазм, – ворчит Илья. Шейн целует его между бровей. – Пойдём в душ со мной. Илья ухмыляется. – Просто душ, – говорит Шейн, хлопнув его по плечу. – А потом мы можем лечь спать. В чистой кровати. – Ладно… Илья позволяет себя поднять, увести в ванную. Шейн аккуратно намыливает ему волосы из запасного флакона с надписью «Шампунь Ильи». Илья вдруг ощущает, как подступают слёзы. Шейн всё предусмотрел. Он положил в свою сумку вещи Ильи на случай, если они ему понадобятся. Шейн моет их обоих, тихо подсказывает, куда повернуться, куда наклониться. Потом вытирает, приносит пижаму. Это напоминает первые месяцы после аневризмы. Когда Илья не мог нормально двигаться, забывал слова, иногда – как говорить вообще. И всё это время Шейн был рядом. Терпеливый, внимательный. Несмотря на свои собственные болячки. Илья был уверен, что если бы ему пришлось провести всю свою оставшуюся жизнь в больнице, Шейн бы приходил к нему каждый день с улыбкой на лице. Он бы без колебаний вызвался ухаживать за Ильёй: обтирать губкой, поить бульоном – и делал бы это с искренней радостью. Они поженились летом перед первым сезоном Шейна в «Кентаврах». Шейн признался, что в другом мире они до этого не дошли. «Я бы женился на тебе, если бы ты попросил», – подумал тогда Илья. И сделал это в этом мире. – Тебе помочь одеться? – спрашивает Шейн. Илья качает головой и говорит: – Я люблю тебя больше всего на свете. Он надевает пижаму, и Шейн всё равно помогает ему. Он обнимает его за талию и ведёт к кровати. Илья прижимается к нему. – Я люблю тебя больше всего на свете, – повторяет Шейн. – Воруешь мои слова, – бурчит Илья, и Шейн смеётся. – Спать? Илья кивает. Шейн обнимает его сзади. Обычно это Илья обнимает его, но если уж Шейн решает обнять, то делает это с такой нежностью и уверенностью, что в его объятиях Илья сразу чувствует себя в безопасности. – Сладких снов, – мягко говорит он и целует Илью в макушку. – Сладких снов… Глаза Ильи закрываются сами. Сон приходит легко. Он чувствует, как Шейн рядом расслабляется, растворяется в нём. Илья думает, что никогда не будет счастливее, чем сейчас. А потом понимает: будет. Потому что счастье всегда возвращается. Всё всегда возвращается.