В безопасности твоего сердца / A year safe in your heart

Когда Шейн был маленьким, он сделал скворечник.

***

В больнице Юне и Дэвиду сообщают, что у Ильи, скорее всего, разрыв аневризмы. Юна смотрит на врача. Он отвел их в маленький кабинет, чтобы сообщить новости. Дэвид достал телефон, чтобы записывать. На нем только футболка, а в больнице прохладно. Юна в его рубашке: Илью вырвало на ее свитер примерно в тот момент, когда они вызвали скорую. – Что значит «скорее всего»? – спрашивает Юна. – Сейчас мы подтверждаем это с помощью КТ, – говорит врач. Он похож на типичный детский рисунок доктора: высокий рост, белый халат, толстые очки на вытянутом лице, на шее стетоскоп. – Если наши подозрения верны, ему потребуется операция. – Он простудился, – говорит Дэвид. – Мы сказали фельдшерам. Он просто немного приболел. – Лихорадка иногда может быть нетипичным симптомом аневризмы, – говорит врач, и Юна цепляется за сиденье под ней. – У него был кашель, – говорит Дэвид. Врач колеблется. – Мы примем это во внимание. Но мы уверены, что это разрыв аневризмы. Даже если он простужен, кровоизлияние требует неотложного лечения. Всё остальное вторично. Уверен, вы понимаете. – Он вчера играл в хоккей, – говорит Дэвид. Это не помогает и не относится к делу. Юна отпускает сиденье и накрывает руку мужа своей. – На что нам рассчитывать? – спрашивает Юна и видит, как врач снова колеблется. – Мы… мы заботились об Илье. Он партнер нашего сына, который сейчас в другой стране. Я знаю, у нас нет здесь медицинских полномочий, но, пожалуйста. Шейну, нашему сыну, нужно будет знать. Он указан как экстренный контакт Ильи. Мне нужно иметь возможность объяснить ему, что происходит. Врач закусывает губу, но кивает. – Это называется клипированием. Хирург сделает трепанацию черепа, найдет место разрыва и установит металлический зажим, чтобы остановить кровотечение. Юна глубоко вдыхает, стараясь успокоиться. Расправляет плечи, моргает, снова фокусируется на кабинете, на враче перед собой. Сжимает руку Дэвида. – И какие исходы нам ждать? Врач сжимает губы в тонкую линию. Юна на мгновение чувствует, будто проваливается сквозь землю, но это проходит. Дэвид обнимает ее за плечи, а врач говорит: – Вы должны понимать, что каждый случай индивидуален. Невозможно предсказать, что произойдет с конкретным пациентом, прогнозы постоянно меняются в зависимости от его состояния и реакции на процедуру. Горло Юны сжалось, и она не может говорить. Врач наклоняется вперед, опираясь локтями на колени. – Субарахноидальное кровоизлияние – это острое нейроваскулярное неотложное состояние. Его обычно оценивают по шкале Ханта и Хесса. Чем выше балл, тем менее благоприятный прогноз. – Но вы не можете сказать нам балл Ильи, потому что еще не поставили диагноз, – говорит Юна. – Вы сказали, что ваш сын – экстренный контакт мистера Розанова, – врач трет нижнюю губу большим пальцем. – Да, – говорит Дэвид. – Я бы порекомендовал связаться с ним, если вы еще этого не сделали, – говорит врач. Юна встает и выходит из кабинета. Выходя в коридор, она вспоминает, что не взяла обувь. В скорую пустили только одного, и в тот момент Илья звал свою мать. Юна сидела рядом с ним в машине, гладила его по щеке и напевала, черт возьми, мелодию из «Лебединого озера» – единственное русское, что она смогла вспомнить в тот момент. Она забралась в машину в свитере, перепачканном рвотой, с растрепанными волосами и в белых домашних носках. Она и сейчас в этих носках, стоит в ярко освещенном больничном коридоре, а любовь всей жизни ее сына, вероятно, умирает. Она достает телефон и звонит Шейну. Гудки, она сбрасывает, не дожидаясь его бодрого автоответчика: Оставьте сообщение, я свяжусь с вами, как только смогу! Она звонит снова. Гудки. Она звонит снова, гудки, и она звонит снова, гудки, и она звонит снова. Врач выходит из кабинета, обнаружив ее прислонившейся к стене рядом с дверью, её пальцы дрожат, когда она нажимает кнопку повторного набора. Дэвид выходит следом. Врач уходит заниматься своими делами: лечить тех пациентов, которые умирают быстрее. – Юна, – говорит Дэвид. Она сбрасывает вызов, чтобы набрать Шейна снова. – Милая, прекрати. Хватит. – Он должен знать, – говорит она. Снова гудки. Где он? Кто такой Брендан? Какого черта ему понадобилось ехать в этот Индианаполис, когда он оставил своего парня умирать в ее доме? Нет, думает Юна, это жестоко. А она не может быть жестокой. Не сейчас, когда его парень умирает. Снова включается автоответчик Шейна, она сбрасывает, и Дэвид выхватывает телефон у нее из рук. – Дэвид. – Я уже звонил ему по дороге в больницу, Юн, – говорит Дэвид. – Он просто не у телефона. Как только увидит наши звонки, приедет. Ты знаешь, что приедет. Еще вчера мы переживали, как сильно он любит Илью. Помнишь? Юна помнит. Она свернулась на кровати рядом с Дэвидом, их пальцы переплетены. Она сказала тогда: – Я люблю Илью, ты знаешь. Но всё это… как Шейн стал от него зависеть. Это плохо, что я рада, что они сейчас не вместе? Кем бы ни был этот Брендан, я просто рада, что Шейн все еще может существовать отдельно от Ильи. – Это не плохо, – сказал тогда Дэвид и поцеловал ее в лоб. А теперь Юна не может отделаться от мысли: я их прокляла. Мы их прокляли. Дэвид, наверное, видит эти эмоции у нее на лице. Вздыхает и притягивает к себе. Юна позволяет ему обнять ее, закрывает глаза и желает, чтобы ее сын был в самолете, чтобы он был уже в пути и чтобы, когда он попал в больницу, Илья уже проснулся со своими странными русскими ласковыми прозвищами и яркими глазами – весь готовый для него.

***

Когда Шейн был маленьким, он сделал скворечник. Ну, его папа сделал скворечник, а Шейн помогал, но любой семилетний ребенок, который внес свой вклад в проект, также считает, что он является владельцем готового продукта. Так что Шейн сделал скворечник папиными руками, и они повесили его за окном спальни Шейна.

***

У Дэвида на телефоне есть приложение с судоку. Неплохое, для мобильной игрушки. Там есть легкие, средние и сложные уровни, а ещё ежедневный челлендж. Доступ ко всем предыдущим челленджам открывается за небольшую ежемесячную плату. Дэвид платит каждый месяц, хотя Юна и Шейн без конца над ним смеются. – Ты буквально окружен цифрами целыми днями, – говорит Шейн, – Ты в казначействе работаешь!  А Юна добавляет:  – По-моему, ты единственный человек в мире, который платит деньги за это приложение. Они должны сами тебе приплачивать из своего фонда. Дело в том, что Дэвид много времени проводит в ожидании. На катке ждет начала игры Шейна. В коридоре ждёт, пока Шейн общается с прессой. На парковке – чтобы забрать Шейна и Юну после очередной фотосессии. Так что он подготовлен: книга, наушники, повербанк, чтобы он мог решать судоку, не обращая внимания на процент зарядки. Сейчас, сидя на тесном пластиковом стуле в больничной зоне ожидания, он достает телефон и открывает приложение с судоку. Юна, пристроившаяся рядом на таком же стуле, поворачивается к нему. У нее мутные глаза, она отрешенно смотрела, как меняется свет сквозь плотные жалюзи ближайшего окна.  – Серьезно? – спрашивает она. – Пройдут часы, – говорит Дэвид. – Уже прошли часы. Мы всё равно ничего не можем сейчас сделать. Только ждать. Я мог бы и пазл собрать, Юн. Он толкает ее локтем. Она хмурится на долю секунды, потом вздыхает, прислоняется головой к его плечу. Он нажимает на ежедневный челлендж и начинает заполнять верхний правый квадрат. Юна издает какой-то звук. – Что? – спрашивает Дэвид. Она качает головой. – Ты только что поставил тройку, но там, очевидно, должна быть пятерка. – Ты же ненавидишь судоку, – говорит Дэвид. Юна выпрямляется, чтобы посмотреть на него. На ней все еще его клетчатая рубашка, воротник сползает с плеча. Дэвид поправляет на ней рубашку, пока Юна говорит: – Да, но я знаю, как играть. – Я тоже, – говорит Дэвид, глядя, как Юна морщит нос. – Ладно. Попробуем с пятеркой. – Хорошо, – говорит Юна, а потом: – Тебе холодно? Дэвид пожимает плечами. Сначала, когда он попал в больницу, ему было холодно, но теперь он более или менее привык. Он даже не заметил, что выскочил из машины без куртки. В Оттаве зима, а Дэвид совершенно забыл об этом. Весь день казался таким нереальным, оторванным от жизни, словно дымка в воздухе. Юна накрывает теплой ладонью его предплечье. – Надо найти тебе толстовку или что-то такое. Дэвид прижимает руку к подбородку. Она качает головой. – Ты сам сказал. Мы не узнаем об Илье ничего нового ещё несколько часов. Нужно убедиться, что ты за это время не замерзнешь насмерть. – Драматично. В больнице мне не дадут умереть от переохлаждения, – говорит Дэвид, но не спорит, когда Юна встает и тянет его за собой. В итоге они оказываются в крошечном магазинчике сувениров. Дэвида всегда немного восхищало, насколько одинаковы магазины в больницах и аэропортах. Интересно, можно ли заказать такой магазин онлайн, чтобы он прибыл в плоских коробках с инструкциями, где развешивать одежду и как расставлять стеллажи. Он проходит в конец магазина, где на пластиковых вешалках висят темно-синие толстовки, и берет обычную толстовку своего размера. «ОТТАВА» вышито белыми буквами на груди. У кассы к нему присоединяется Юна. Она ушла в другой конец магазина, сжимая в руке телефон, и Дэвид не стал ее останавливать. Она перестала звонить Шейну – смирилась, что он либо не у телефона, либо уже в самолете в Оттаву, – а когда она очень нервничает, ей нравится отвечать на письма. Это заставляет Дэвида улыбнуться, хотя жене он об этом никогда не скажет. Просто это так по-юниному: успокаиваться, рассылая послания с ее профессиональной подписью. Но Юна не выглядит спокойнее. Она кладет плюшевого мишку и пару сланцев рядом с толстовкой и поворачивается к Дэвиду, закусывая губу. – У нас небольшая проблема. – Что случилось? – спрашивает Дэвид. Кассир берет толстовку и сканирует бирку. Дэвид смотрит на плюшевого мишку: у него блестящие черные глаза, и он формой больше напоминает картофелину, чем медведя. Он берет его, чтобы посмотреть его имя на бирке. – И зачем нам Спудстер? – Для Ильи, – говорит Юна, забирает мишку и отдаёт кассиру. – Дэвид, пресса уже знает, что Илью госпитализировали. – Что? Кассир прочищает горло и говорит: – С вас семьдесят долларов и двадцать центов. Дэвид задумывается, этично ли, что магазин в больнице так обдирает его. Но достает карту и смотрит, как кассир запихивает странного мишку, сланцы и новую толстовку в бумажный пакет с логотипом больницы. Юна забирает пакет, берет Дэвида за руку и выводит его из магазина. Сует ему свой телефон, а сама натягивает сланцы поверх грязных носков. Выглядит совершенно нелепо. Дэвид благоразумно молчит и смотрит на экран. Там открыта статья на Sportsnet. Заголовок: Илья Розанов экстренно госпитализирован в Оттаве после игры с «Адмиралами». К статье приложено фото вчерашнего вбрасывания между Ильей и Скоттом Хантером. – Это некорректно, – говорит Дэвид. – Он даже не получил травму во время игры. – Не в этом суть, – говорит Юна, выхватывая у него телефон и поправляя клетчатую рубашку. – Как они узнали, что Илья в больнице? Дэвид берет пакет, достает толстовку, срывает бирки и натягивает на себя. – Это могло быть что угодно, милая, – говорит он, когда голова пролезает в воротник. – Нам пришлось вызывать скорую. Его осматривали в приемном отделении. И всё это время он не был скрыт, а он известная личность, особенно в Оттаве. Да кто угодно мог. Парамедики, например. Глаза Юны вспыхивают. – Если это парамедик... – Мы не знаем, – твердо говорит Дэвид. Он снова берет телефон, Юна позволяет. Пролистывает страницу, быстро просматривая текст. Добравшись до конца статьи, выдыхает. – И, милая, они даже не знают, почему он в больнице. Репортер прямо пишет, что опубликует обновление, когда появятся подробности. – Я просто... он заслуживает уединения. И я не хочу, чтобы Шейн узнал об этом из чертового ESPN. – Мы не можем это контролировать, – осторожно говорит Дэвид. У него есть свои вопросы о том, где был Шейн и чем он занимался, но он знает, что это именно неопределенность делает его раздражительным. Когда умерла его мать, он помнит, что худшей частью были эти часы в зале ожидания. Невыносимый зуд в костях, требующий что-то делать, когда он логически понимал, что не может ничего сделать, кроме как ждать. Юна отводит взгляд. Дэвид берет ее за локоть и ждет, пока она снова посмотрит на него. – Мы не можем контролировать, где Шейн и что ему известно, – снова говорит Дэвид. На этот раз мягче. – Илья заслуживает уединения, ты права. Мы не можем ему этого дать, но он этого заслуживает. Всё, что мы можем, – ждать, молиться и быть рядом. Юна опускает голову, и Дэвид притягивает ее к себе. – Ты прав, – говорит Юна. Ее губы касаются одной из букв на его толстовке. – Я знаю, что ты прав, я просто... я не знаю, как это делается. – По-моему, ты отлично справляешься, – говорит Дэвид совершенно искренне. Он смотрит на бумажный пакет у их ног. Пухлый мишка смотрит на него в ответ. – Смотри, ты купила Илье самого странного медведя в моей жизни. Юна фыркает. Она переминается с ноги на ногу, и Дэвид отпускает ее. Она заправляет волосы за уши и поднимает пакет. – Шейн говорил, что Илья любит медведей, – говорит она. – Или... не знаю. Шейн как-то жаловался, что каждый раз, когда он спрашивает про Россию, Илья спрашивает, не хочет ли он послушать «о тех многочисленных случаях», когда он дрался с медведем. Я подумала, Илье понравится, или это хотя бы рассмешит его... – Он будет в восторге, – говорит Дэвид. – Да, – говорит Юна, достает мишку из пакета и прижимает к груди. Дэвид вынужден признать: медведь очень милый, каким бы картофелеобразным он ни был. – Назовем его Билл, – решает Дэвид. – Сокращение от Bilya. Юна смотрит на него в полном недоумении. Дэвид улыбается и показывает на мишку. – Bear Ilya! Понимаешь? – Я тебя ненавижу, – говорит Юна, но позволяет Дэвиду взять ее за руку и повести обратно в зал ожидания.

***

Когда Шейн был маленьким, он сделал скворечник. Ну, его папа сделал скворечник, а Шейн помогал, но любой семилетний ребенок, который внес свой вклад в проект, также считает, что он является владельцем готового продукта. Так что Шейн сделал скворечник папиными руками, и они повесили его за окном спальни Шейна. Шейн очень хотел, чтобы в скворечник заселилась птица. Они с папой сходили в хозяйственный магазин и купили кормушку и семена. Кормушку повесили чуть поодаль от скворечника. Если повесить ближе, объяснил папа, начнутся территориальные войны. Птицы будут драться бесконечно. Шейн установил кормушку папиными руками так, чтобы она могла кормить многих птиц, не тревожа скворечник. Чтобы одна счастливая птица могла заселиться в домик, жить там и находить друзей у кормушки. Это был идеальный компромисс.

***

Через четыре часа после того, как Илью увезли на операцию, в зал ожидания выходит хирург с планшетом. Он точная копия того врача из кабинета, только у этого рыжие волосы и он в хирургической форме. – Семья Ильи Розанова? – спрашивает он. Юна вскакивает так резко, что в глазах темнеет. Она в тот же миг понимает, что ничего не ела с самого утра. Дэвид встает рядом, и она мертвой хваткой вцепляется в его руку. – Кто-нибудь из вас Шейн Холландер? – спрашивает хирург. Его лицо невозможно прочитать. Юна уже собирается подтолкнуть Дэвида, как он отвечает: – Нет, он наш сын. Идиот, – думает Юна. Она вступает в разговор: – Он наш сын. Я Юна Холландер, а это Дэвид Холландер. Шейн уже уполномочил нас по телефону получать любую информацию о состоянии здоровья от его имени, пока он сам не доберется до больницы. Хирург щурится на нее. Смотрит на свой планшет, медленно кивает. – Хорошо. Пожалуйста, следуйте за мной. Рыжий хирург ведет их в кабинет – точную копию того, в котором они были несколькими часами ранее. Юна садится на стул и смотрит, как хирург осторожно опускается в кресло рядом. Пожалуйста, – думает она, и сама не знает, о чем просит. Пожалуйста, пожалуйста. Просто, пожалуйста. – Операция прошла лучше, чем мы ожидали, – говорит хирург. Дэвид, стоявший рядом с Юной, кладет руку на стол. Юна открывает рот, сама того не желая. Вытирает глаза. Хирург наблюдает за ними из-за толстых очков. Постукивает большим пальцем по планшету. – Если честно, мистер и миссис Холландер, мы ожидали куда более серьезного развития событий. Учитывая симптомы мистера Розанова в скорой и те симптомы, о которых вы сообщили за последние сутки, мы ожидали обнаружить гораздо более обширный разрыв. Начиная операцию, мы предполагали у мистера Розанова субарахноидальное кровоизлияние четвертой степени по шкале Ханта и Хесса. Но после операции мы склоняемся к тому, что первоначальная оценка была ошибочной. Вас уже познакомили со шкалой Ханта и Хесса? – Нам объяснили. И мы сами немного изучили вопрос, – кивает Дэвид. Они искали информацию вместе в зале ожидания. Чем выше балл, тем ниже шансы выжить. Юна попросила его вернуться к судоку после того, как они прочитали про четвертую и пятую степени. – Но… тот другой врач, он... я имею в виду, он не дал нам балл, не мог, но по тому, как он это преподнес... И если вы думали, что всё настолько серьезно..? – Как я уже сказал, – голос хирурга мягок, – Мы готовились к гораздо худшему сценарию. Он замолкает, снимает очки. Откладывает планшет. – Буду с вами честен, – говорит он. – Я большой фанат хоккея. Конечно, я знаю, кто такой Илья Розанов. И с тем набором симптомов, с которым он поступил... это было чудо, что мы вообще нашли разрыв в его мозге. Я никогда так не радовался, что оперирую такое, скажу я вам. Юна протягивает руку, и Дэвид находит ее. – Значит, с ним всё будет в порядке? Он... он еще жив. – Операция прошла успешно, – подтверждает хирург. – Клипирование, как я уже сказал, прошло куда лучше, чем мы ожидали. Его переводят в отделение нейрохирургической реанимации. Планируем держать его там минимум десять дней. Он будет в медикаментозной коме, пока мы следим за функциями мозга и возможными осложнениями. – Вы сказали... его симптомы, – говорит Дэвид. – Многие из них, наверное, не были связаны с кровоизлиянием, раз всё оказалось не так серьезно. Значит, есть... я имею в виду, это повод для беспокойства? Хирург кивает. Он наклоняется вперед, опираясь локтями на колени. На челюсти дергается мышца. – Такое кровоизлияние – это очень серьезно с медицинской точки зрения. Раз мой коллега ознакомил вас со шкалой Ханта и Хесса, вы, наверное, понимаете, насколько страшными могут быть такие вещи. – Я была в этой гребанной скорой, – бормочет Юна и тут же вздрагивает. – Извините, я не хотела... – Всё в порядке, миссис Холландер, – говорит хирург, и она краснеет, понимая: если он большой фанат хоккея, то он наверняка знает Шейна. – Я знаю, что для вас обоих это был долгий и тяжелый день. Вот главное о мистере Розанове: операция прошла успешно, но он еще не вне опасности. Учитывая сложность его симптомов, мы будем очень внимательно следить за его состоянием. Он делает паузу, затем кивает Дэвиду. – Я знаю, изначально предполагалось, что у него грипп. Анализы крови не показывают повышенного уровня лейкоцитов и ничего, что указывало бы на наличие инфекции. Это очень хорошо, даже если его симптомы остаются труднообъяснимыми. Моя работа – и работа всех здесь – защищать здоровье пациентов. Мы понимаем, что случай мистера Розанова уникален. Но, пожалуйста, будьте уверены: мы делаем всё возможное, чтобы он пережил это пребывание в больнице и вернулся к игре в ахуенно отличный хоккей. Юна закрывает глаза и выдыхает. Она чувствует, как Дэвид делает то же самое рядом. – Прошу прощения за мой французский, – добавляет хирург, и Юна криво улыбается. Она снова открывает глаза и видит, что хирург уже смотрит на нее. Он снова взял планшет, поправляет очки. Встает – и Юна тоже встает. – В отделении нейрореанимации обычно строгие часы посещений, и на сегодня они уже закончились. Но учитывая обстоятельства, мы разрешаем вам двоим ненадолго подняться к мистеру Розанову. Пятнадцать минут, – говорит хирург и придерживает дверь для Дэвида и Юны. – Спросите у администратора, она покажет вам, где отделение, и скажет номер палаты. Мы составляем список разрешенных посетителей. Вы оба и ваш сын будете включены автоматически. Если есть кто-то еще, либо сообщите администратору, либо добавьте имя заранее. Вам, скорее всего, понадобятся средства защиты: маски, возможно, перчатки, но это уже по усмотрению лечащей команды. – Вы не в его лечащей команде? – спрашивает Юна. Хирург жестом пропускает их в коридор, Дэвид выходит первым. Юна выходит следом, но оборачивается. Хирург пожимает плечами. – Я ассистировал на операции, но в дальнейшем лечении участвовать не буду, – говорит он, потирая затылок. – Ребята как бы попросили меня поговорить с вами. Потому что я болельщик «Кентавров». Юна мягко улыбается. Поворачивается к Дэвиду и легко целует его в губы. – Иди к Илье. И напиши Шейну новости. Я сейчас приду. – Хорошо, – говорит Дэвид и идет обратно в зал ожидания. Юна поворачивается к хирургу. – Вы знаете, кто мы, – говорит она прямо. – Или, по крайней мере, вы знаете, кто мой сын. – Ваш сын похож на вас, – говорит хирург, закусывая губу. – Да, – говорит Юна. Она оглядывает его с ног до головы, и он переминается с ноги на ногу, теребя металлическую ручку планшета, пока Юна снова не заговаривает: – Мне не придется просить вас подписать соглашение о неразглашении? – Нет, миссис Холландер, – говорит хирург. – Не то чтобы... меня не интересует личная жизнь хоккеистов, я просто ценю хорошую игру. К тому же, миссис Холландер, это было бы нарушением закона. А я очень люблю свою работу. И хотел бы её сохранить. Юна смотрит на него еще секунду. – Как вас зовут? – Сэм, – говорит хирург. – Сэм Трентон. Юна улыбается. – Наслаждайтесь билетами в следующем сезоне «Кентавров», Сэм. Сэм Трентон, хирург, смотрит на нее. – Я... что? Юна кивает ему в последний раз, разворачивается и бежит по коридору, чтобы догнать Дэвида.

***

Когда Шейн был маленьким, он сделал скворечник. Ну, его папа сделал скворечник, а Шейн помогал, но любой семилетний ребенок, который внес свой вклад в проект, также считает, что он является владельцем готового продукта. Так что Шейн сделал скворечник папиными руками, и они повесили его за окном спальни Шейна. Шейн очень хотел, чтобы в скворечник заселилась птица. Они с папой сходили в хозяйственный магазин и купили кормушку и семена. Кормушку повесили чуть поодаль от скворечника. Если повесить ближе, объяснил папа, начнутся территориальные войны. Птицы будут драться бесконечно. Шейн установил кормушку папиными руками так, чтобы она могла кормить многих птиц, не тревожа скворечник. Чтобы одна счастливая птица могла заселиться в домик, жить там и находить друзей у кормушки. Это был идеальный компромисс. Прошло несколько недель, и одна счастливая птица всё-таки заселилась в скворечник. Она была прекрасна. Шейн мало что понимал в птицах, но эта ему нравилась. Маленькая, с белым брюшком и щечками, черной головой и шейкой. Глаза большие, добрые. Папа сказал, что это синица. Каждое утро она пела, а Шейн стоял у окна и махал в ответ. Ему казалось, что они здороваются и понимают друг друга. Когда мама спрашивала про друзей, одноклассников или ребят из хоккея, Шейн отвечал, что синичка – его лучший друг. Мама говорила, что птица – это не то же самое, что друг, а Шейн думал, что мама просто не понимает его. Не так, как они с синичкой понимали друг друга. Ему было почти жаль маму, что у нее нет своей птички, чтобы здороваться с ней по утрам.

***

Дэвид хмурится в телефон, когда Юна подходит к палате Ильи. Он поднимает взгляд. На нем белая медицинская маска, такая же, как у Юны, и края маски собираются складками, когда он пытается улыбнуться. Юна отвечает на улыбку под своей маской и поворачивается к Илье. Он почти выглядит спящим, если бы не капельница и электроды, подключенные к нему. Ровный квадратик волос над лбом полностью выбрит, и Юна видит черные нити, стягивающие разрез от операции. На нем носовая канюля и зажим на правом указательном пальце, а все аппараты вокруг кровати пищат и гудят в такт его дыханию. Дэвид принес мишку и аккуратно устроил его под левым локтем Ильи. Вид этого дурацкого мишки почти заставляет Юну заплакать. Вместо этого она спрашивает Дэвида: – На что ты смотришь? – Шейн написал, – говорит Дэвид, и Юна торопливо выхватывает телефон из заднего кармана. Там было новое сообщение от Шейна. Или, точнее, сообщение с телефона Шейна. Под последним сообщением Дэвида (он перенес операцию, сейчас под наблюдением. Приезжай, как сможешь) было написано: «Здравствуйте, спасибо за новости. Это подруга Шейна, Эбигейл. Думаю, он сейчас сам не свой, поэтому хотела сказать, что мы ждем вылет в Оттаву и будем как можно скорее. Я лечу с ним, чтобы он не был один. Отправляю свой номер, чтобы мы могли быть на связи, если у Шейна сядет телефон. Прибудем около полуночи.» – Я не понимаю, – говорит Дэвид. – Он сказал, что он с другом Бренданом, а теперь он с какой-то Эбигейл? Юне, честно говоря, уже достаточно. Она нажимает на контакт Шейна в чате и звонит. – Юна, – говорит Дэвид. Она поднимает палец. Вызов соединяется, и слышен женский голос на том конце: – Алло? – Кто вы и где мой сын, – отчеканивает Юна. – Юна, – снова Дэвид. – Ладно… да, понимаю. Секунду, – говорит женщина на линии. На том конце провода слышны приглушенные звуки. Вдалеке объявление с помехами, как в аэропорту. Это уже хорошо, по крайней мере. Юна закусывает костяшку пальца и ждет. – Он, эм, он всё еще в панике, – наконец говорит женщина. – Или, мне кажется, в панике...? Я как бы его знаю пару часов. Может, лучше по видео? – Пожалуйста, – ровно говорит Юна. Она отнимает телефон от уха, принимает входящий видеозвонок и садится рядом с Дэвидом на пластиковый стул у кровати Ильи. На экране появляется женщина постарше: вьющиеся седые волосы, напряженное лицо. Она закусывает губу, глядя на Юну и Дэвида в масках. – Вы сейчас с его партнером, – говорит она. Дэвид кивает. – А вы Эбигейл. Где Шейн? – требует Юна. – Рядом, – быстро говорит Эбигейл. – Но... он не... он сейчас почти не реагирует. Я была с ним, когда пришли новости о его парне, и ему стало только хуже. Мы ждем вылет, как я уже говорила. С ним... я имею в виду, физически с ним всё в порядке. Юна не может дышать. У нее не просто сердце в горле – там и желудок, и легкие лезут в пищевод. – Покажите мне его, – говорит она. Эбигейл разворачивает камеру на Шейна. Он даже не смотрит на экран. Эбигейл подносит телефон ближе, но ясно, что его взгляд устремлен куда-то в другое место. Она вспоминает первый звонок Ильи, еще в июле. С Шейном всё в порядке, физически, – сказал он тогда. Он сказал: Шейн... сам не свой. – Шейн, – говорит Юна. Он моргает, но молчит. – О боже. – Юна, – Дэвид говорит резче, чем за последние двое суток. – Это не помогает. Эбигейл поворачивает телефон к себе. – Я звонила своей лучшей подруге, – говорит она прямо. – Она раньше работала в медицине, а сейчас диспетчером в службе спасения. Шейн последние часы то приходит в себя, то нет. Иногда реагирует, иногда – как сейчас. Когда он в себе, он не чувствует боли и нет никаких физических симптомов. Мы с Кристи сошлись на том, что это что-то психическое, а не физическое. Я знаю, вы меня не знаете, но хочу, чтобы вы поняли: я никогда не подвергну кого-то опасности добровольно. Я не посадила бы человека в самолет в таком состоянии, если бы это не было абсолютно необходимо. Я лечу с ним и поеду в больницу. Он настаивает, что хочет увидеть Илью, когда... когда мы будем там. – И мы должны вам просто поверить? – резко бросает Юна. – Я не знаю, кто вы, я не знаю, что происходит. Шейн сказал, что едет к другу-хоккеисту в гребанный Индианаполис, а потом появляетесь вы, и мой ребенок в таком состоянии. Где вы? Каким рейсом? Я клянусь, черт возьми... – Аэропорт Даллеса. Рейс United, номер пять-семь-два-три. Вылет через час, в Оттаве будем около полуночи. Я сейчас скину вам наши посадочные. Пожалуйста, я знаю, это страшно и непонятно. Я знаю. Но я не могу оставить его здесь в таком состоянии, – говорит Эбигейл. Она глубоко вдыхает. Глаза блестят от слез, и Юна вспоминает, что они сидят у выхода на посадку, на людях, и, наверное, никому не нужно сейчас устраивать сцену. Она сжимает кулак так сильно, что чувствует, как ногти впиваются в ладони до крови. – И почему, ради всего святого, вы в аэропорту Даллеса? – спрашивает Дэвид. – Ох, – говорит Эбигейл. Она трет одну из бровей. – Наверное, он не сказал вам, что ездил в Вирджиния-Бич. – Вирджиния? Он сказал нам, что едет в гребанный Индианаполис к старому другу! – восклицает Юна. Она сует телефон в руки Дэвида, встает и начинает мерить шагами палату Ильи. Из динамиков доносится тонкий голос Эбигейл: – Мне следовало догадаться. Черт. – Что… я не… Господи Иисусе, – говорит Дэвид, а это значит, что он вот-вот взорвется. Юна чувствует примерно то же самое. Она вцепляется в перила больничной койки Ильи и смотрит на его безжизненное лицо. – Какого черта происходит? – спрашивает она Илью. Он, как и следовало ожидать, не отвечает. – Слушайте, я... у меня нет сейчас ответов, тем более по видеозвонку, – говорит Эбигейл. – Он ехал ко мне, и да, это было тайной, наверное, но тут нет ничего... я не сплю с вашим сыном, можете не волноваться. Мы друзья, я слежу, чтобы он сел на рейс, и сейчас скину вам всю информацию. Скоро посадка. Мне правда жаль, что я не могу объяснить больше, это... довольно невероятная история. – Просто... – Юна закусывает губу. Зубы цепляются за мертвый кусочек кожи, она тянет, пока он не отрывается, и она чувствует во рту привкус крови. Большая часть жизни Юны распланирована в электронных таблицах. Она составляет анализ затрат и выгод для инвестиций и спонсорских предложений Шейна. Она оценивает по SWOT, какие диеты ему подходят, что надеть на мероприятие, что будет, если их с Ильей раскроют, или они расстанутся, или поженятся, или их начнут шантажировать. Она была лучшей на своем курсе MBA. Она любит расчеты, планы и запасные варианты. Неожиданности – не ее стихия. Дэвид был потрясен, когда впервые у них зашел разговор о детях. Он думал, она никогда их не хотела. – Я не имею в виду, что из тебя вышла бы плохая мать, – сказал он. – Я думаю, ты была бы самой лучшей. Но, дорогая... у нас однажды был трехчасовой спор о том, как правильно складывать белье. Дети – это другое. Они непредсказуемы, и за ними не всегда можно уследить. Если мы решимся, если у нас будут дети, ты сможешь с этим смириться? С тем, что не всё можно контролировать? Юне пришлось подумать. Но в конце концов она решила: да, она хочет детей. С Дэвидом. Он был рожден быть отцом, и ей нравилась идея маленького мальчика и маленькой девочки, бегающих по дому. Нравилось представлять, как она будет зашнуровывать им ботинки, собирать ланчи, целовать в щеки. Она, конечно, провела SWOT-анализ. В колонке «Возможности» она написала только одно слово: Всё. В итоге у них получился только один ребенок. Шейн. Ее тихий, сладкий малыш, который плакал от слишком яркого света и обожал детское пюре из горошка, когда только учился есть. Ее необыкновенный ребенок, который научился кататься на коньках раньше, чем ходить, у которого был такой же склад ума, как у Юны, такая же потребность доводить всё до конца. Ее сын, который любил так яростно и так глубоко, что иногда Юну просто сбивало с ног, когда она видела его преданность хоккею, семье, Илье. Она оценивает текущую ситуацию, как если бы собирала данные для очередной таблицы: Они с Дэвидом в Оттаве, в больнице с Ильей. Шейн в Вирджинии, у него какой-то психологический срыв из-за госпитализации Ильи. Это, возможно, связано с теми опасениями, которые Юна, Дэвид и Илья испытывали последние несколько месяцев. Шейн с женщиной по имени Эбигейл, которая называет себя его подругой. Она подтвердила, где они находятся, и прислала Юне и Дэвиду на вид настоящие посадочные талоны. Самолет, который Дэвид уже проверил, действительно приземляется в Оттаве сегодня вечером. Она видела Шейна по видео, и Эбигейл пообещала быть на связи, насколько это возможно, пока они с Дэвидом не заберут их из аэропорта. Есть вопросы, на которые нет ответов: какого черта происходит, что с Шейном, кто такая Эбигейл, почему это вообще случилось, и выживет ли Илья. Юна кладет руку на шею и говорит себе: дыши. Паника на этом этапе не поможет. Она не может изменить то, что происходит. Поэтому она говорит себе: прими это. Так же, как когда-то ей приходилось принимать, что Шейн возвращается из школы с ободранными коленями и мрачным лицом. Она расправляет плечи и составляет план. – Мы с Дэвидом встретим вас в аэропорту, – говорит Юна Эбигейл. Голос ровный, твердый. Она поворачивается к Дэвиду, кивает. – Напишите нам с телефона Шейна или со своего, когда будете вылетать, и сразу после посадки. Если Шейн будет... в состоянии, скажите ему, чтобы тоже написал. Часы посещения в отделении Ильи сегодня закончились, так что мы поедем домой и посмотрим, в каком состоянии Шейн, когда вы приедете в Оттаву. В любом случае, утром мы вернемся в больницу. Так что меньшее, что мы можем сделать, – это попытаться поспать до этого. Дэвид протягивает телефон Юне, и она снова берет его. На экране Эбигейл кивает. Она выглядит уставшей. Тушь высохла и осыпалась темными крошками под нижними ресницами. – Хороший план, – говорит она. – Спасибо, миссис Холландер. – Юна, – поправляет Юна. – Мы, кажется, примерно одного возраста. Так что просто Юна. А мужа зовут Дэвид. – Юна и Дэвид, – повторяет Эбигейл. На ее стороне раздается приглушенный звук, она отрывает взгляд от телефона, смотрит куда-то вверх. – Наш рейс объявили. Кажется, скоро посадка. Юна кивает. Ноги немного подкашиваются, она снова опускается на пластиковый стул. – Можно снова Шейна? Просто попрощаться. Лицо Эбигейл смягчается. Она снова поворачивает камеру, Дэвид пододвигается ближе, чтобы попасть в кадр. Шейн появляется снова: такой же отстраненный и бледный, как в первый раз. – Малыш, – говорит Юна, – Илья будет в порядке. И ты будешь в порядке. Хорошо? Мы с папой так сильно тебя любим. Мы скоро увидимся. Просто держись, пожалуйста. Она понимает, что он, наверное, так и не увидел Илью за весь звонок. Она показывает ему сейчас: быстро переворачивает камеру, чтобы он мог увидеть Илью в кровати, провода, которые поддерживают в нем жизнь. Когда выражение лица Шейна не меняется, она переворачивает камеру обратно. – Мы любим тебя, – говорит Дэвид рядом, его голос дрожит. – Нам пора прощаться, но мы любим тебя. Мы скоро увидимся, малыш, всего через несколько часов. Шейн снова моргает. Рот слегка приоткрывается. Губы сжимаются, потом расходятся. Пока, – думает Юна, он прошептал это без звука. – Окей, – выдыхает Юна, и Эбигейл отводит камеру от ее сына. – С ним всё будет в порядке, – мягко говорит она. – Мне правда жаль, что так вышло. – Скоро увидимся, – ровно говорит Юна. Сбрасывает вызов и падает на колени Дэвиду. – Я знаю, — шепчет он. Его руки обхватывают ее затылок. Он мягко укачивает ее, вперед-назад. — Я знаю, знаю. Я знаю.

***

Когда Шейн был маленьким, он сделал скворечник. Ну, его папа сделал скворечник, а Шейн помогал, но любой семилетний ребенок, который внес свой вклад в проект, также считает, что он является владельцем готового продукта. Так что Шейн сделал скворечник папиными руками, и они повесили его за окном спальни Шейна. Звучит громкий сигнал, и где-то вдалеке разносится женский голос. Шейн моргает. На экране телевизора снова обсуждают госпитализацию Ильи. Шейн очень хотел, чтобы в скворечник заселилась птица. Они с папой сходили в хозяйственный магазин и купили кормушку и семена. Кормушку повесили чуть поодаль от скворечника. Если повесить ближе, объяснил папа, начнутся территориальные войны. Птицы будут драться бесконечно. Кто-то щелкает пальцами перед лицом Шейна. Он вздрагивает. – Тебе нужно оставаться здесь, – бормочет женщина, и чья-то рука больно сжимает его плечо. Он стоит у выхода на посадку. Женщина толкает его на одно из сидений и сует в руку банку вишневой колы. Он делает глоток приторной газировки и говорит: – Боже, какая мерзость. – Кому, черт возьми, может не нравиться вишневая кола, – говорит Эбигейл. Шейн поднимает глаза на экран над стойкой. Вашингтон — Оттава, написано на нем. Шейна пробирает дрожь. Шейн установил кормушку папиными руками так, чтобы она могла кормить многих птиц, не тревожа скворечник. Чтобы одна счастливая птица могла заселиться в домик, жить там и находить друзей у кормушки. Это был идеальный компромисс. Эбигейл залезает в задний карман Шейна, и он вскрикивает. Она игнорирует его, достает телефон. Берет его большой палец и разблокирует телефон отпечатком. Он позволяет. Его кости будто состоят из воды. Прошло несколько недель, и одна счастливая птица всё-таки заселилась в скворечник. Она была прекрасна. Эбигейл отправляет сообщение его родителям и резко говорит: «Если ты попытаешься убить себя до того, как Илья проснется, он будет очень зол на тебя. Ты этого хочешь?» Шейн мало что понимал в птицах, но эта ему нравилась. Маленькая, с белым брюшком и щечками, черной головой и шейкой. Его телефон, всё еще в руке Эбигейл, издает звук входящего видеозвонка. Это от его матери. Глаза большие, добрые. Папа сказал, что это синица. Эбигейл наводит на него его же телефон, и его мать с широко раскрытыми глазами смотрит на него с другой стороны экрана. Она что-то говорит. Телефон меняет угол, и Шейн больше не видит экран, а потом снова видит. Его мама говорит ему, как сильно она его любит. Она показывает ему больничную койку с телом. Тело всё еще дышит. Каждое утро она пела, а Шейн стоял у окна и махал в ответ. Ему казалось, что они здороваются и понимают друг друга. Когда мама спрашивала про друзей, одноклассников или ребят из хоккея, когда спрашивала про рейс United, на который он садился, чтобы лететь к Илье, Шейн отвечал, что синичка – его лучший друг. Мама говорила, что птица – это не то же самое, что друг, а Шейн думал, что мама просто не понимает его, а потом он сел в самолет и попросил у Эбигейл имбирный эль, она спросила у стюардессы, и ему принесли мини-банку Canada Dry, и Шейн подумал: «он все еще жив, пока что». Не так, как они с синичкой понимали друг друга. «Он все еще жив, пока что, что ты делаешь?» Ему было почти жаль маму, что у нее нет своей птички, чтобы здороваться с ней по утрам. «Он всё еще жив пока что, ты не можешь уйти. Не раньше, чем умрет он». Шейн хватает ртом воздух. Останавливается, опирается на стену. Эбигейл рядом: – Черт, вовремя ты. – Извини, – говорит Шейн и сжимает переносицу. – Где...? Мы были в аэропорту? – А теперь мы в другом, – говорит Эбигейл. – Оттава. Давай, пошли, твои родители думают, что я тебя похитила. – Мне так жаль, – снова говорит Шейн, а Эбигейл хватает его за плечи, разворачивает к выходу. – Оставайся со мной, – шипит она, и Шейн старается. Он моргает, переставляет одну ногу перед другой и выходит в зону прилета, где родители ждут у закрытой стойки обмена валют. – Мама, папа, – говорит Шейн, и мама заливается слезами. Папа бросается вперед и сжимает Шейна в медвежьих объятиях. – Тебе многое надо объяснить нам, – шепчет он в ухо Шейну, и Шейн тает в его объятиях. Он теплый, пахнет антисептиком. Шейн чуть отстраняется и замечает, что под зимней курткой на отце толстовка, на груди которой написано «ОТТАВА». Он уже кривит губы в улыбке, собираясь спросить, как в него врезается мама. – Никогда больше так не делай, – говорит она. – Ты хоть представляешь… а потом Илья… мы были в больнице столько времени и даже не знали, где ты... – Прости, – бормочет Шейн в ее волосы. – Мне правда очень жаль. – Куда ты уехал? – рыдает она. И Шейн понимает, что сделал это снова. Даже с другой версией тех же родителей. Он открывает рот. И начинает плакать. – Ох, – говорит мама и прижимает его к себе. Она начинает укачивать его, как маленького, вперед-назад, и он позволяет. Ему хочется сказать ей что-то, но он не может подобрать слов. Он просто плачет, и судороги в груди пульсируют, кровоточа, как артериальная рана. Отец и Эбигейл выводят их обоих из аэропорта к машине. Шейн забирается на заднее сиденье, мама следом, и она заставляет его положить голову к ней на колени, хотя обычно она строго следит за ремнями безопасности. Он утыкается лицом в ее живот и бормочет: – Прости, я не хотел. – Юна гладит его по голове, успокаивая. – Просто поспи, милый, – тихо говорит она. Отец заводит машину, двигатель начинает урчать. – В машине тебя всегда убаюкивает, помнишь? Еще с пеленок. Так что просто спи. Всё хорошо. С Ильей пока всё в порядке. Мы увидим его завтра, да? Он пережил самое страшное. Всё хорошо, всё нормально. Это не так, – хочет сказать Шейн. Хочет сказать: всё как с тем скворечником за моим окном, который сгнил, когда умерла птица. Хочет сказать: если бы я рассказал тебе всё, ты бы забрала мои таблетки. Но каким-то отдаленным, хрупким образом он осознает: ничего из этого не поможет. И ему, наверное, нужно поспать. Он позволяет глазам закрыться. Заставляет себя дышать медленно, спокойно. Сон приходит легко. Это почти то же самое притяжение, которое он чувствовал раньше – желание уйти от всего, – поэтому он позволяет сну утянуть его прочь. И чувствует огромную благодарность за то, как быстро и легко это происходит.

***

Дэвид помогает Шейну выйти из машины, когда они добираются домой. Он заспанный, лицо немного отсутствующее, но в целом он похож на себя. Он морщится, когда Дэвид подталкивает его к лестнице, бормочет, что сам снимет обувь, пока Дэвид усаживает его на кровать и развязывает шнурки. Юна и Дэвид вернулись домой после того, как навестили Илью. Юна разогрела суп, сменила постельное белье в комнате Шейна, пропылесосила и распылила освежитель воздуха везде, где только можно, потом разгрузила посудомойку, протерла столешницы и заставила Дэвида сыграть три партии в джин рамми до того, как пришло время ехать в аэропорт. Дэвид наотрез отказывался о чем-либо думать. Он подумает обо всем гораздо позже. Может, когда Илья уже очнется, а сына отправят к психотерапевту. По крайней мере, стрессовая уборка Юны обеспечила Шейну чистое место для сна. Дэвид поправляет на нем одеяло и садится рядом с его бедром, словно тому семь, а не двадцать семь. – Пап, – говорит Шейн. Он моргает медленно-медленно, пытаясь бороться со сном, и безнадежно проигрывает. – Я в порядке. Дэвид убирает волосы с его лица. – Ты не можешь ожидать, что я поверю в это после сегодняшнего. – Я правда в порядке, – настаивает Шейн. – Пока с Ильей всё нормально, я в порядке. Дэвид качает головой. Слез сегодня было слишком много, так что он не будет плакать. Не сейчас. – Поспи, сынок. Завтра поедем в больницу, хорошо? И поговорим. Шейн снова медленно моргает. – Окей... Дэвид кивает. Встает, целует сына в лоб, выключает свет. Выходит из спальни, закрывает дверь и на секунду прислоняется к ней. Смотрит на потолочный свет, пока почти не слепнет. Закрывает лицо руками и ждет, пока перестанут мелькать темные бесформенные пятна под веками, а потом спускается вниз, где Эбигейл и Юна уже прикончили половину бутылки вина. – Некрасиво начинать без меня, – говорит он, и Юна протягивает ему бокал через столешницу. – Я как раз спрашивала Эбигейл, почему Шейн был в Вирджиния-Бич, – говорит Юна. Ее губы поджаты, под глазами темные круги. Ей пора спать. Всем им пора спать. – Может, подождем, пока Шейн проснется, чтобы обо всем поговорить? – мягко спрашивает Дэвид и делает глоток вина. – Ты видел его в машине, – говорит Юна. – И по видео. Что бы ни случилось, он сейчас не в состоянии с этим справиться. Я не буду его спрашивать. – Значит, вы спрашиваете меня, – говорит Эбигейл. Она не звучит обиженно. Протягивает пустой бокал, Юна наливает еще. Эбигейл крутит вино в бокале. – Обычно я такими вещами не делюсь. Я считаю себя надежным человеком. Я не разбалтываю чужие секреты и не сплетничаю. – Но? – Дэвид поднимает брови. – Но ваш сын болен, – прямо говорит Эбигейл. Юна вздрагивает, и Эбигейл торопится добавить: – Не... не так, как его парень. Я не то имела в виду. Но ему плохо. Ему нужна помощь. – Мы знаем, – говорит Дэвид, на что Эбигейл качает головой. – Нет, – говорит она. – Нет, не знаете. Но, боже, это так сложно. Я даже... вы можете мне просто не поверить. – Попробуй, – говорит Юна. Её глаза как два твердых камня. Дэвид хочет попросить ее успокоиться, но не может. Эбигейл вздыхает, делает большой глоток, ставит бокал и вытирает рот. – Ладно, хорошо, – говорит она. – Но мне нужно, чтобы вы были открыты к новому, хорошо? – Наш сын – всемирно известный хоккеист, который тайно встречается со своим соперником, – говорит Дэвид. – Думаю, мы можем быть открыты к новому. Эбигейл колеблется. Кладет ладони на столешницу, двигает челюстью вперед-назад. Наконец, она говорит: – Ладно. Что вы знаете о... ну. О времени как о четвертом измерении? – Что? – насмешливо бросает Юна. – Какое это имеет отношение к чему-либо? Эбигейл допивает вино. На этот раз она сама тянется за бутылкой и снова наполняет бокал. – Как ни странно, – говорит Эбигейл, сделав еще один глубокий глоток, – Это имеет довольно большое значение. В этом, наверное, и проблема. Мы, эм… Мы тут надолго. У вас есть что-нибудь покрепче вина?