Свидетель со стажем

Меня зовут Аркадий Семёнович, и я хочу всё рассказать. Всё как было. Меня просили, умоляли, даже угрожали — но я молчал. А теперь молчать нельзя. Скоро, очень скоро меня не станет, я это чувствую в костях, в этой старческой дрожи в пальцах. Так что слушайте, записывайте, только, ради всего святого, не перебивайте. Правда — штука хрупкая, как фарфоровая слоника на полке. Одно неловкое движение — и вот уже одни осколки, которые не склеить. Всё началось в 1978 году. Нет, пожалуй, раньше. Всё началось с Володи. Владимир Петрович Майоров, мой друг, сосед, брат по оружию, можно сказать. Вместе в Афган не попали — здоровье подвело, у обоих, смешно сказать. Зато вместе устроились на завод «Красный Октябрь», слесарями-наладчиками. Золотые руки у Володи были. Он мог починить что угодно: от женской заколки до токарного станка, которому ещё Ленин руку жал, шутили мы. И голова светлая. Вечно что-то чертил в блокноте, вычислял. «Аркаша, — говорил он, — ты представь: КПД обычной советской котельной — 30%. Это преступление! Я тут кое-что придумал…» И показывал схемы, спирали, чертежи. Я кивал, не очень вникая. Был я человеком простым, больше по футболу, по рыбалке. А потом он пропал. Просто не вышел на работу. День, два. Я стучался в его квартиру — молчание. Начальство отмахивалось: «Наверное, в запой ушёл, найдётся». Но Володя не пил. Совсем. Это я пил, бывало, а он меня отливал своим хреновым квасом и читал лекции о вреде алкоголя для творческого мышления. Через неделю пришли ко мне. Двое. В одинаковых, но как-то слишком аккуратных плащах. «Товарищ Белов? Поговорить надо о вашем друге Майорове». Мы говорили в моей же квартире, за кухонным столом. Они были вежливы, даже улыбались. Спросили о его увлечениях, о родственниках за границей (никого не было), о том, не говорил ли он чего… крамольного. Я отнекивался, трясся от страха. Потом один, с лицом усталого студента, вздохнул и сказал: «Аркадий Семёнович, ваш друг — предатель. Он продал врагам Родины свои разработки. Секретные. В обмен на валюту и обещание вывезти его за кордон». У меня в глазах потемнело. «Не может быть! Он патриот! Он мечтал усовершенствовать наши котельные!» «Он усовершенствовал, — холодно сказал второй, с шрамом над бровью. — Но не наши. Его чертежи уже в руках у них. А сам он… скрывается. Помогая ему, вы становитесь соучастником государственной измены». Мне стало дурно. Меня тошнило прямо там, на кухне. Они смотрели с отвращением, но терпеливо ждали. И тут… тут я совершил подвиг. Да-да, не смотрите на меня так, это был подвиг! Я вспомнил. Вспомнил, как месяца три назад Володя, возбуждённый, говорил что-то о «надёжном тайнике», о «проверенном способе передать информацию, если что». Я тогда думал, он про инженерные расчёты шутит, про бюро рационализаторских предложений. А он… он, выходит, готовился. Заранее. Предатель. Слёзы текли по моим щекам, но я выпалил: «Дача! У его тётки в Перхушково! Там старый колодец, он говорил, что в колодце… ниша есть». Они переглянулись. Усталый студент кивнул. «Вы поступили правильно, товарищ Белов. Как истинный советский гражданин». На следующий день в газете «Вечерняя Москва» появилась маленькая заметка: «При попытке задержания опасного государственного преступника В.П. Майорова, оказавшего вооружённое сопротивление, последний был нейтрализован. При себе у преступника были обнаружены материалы, компрометирующие его как агента иностранных спецслужб». Тело, говорили, не показали даже родне. Похоронили где-то на закрытом кладбище. А может, и не хоронили вовсе. Меня наградили. Тайно. Грамотой и путёвкой в санаторий «Сочи». Но я не поехал. Я стал пить. Теперь уже по-настоящему. Завод меня выгнал за прогулы. Жена ушла. Осталась одна комната в хрущёвке да Володин старый паяльник, который он мне когда-то подарил. И вот тогда начались… видения. Нет, не так. Появилась Правда. Она приходила по ночам. Сначала во снах. Я видел Володю. Он стоял у того самого колодца, не в Перхушково, а на нашей старой, заброшенной даче под Звенигородом, которую мы продали ещё в шестидесятых. И он не сопротивлялся. Он просто смотрел на меня с таким… недоумением. И ронял в колодец не микроплёнку, а свою чертёжную линейку. Потом Правда стала приходить и наяву. В образе соседки, Анны Васильевны. Она, коренная москвичка, вдруг начинала говорить со мной на украинском, каким говорила мать Володи. И спрашивала: «Аркаша, а ты уверен, что это был тот колодец? Ты ведь с детства карты плохо читаешь, всегда путал восток с западом». Или почтальон, принося пенсию, вдруг бормотал: «А может, он не про колодец говорил, а про старую дуплястую берёзу в том же лесу? Ты же сам рассказывал, как вы в детстве там записки прятали». Я сходил с ума. Это я понимал. Но Правда настаивала. Она шептала: «Ты ошибся, Аркадий. Нечаянно. Ты послал их не туда. Ты не предал друга, ты просто… ошибся. А они уже поехали, им нужно было кого-то нейтрализовать, отчитаться. Они нашли его где-то ещё, по своим каналам. А твой донос… твой донос был просто ложным следом. Никому не нужным». Эта мысль была слаще любой водки. Я цеплялся за неё. Да! Я не предатель! Я — жертва обстоятельств, плохой памяти, страха. Володю убили бы в любом случае, а я… я просто сказал не то, что нужно. Но Правда не была бы Правдой, если бы остановилась на полпути. Она эволюционировала. Через пару лет, когда Горбачёв начал свою перестройку и стали говорить гласность, Правда приобрела новый, страшный облик. Она явилась мне в библиотеке, в старом подшивном журнале «Наука и жизнь» за 1975 год. В статье об энергосбережении в коммунальном хозяйстве. И там, в разделе «рационализаторские предложения», была схема. Та самая, Володина схема повышения КПД котельной. Подписанная группой инженеров из Новосибирска. И дата публикации — за три года до его «измены». Руки у меня задрожали так, что я порвал страницу. Его идея. Его расчёты. Они были открытыми! Он не продавал никаких секретов! Он был гением-одиночкой, чьи идеи украли и присвоили другие, а когда он, наверное, начал возмущаться, писать письма, его… его просто устранили. А мой донос стал удобным предлогом. Меня использовали, как тупое орудие. Я даже не был нужным винтиком в этой машине. Я был случайной песчинкой, которую вбросили в шестерни, чтобы оправдать скрежет. После этого я окончательно ушёл в запой. Правда стала единственной моей реальностью. Она была многоликой. Иногда она была Володей, который приходил и прощал меня: «Ничего, Аркаша, я сам виноват, надо было тише быть». Иногда — тем самым чекистом с лицом студента, который смеялся: «Ну мы же тебе сказали, что он предатель. Ты и поверил. Дурак ты, Аркадий, простой советский дурак». А иногда — мной самим, молодым, испуганным, который на кухне в 1978 году не тошнил от страха, а… а улыбался. С чувством собственной важности. Потому что ко мне, простому слесарю, пришли такие люди. И обратились за помощью. И я стал важным. В девяностые всё рухнуло. Страна, завод, всё. Правда стала злой и циничной. Она шептала: «А что, если Володя и правда хотел сбежать? Но не из-за денег, а потому что задыхался здесь? Потому что его гениальность тут никому не была упала нужна? И ты, его друг, последнюю дверь ему захлопнул». Или: «А может, он и жив? Может, они его завербовали тогда, а инсценировка с смертью — часть легенды? И он сейчас где-то на Западе, пьёт кофе и с презрением вспоминает простака Аркашу?» Я уже ничего не понимаю. Где правда, а где вымысел. Был ли Володя предателем, гением, жертвой? Был ли мой донос роковой ошибкой, мелкой пакостью или… спасительным для меня поступком, который вывел меня из-под удава? Ведь если бы я молчал, они могли решить, что я — его сообщник. И меня бы… Да, наверное, меня бы тоже «нейтрализовали». Так что, выходит, я спас себе жизнь ценой его жизни? Это разумно. Это логично. Но тогда почему мне до сих пор так больно? Сейчас 2003 год. Никакого СССР уже нет. Те архивы, наверное, открыты. Можно пойти, спросить. Но я боюсь. Я боюсь окончательной Правды. Потому что каждая новая версия, которую она мне подбрасывала все эти годы, была как нож. А последняя, окончательная… может добить. Так что я сижу в своей комнате, смотрю на старый паяльник и разговариваю с вами, невидимым слушателем. Может, вас и нет. Может, и это тоже часть Правды, которая решила прикинуться молодым историком, пришедшим записать воспоминания «простого свидетеля эпохи». Конец записи.