Призрак интернационального волшебства

Лев Корчин ненавидел эту гору в первые пять минут после пробуждения. Каждое утро одно и то же. Сквозь сон — дыхание. Низкий, размеренный гул. Идёт откуда-то из чрева. Через каменные плиты пола, через ножки кровати, прямо в кости. В Москве, в их квартире на Арбате, будил звонок телефона отца. Или крики разносчиков во дворе. Здесь будила сама земля. Он открыл глаза. Темнота общежития Дворца Науки. По-старинке все звали Малахитовым Двором. Полуподвальная комната, вырубленная прямо в скале. Пахло сырым камнем. Дешёвым табаком. Махоркой. Сквозь решётку маленького окна, выходившего в траншею под открытым небом, сочился тусклый уральский рассвет. Не свет. Намёк на него. Серо-стальное марево. Напротив, на соседней койке, копошился Гриша. Зажёг керосиновую лампу. Пламя выхватило из мрака его худое, серьёзное лицо, очки в стальной оправе и раскрытую на коленях потрёпанную брошюру. «Уроки Октября» Троцкого. — Проснулся, комиссарыч? — бросил Гриша, не отрываясь от текста. Голос сухой, без эмоций. Как доклад на партсобрании. Он ненавидел это прозвище. Но терпел. Гриша был единственным, с кем можно было говорить о теории без риска быть немедленно доложенным в М.О.О.П.Б. Лев промычал что-то невнятное. Спустил ноги с койки. Холод камня — сквозь тонкие носки. На стуле висела форма. Тёмно-синяя гимнастёрка и шаровары. Почти неотличимые от армейских, если бы не маленький, едва заметный знак на груди. Стилизованное изображение горного хребта, выполненное серебряной нитью. Знак интерната. Колдовстворца. Камуфляж. Одевался — Гриша, не поднимая головы, пробормотал: — Сегодня на «Основах магического марксизма» будет разбор твоего любимого тезиса. О перманентной революции. Судя по конспекту Шаталина — разбор будет с «последовательной критикой оппортунистических извращений». Лев почувствовал, как сжались мышцы на спине. Шаталин. Преподаватель. Бывший эсер, ныне яростный сталинец. Карьерист. Его лекции были не учёбой. Идеологическими облавами. — Пусть пробует, — скрипнули зубы. Он поймал себя на том, что говорит эту фразу всё чаще. С каждым днём. С той самой весны двадцать четвёртого, когда отец привёз его сюда, на Урал. В эту «особую школу для перспективных кадров молодой советской магии». Сказал: «Учись, Лёва. Мировая революция нуждается не только в штыках, но и в особых знаниях. А здесь эти знания ещё живы». Отец тогда говорил с огнём. С той самой верой, от которой у Льва замирало сердце у радиорепродуктора, слушая речи пламенных ораторов. Теперь отец в Москве подписывал бумаги в Совете Волшебников. А здесь, в Медной горе, от мировой революции осталось лишь эхо. В цитатах из книг. В шёпоте на задних партах. В странных видениях, которые посещали его, Льва, всё чаще. И от которых не было спасения. Он потрогал указательный палец правой руки. Там, под кожей, — лёгкая, едва уловимая пульсация. След от вчерашнего эксперимента. В одиночку, по записям в старом дневнике волхва-путешественника, он попытался вызвать образ магического Лондона. Города, где, по слухам, алхимики и чародеи правили целыми кварталами. Вместо Лондона явилось что-то иное. На мгновение стена его кельи поплыла. Он увидел площадь, залитую странным, медным светом. Толпу в незнакомых одеждах, с горящими глазами. Пели песню на непонятном языке. Это длилось три удара сердца. Потом видение рассыпалось. Остался только вкус железа на языке. И глухая головная боль. И это странное чувство. Не страха. Щемящей, невыносимой надежды. Как будто он на секунду заглянул в мир, где всё могло быть иначе. Где его вера во что-то большее, чем «магия в отдельной стране», имела бы силу. «Фантом», — прошептал он про себя термин, найденный в той же тетради. Призрак нереализованной возможности. Коллективная мечта, отложившаяся в складках реальности. — Корчин! Теорик! На зарядку! Грубый голос дежурного по общежитию. Старшекурсник из Рубинового Двора. Прозванный «Комодом» за квадратную фигуру. Прервал мысли. Они вышли в коридор. Длинная, слабо освещённая галерея. Своды терялись в темноте наверху. Воздух — холодный, влажный. Стены, отполированные руками и спинами поколений, местами отливали призрачной зелёной вспышкой малахита. А между этими древними прожилками камня висели аккуратные таблички. «Курить воспрещается». «Требуется экономия электричества». «Успехи индустриализации — наша общая задача». И портрет Ленина. Всегда один. В Москве их было множество. Маркс, Энгельс, живые вожди. Здесь — только Ильич. Строгий, выцветший от сырости. Смотрел на студентов с высоты, будто напоминал о единственно верной линии. Навстречу, из женского крыла, вышла группа девушек. Среди них — Нина. Лев узнал её сразу. Даже не видя лица. По особой, лёгкой походке. Будто она не шагала по каменным плитам, а скользила над ними. Дочь «бывшей» украинской ворожеи. Репрессированной за «контрреволюционное знахарство». Её приняли в школу по личной, никому не известной протекции. Она шла, укутанная в такой же синий казённый халат. Но на её худой кисти мерцало простое серебряное кольцо с кусочком необработанного янтаря. Не казённое. Личное. Её земная, обережная магия была тихой. Но все её чувствовали. В её присутствии в общежитии не заводились тараканы. Вода в кружке никогда не протухала. Их взгляды встретились на секунду. Она кивнула. Почти незаметно. Недавно он случайно подслушал. Она в разговоре с подругой назвала директора, Железнова, не «товарищем директором». «Хазяїном». С украинским акцентом. Хозяином. Как в старых сказках. Он тогда ничего не сказал. Но этот кивок сейчас — знаком какого-то немого понимания. Она тоже видела что-то в этих стенах. Чувствовала то же дыхание Горы. Зарядка проходила в Главном зале. Громадная пещера. Где когда-то, по легендам, волхвы проводили свои круги. Сейчас здесь висели канаты, стояли брусья, а с потолка, с древних сталактитов, свисали лампочки в железных рефлекторах. Дежурный физрук, краснолицый и коротко стриженный, орал под хриплый аккомпанемент патефона: — Раз-два! Дышать глубже! Для построения нового мира нужны здоровые тела! Три-четыре! Лев механически выполнял упражнения. Чувствовал, как под каждым прыжком или наклоном гул Горы отдаётся в висках. Он смотрел на высокий, в человеческий рост, камень в центре зала. «Камень-на-сердце». Гладкий. Тёмный. Испещрённый выщерблинами от времени. Говорили, к нему прикасался сам первый Хозяин. Сейчас на него кто-то набросил гимнастический мат. После зарядки — завтрак в столовой-пещере. Серая каша, чёрный хлеб, компот из сухофруктов. Запах дезинфекции и тушёной капусты. За его столом, как всегда, собрался их немой кружок. Гриша, строчащий что-то в блокнот. Молчаливый немец Алекс, с белесыми бровями и внимательными голубыми глазами. Методично, без эмоций уничтожал порцию. И Нина. Сидела чуть поодаль. Но явно прислушивалась. — Слушай, Корчин. — Гриша отодвинул тарелку. Негромко. — Я просчитал ту твою теорию с резонансом коллективных идей. Если фантом питается верой, он должен иметь структуру. Не хаотичный образ. Некую… логику альтернативы. Ты говорил, видел знамёна? Слышал гимн? — Не гимн. Песню. — Лев ковырял кашу. — И не слышал. Ощутил её мелодию в костях. Как гудит Гора. Только сложнее. — Субъективное восприятие. — Гриша констатировал. — Нужны инструменты. Объективная фиксация. — Инструменты будут. В разговор вступила Нина. Все вздрогнули. Она говорила редко. Только по делу. Голос у неё был низкий, немного хрипловатый. Как будто от долгого молчания. — В Каменной палате есть старые приборы. Стеклянные шары, что ловят отзвуки мыслей. Их списали в утиль ещё при царе. Но они целы. Я видела, когда мы работали там по разнарядке. Алекс впервые оторвался от еды. — Это риск. Каменная палата под контролем мастера Горбунова. Он из «особистов». Доверять нельзя. — Я не говорю о доверии. — Нина пожала плечами. — Я говорю о возможности. В этот момент в столовую вошёл он. Директор. Игнат Петрович Железнов не входил — появлялся. Будто стены расступались перед ним. Невысок, коренаст. Одет в простую гимнастёрку без знаков различия и поношенные бриджи, заправленные в сапоги. Лицо — обветренное, скуластое. Глаза — серые, пронзительные. Видели всё сразу. На руках — ни одного кольца. Ни казённого, ни личного. Только на большом пальце левой руки — простой чугунный перстень-печатка. С изображением горного козла. Знак Хозяина Медной Горы. Неофициальный. Для своих. За ним, как тень, следовал невысокий, щуплый человек в форме сотрудника М.О.О.П.Б. С портфелем. Ведерников. Его глаза — маленькие, быстрые, как у грызуна — сразу принялись скользить по залу. Выискивать. Фиксировать. Тишина упала мгновенно. Даже звон ложек стих. Железнов прошёл к своему столику у каменной колонны. Не сел. Обернулся к залу. Его голос — глуховатый, без усилия заполнил пространство. — Продолжайте завтракать, товарищи. Не отвлекайтесь. У меня одно объявление. Он сделал паузу. — С завтрашнего дня вводится дополнительный практикум по «Магическому содействию геологоразведочным работам». По решению Совета Волшебников и Главного геологического управления. Наши выпускники должны уметь не только теорию, но и практику. Уметь находить руду, укреплять штреки, предчувствовать обвалы. Это — наш вклад в индустриализацию. Снова пауза. Его взгляд скользнул по лицам. На секунду остановился на Льве. Не на лице — на его руке, лежавшей на столе. Там, на указательном пальце, пульсировала невидимая для других метка. — Работа будет тяжёлой. — Железнов продолжил. — Но нужной. Школа — не изолированная башня из слоновой кости. Она — часть общего дела. Те, кто хорошо проявит себя, получат возможность участвовать в реальных проектах на Магнитке. В зале пронёсся сдержанный гул. И угроза. И предложение. Отличный шанс для карьеристов. И отличный способ для «особистов» выявить неблагонадёжных. На тяжёлой, опасной работе всегда можно списать несчастный случай. Железнов сел. Начал есть свою кашу. Ведерников, так и не присев, что-то шептал ему на ухо. Исподтишка показывал на кого-то в дальнем углу зала. Лев опустил глаза в тарелку. Сердце бешено колотилось. Не от страха. От гнева. «Магическое содействие геологоразведке». Превратить древние чары, знание о дыхании земли, в инструмент для выкачивания из неё руды. Для «магии в отдельной стране». Для отказа от мировой революции, которая требовала иных, более тонких, более опасных знаний. Он сжал кулак. Под кожей пальца метка вспыхнула горячей, почти болезненной волной. И в этот момент, глядя на каменную стену столовой, он снова увидел его. Не цельный образ. Осколок. Блеск начищенных штыков под другим, не уральским солнцем. Лицо оратора на трибуне — незнакомое, но с знакомым пламенем в глазах. И снова этот хор, этот гимн… Он моргнул. Видение исчезло. Остался сухой ком в горле. И жгучая уверенность: его дар был не блажью. Он был свидетельством. Доказательством того, что иной мир возможен. И что за этот иной мир уже надо бороться. Здесь и сейчас. Своими методами. Он встретился взглядом с Ниной. Она смотрела на него не с любопытством. С пониманием. Она тоже что-то чувствовала. Потом её взгляд перешёл на Железнова, медленно идущего к выходу. На его чугунный перстень. И в её глазах промелькнуло что-то сложное. Не ненависть. Не преданность. Глубокая, древняя осторожность. Как у зверя, прислушивающегося к шагам в лесу. Учебный день только начинался. А Гора под ними всё так же мерно дышала. Хранила в своей каменной памяти и волхвов, и приказчиков Демидовых, и красноармейцев, и теперь — их. Этих мальчишек и девчонок в синих гимнастёрках, в чьих руках и сердцах тихо тлели искры утопий, которым не суждено было сбыться. Или суждено? --- Аудитория номер семь, где проходили «Основы магического марксизма-ленинизма», была самой холодной в школе. И не из-за сквозняков — их как раз не было. Помещение глубоко в скале напоминало каменный мешок. Холод исходил от самих стен. С одной стороны — фреска, написанная прямо по скале ещё во времена первых волхвов-отшельников. Из темноты выступала фигура Духа Горы. Не человеческая, не звериная. Нечто вроде сросшихся корней и скальных пластов. С глазами-гнёздами самоцветов. С противоположной стены на эту древность смотрели строгие, напечатанные на дешёвой бумаге портреты. Маркс с копной седых волос. Энгельс с бородкой клинышком. Ленин с характерным прищуром. Между двумя мирами — почерневшая от времени доска и кафедра из некрашеного соснового дерева. Преподаватель Шаталин, человек в выцветшей тужурке, с лицом, похожим на высохшую грушу, уже стоял у доски. Перед ним лежала папка с бумагами и единственная, бережно хранимая книга в кожаном переплёте. «Материализм и эмпириокритицизм». Его глаза, маленькие и острые, обшарили входящих студентов. Будто составляли опись. — Садитесь. — Сказал без повышения голоса. Тишина воцарилась сама собой. — Сегодня мы продолжаем разбор ревизионистских течений в магической мысли. Открыли конспекты? Записывайте тему: «Критика троцкистской концепции «перманентной магической революции» как мелкобуржуазной авантюры». Лев, садившийся за парту рядом с Гришей, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не имеющий отношения к температуре в аудитории. Он медленно достал перо и чернильницу. — Волшебство, — начал Шаталин, расхаживая перед фреской, на которую он принципиально никогда не смотрел, — есть не мистический дар, а особая форма труда. Исторически развивавшаяся в условиях классового общества. Магические средства производства, как и обычные, определяют социальные отношения в среде волшебников. Капитализм породил магию индивидуальную, конкурентную, направленную на личное превосходство или обогащение. Задача советского волшебника — перестроить магию в коллективное, плановое орудие построения социализма в ОДНОЙ, отдельно взятой стране. Он ударил костяшкой пальца по доске. Подчёркивая последние слова. — Теория же «перманентной», то есть непрерывной, мировой магической революции, — его голос стал сиплым, язвительным, — игнорирует эту базовую потребность. Она предлагает распылять наши, ещё слабые, магические ресурсы на поддержку сомнительных, часто контрреволюционных выступлений за рубежом. Это — идеализм. Это — предательство интересов советского магического строительства. Лев записывал. Давил на перо так, что оно оставляло рваные, грязные кляксы. Каждое слово било прямо в него. Он не верил, что отец, старый большевик-волшебник, верил в это. Он вспоминал его слова в семнадцатом году. Когда они бежали из охваченной беспорядками Москвы на дачу под Звенигород: «Магия, Лёва, должна освободить всех. Не только русских мужиков, но и немецкого рабочего, и китайского кули. Иначе она выродится в новое дворянство». Теперь отец в Москве голосовал за резолюции, осуждающие «троцкистский уклон». — Корчин. Голос Шаталина прорезал его мысли. Лев вздрогнул. Поднял голову. Преподаватель стоял прямо перед его партой. Глядел поверх очков. — Вы, кажется, сын товарища Корчина-старшего из Совета Волшебников. Осведомлены, вероятно, о практической работе по налаживанию магического хозяйства. Как вы, с точки зрения молодого советского волшебника, оцениваете тезис о необходимости сосредоточить силы на внутренних задачах? В аудитории замерли. Гриша, не отрываясь, что-то быстро чертил в своём блокноте. Алекс сидел, вытянувшись в струнку, лицо каменное. Нина, сидевшая двумя рядами впереди, слегка повернула голову. Будто прислушивалась. Лев почувствовал, как по рукам, по спине разливается знакомое тепло. Предвестник видения. Нет. Не сейчас. Он судорожно сглотнул. Пытался взять под контроль дрожь в голосе. — Я считаю… что интернациональный долг советского волшебника… не противоречит развитию своей страны. — Выдавил из себя. — Сильная советская магия может стать маяком… и практической помощью для других. — «Маяком»? — Шаталин усмехнулся. Коротко. Беззвучно. — А не лучше ли сначала зажечь свет в собственном доме, чтобы не споткнуться впотьмах? Ваша формулировка, Корчин, расплывчата. И попахивает той самой «перманентностью». Запомните: любая энергия, в том числе магическая, требует концентрации. Распылённый луч не прогреет и не осветит ничего. Запишите это. Шаталин развернулся. Пошёл обратно к кафедре. Лев опустил глаза на тетрадь. Пальцы, сжимавшие перо, дрожали. Под кожей на указательном пальце пульсация превратилась в настойчивую, горячую боль. Он закрыл глаза на секунду. И попал в водоворот. Не изображение. Поток. Он не видел. СЛЫШАЛ и ОЩУЩАЛ. Гул тысяч голосов. Пели на незнакомом, но безумно знакомом языке. Запах дыма. Не от костра — от фабричных труб. Смешанный с ароматом свежескошенной травы. Осязание ветра, бьющего в лицо на какой-то невероятной высоте. Будто он летел над городом будущего, где стекло и сталь переплетались с живыми, ползучими растениями. И чувство. Всепоглощающее, ослепительное чувство братства. Единства цели. Такой ясной, как этот ветер. Это не была его личная мечта. Это была чужая, коллективная, мощная вера. Отложившаяся где-то в складках бытия. Фантом. — Корчин! Он открыл глаза. Шаталин и весь класс смотрели на него. Он почувствовал, как по щеке скатилась капля пота. — Вы здоровы? — спросил преподаватель без тени участия. — Да… душно. Простите. — Тогда не отвлекайтесь. Мы переходим к конкретным примерам вредительства под прикрытием лозунгов о «мировой магической помощи»… Лев больше не слышал. Сидел, стиснув зубы. Чувствовал, как фантом медленно отступает. Оставляет после себя пустоту. Такую же огромную, как и само видение. И гнев. Яростный, беспомощный гнев. Они называют это вредительством. Они хотят запереть эту силу, этот ветер с высот, в каменный мешок пятилетнего плана. Оставшуюся часть пары он провёл в оцепенении. Механически записывал за Шаталиным. Звонок, прозвучавший как избавление, заставил его вздрогнуть. Он собрал вещи, стараясь ни на кого не смотреть. Почти выбежал в коридор. — Держись. — Тихий голос Гриши на ухо. — Он тебя на карандаш взял. — Он не один. — Алекс шагал с другой стороны. Его голубые глаза беспокойно скользили по коридору. — Видел? В конце аудитории, у входа, стоял Ведерников. Слушал. Льву стало плохо. Он прислонился к прохладной каменной стене. Чувствовал, как дрожь пробивается наружу. — Надо… надо что-то делать. — Выдохнул. — Не могу я просто… Он прав, Шаталин. Энергия требует выхода. Если её запирают, она… она взрывается. Или гаснет. Моя… она не гаснет. Она болит. Нина подошла. Молча взяла его руку. Повернула ладонью вверх. Её пальцы, холодные и лёгкие, коснулись его пульсирующего пальца. Она закрыла глаза на мгновение. — Земля говорит: ты рвёшь её. — Тихо. — Не здесь. Не под нами. Где-то там. Ты тянешь нити из других слоёв. Они цепляются. Рвутся. Духу Горы это не нравится. Он хранитель. А не проводник в чужие сны. — Это не сны! — Почти крикнул Лев. Осекся. Оглянулся. — Это… возможности. Реальные. Но не случившиеся. — Значит, им не суждено было случиться. — Сухо констатировал Гриша. — Законы диалектического материализма… — Чёрт с ними, с законами! — Лев вырвал руку. — Я ЧУВСТВУЮ их! Они были так же реальны, как мы! Их вера была сильнее нашей! Почему мы должны отказываться от этого? Почему мы должны довольствоваться только… только этой кашей и этими лекциями? Замолчали. Осознавая громкость его слов. По коридору проходили другие студенты. Бросали на них любопытные взгляды. Кружок распался. Каждый сделал вид, что идёт по своим делам. Но Лев знал — разговор не окончен. Он будет продолжен. В тайне. --- Следующей парой была практика в Каменной палате. Это было другое царство. Попадая туда, студенты сдавали свои новые, советские кольца-«пробники» у входа и получали временные доступы к старым, ещё имперской или даже допетровской работы, станкам и наковальням. Воздух здесь пах не сыростью. Раскалённым металлом. Озоном. Пыльцой измельчённых самоцветов. И древней пылью. Сводчатый потолок терялся в дыму, который вытягивали наружу не вентиляторы, а сложная система естественных тяг, созданных самими волхвами. Стены были уставлены полками с камнями во всём их великолепии. Малахит с бархатными разводами. Кроваво-красные рубины в породе. Тёмный, как ночь, агат с полосами, напоминавшими письмена. Мастер Горбунов. Тот самый, на которого указывал Алекс. Человек с лицом, будто высеченным из сланца. Говорил мало. Смотрел много. Его руки, покрытые сеткой старых ожогов и шрамов, двигались с гипнотической точностью. Сегодня учились закреплять простейший «чар пробуждения» на железной болванке — будущей основе для кольца. Чар должен был реагировать на прикосновение хозяина лёгким теплом. Лев взял свою болванку. Зажал в тисках. Надо было сосредоточиться на чувстве защиты. Тепла. «Дома». И через специальное резное долото, подключённое к магическому контуру палаты, впечатать это чувство в металл. Он закрыл глаза. Пытался отогнать остатки видения. Найти внутри себя тихий, тёплый уголок. Но вместо этого накатила волна отчаяния и тоски по тому, чему не было имени. Его «дом» был не здесь, в этой горе. Он был там. В том ветре на высоте. В том хоре голосов. Металл под его пальцами дёрнулся. Зашипел. Почернел. От него потянуло не озоном. Запахом гари и… остывшего пепла. — Неудача. Голос Горбунова — над ухом. Лев вздрогнул. Мастер стоял рядом. Его каменные глаза изучали почерневшую болванку. — Мысль была нечиста. Слишком много личного. Чар не принимает. Он взял болванку. Осмотрел. — Вижу… мечту. Далекую. Она жжёт изнутри, да, Корчин? Лев не нашёлся, что ответить. Горбунов не был из М.О.О.П.Б. Но его нейтральность была страшнее открытой враждебности. — Учись разделять. — Тихо. Только для него. — Мечта — для себя. Работа — для других. Иначе сожжёшь и то, и другое. Возьми новую болванку. И попробуй думать не о том, чего нет. О том, что есть. О камне под ногами. О тепле печи. Он отошёл. Лев, с мокрыми от пота ладонями, взял новую заготовку. На этот раз он заставил себя думать только о фактуре металла. О ритме своего дыхания. О далёком, глухом гуле Горы под ногами. И это сработало. Когда он снял болванку, она отдавала в ладонь ровным, чуть заметным теплом. Как нагретый на солнце камень. Успех. Но он чувствовал себя опустошённым. Как будто предал что-то важное. В конце занятия, сдавая временное кольцо, он заметил Нину. Она задержалась у одной из дальних полок с камнями. Что-то искала. Потом её взгляд упал на него. И она едва заметно кивнула в сторону тёмного, незаметного прохода за огромным кристаллом горного хрусталя. Туда, где, по её словам, лежали списанные «стеклянные шары». Он кивнул в ответ. Сердце забилось чаще. Но теперь уже не от паники. От решимости. Да, риск. Да, опасность. Но это был шанс. Шанс понять, что с ним происходит. Шанс доказать, что он не сошёл с ума. Шанс найти единомышленников не только по несогласию, но и по действию. --- Вечером, после ужина и обязательной политической информации (где опять говорили об успехах на Магнитке и кознях троцкистско-зиновьевского блока), он, Гриша, Алекс и Нина поодиночке, разными маршрутами, начали пробираться в заброшенные, нижние ярусы школы. Там, где свет от редких лампочек был жёлтым и умирающим. А на стенах не висело лозунгов — только влажные потёки соли и причудливые наросты породы. Там, где гудел не только Дух Горы, но и что-то ещё — тихое, древнее, забытое. Лев шёл первым. Прижимался спиной к холодному камню. В кармане его гимнастёрки лежала та самая, сожжённая им болванка. Холодная, как лёд. Напоминание о неудаче. Или предостережение. Он не знал. Но он знал, что назад дороги нет. Дар, как зверь, загнанный в угол, либо загрызал хозяина, либо прорывался на волю. Он выбрал прорыв. Где-то в темноте впереди скрипнула дверь. Нина открыла им путь в старую лабораторию. Последний луч света из верхних коридоров упал на его лицо и погас. Они остались в полной, густой темноте. Нарушаемой только их дыханием и вечным, равнодушным дыханием Горы. А где-то высоко над ними, в своём кабинете, заваленном отчётами и геологическими картами, Игнат Петрович Железнов снял с пальца чугунный перстень-печатку и положил его на стол. Перстень слегка дрогнул. И на мгновение изображение козла на нём будто ожило. Повернуло голову в сторону, где внизу, в толще горы, только что погас свет. Железнов вздохнул. Поправил потёртый рукав гимнастёрки. И снова стал товарищем директором. А не Хозяином. Но в глазах его, обращённых к темноте за окном (хотя окно было лишь стилизацией, имитацией в скале), мелькнуло что-то старое, усталое и понимающее. Он знал. Он всегда знал. И теперь ему предстояло решить, что с этим знанием делать. --- Темнота в заброшенной лаборатории была не просто отсутствием света. Она была плотной, вязкой. Словно её выдохнула сама Гора за столетия забвения. Воздух пах пылью, окисленным металлом и чем-то ещё — сладковатым и острым. Как запах статики перед грозой. Лев, прижавшись спиной к шершавой стене, ждал, пока глаза привыкнут. Рядом слышалось негромкое, ровное дыхание Гриши и чуть более частое — Алекса. Нина, кажется, вообще не дышала. Растворялась в темноте. — Где твои шары-ловушки? — прошептал Гриша. Его голос был поглощён тишиной так быстро, будто его обернули в вату. — В нише за треснувшей колонной. — Так же тихо отозвалась Нина. Скрипнула ржавая петля. Узкая полоска тусклого, жёлтого света прорезала мрак. Нина зажгла походную лампу-«летучую мышь», прикрыв стекло ладонью. Свет, дрожащий и аварийный, выхватил из небытия помещение. Это была не лаборатория. Склеп для приборов. Столы, заваленные непонятными агрегатами из меди, стекла и чёрного дерева, покрытые толстым слоем пыли и паутины. На полках, сколоченных из грубых досок, стояли ряды стеклянных шаров. Некоторые — с кулак, другие — с человеческую голову. Они были пустыми и мёртвыми. Но на их поверхности, в толще стекла, застыли странные молочные разводы. Словно замутнённые воспоминания. — Эмпатические ретрансляторы. — Алекс подошёл ближе. Осторожно провёл пальцем по одному из шаров. — Читал в старом журнале «Магический вестник». Использовались для передачи сложных эмоциональных состояний на расстояние. Психоимпульсы, грубо говоря. Их забросили как «ненадёжные и субъективные». — То, что надо. — Гриша уже изучал паутину медных проводков, отходящих от основания одного из аппаратов. — Если фантом — это коллективная эмоция, вера, отпечаток, шар должен его зафиксировать. Хотя бы как искажение в эфире. Лев не слушал. Он стоял посреди этой камеры забвения. И его охватывало странное чувство дежавю. Не потому что он был здесь раньше. А потому что это место — забытое, выброшенное на свалку истории самой школой — идеально отражало его внутреннее состояние. Его дар тоже был чем-то «ненадёжным и субъективным». Чем-то, что новые хозяева жизни предпочли бы выбросить в темноту. Как эти шары. Он подошёл к самому большому шару. Стоял на отдельном постаменте. Его стекло было темнее, почти чёрным. Лев поднял руку, собираясь коснуться его. Остановился. В дрожащем свете лампы он увидел своё отражение. Бледное, искажённое кривизной стекла лицо. Глаза, широко раскрытые в темноте. И за этим отражением, в глубине, ему померещилось другое лицо. Не своё. Сухое, аскетичное. С острым интеллектуальным взглядом из-под пенсне. С знакомой, острой бородкой. Троцкий. Мысль ударила, как ток. И не мысль даже — хлынувшая волна памяти. На которую его спровоцировала сама эта темнота, эта тайна. --- Он был маленьким. Лет восьми. 1919 год. Москва пылала в огне Гражданской, но в их квартире на Арбате, в кабинете отца, было тихо и безопасно. На стене висели два портрета рядом, в одинаковых простых рамах: Ленин и Троцкий. Отец, тогда ещё не чиновник, а комиссар с волшебного фронта, показывал на них пальцем: «Видишь, Лёва? Наш двуликий Робеспьер. Один — ум, теория, воля партии. Другой — меч, огонь, душа революции. Но оба смотрят в одну сторону. Запомни это». Лица на портретах тогда казались Льву божествами. Не иконами. Живыми титанами, переделывающими мир. Ленин — сосредоточенный, немного хитрый, с пронзительным взглядом. Троцкий — пламенный, трагический. С развевающейся гривой волос и жестом оратора, застывшим навечно. А потом был митинг. Зима. Холодный белый пар изо рта. Толпа красноармейцев и рабочих на заснеженной площади. И он — на плечах у отца, закутанный в тулуп. Высокая деревянная трибуна. И он — живой. Не на портрете. Лев Давидович Троцкий. Его голос, высокий, пронзительный, метался над толпой как атакующая кавалерия, резал морозный воздух. Он говорил о мировом пожаре. О долге перед германским пролетариатом. О том, что революция не кончена, что она только начинается. Он не агитировал — он провозглашал. Он рисовал картину будущего таким ясным, таким неизбежным, что восьмилетний Лев забыл про холод, впитывая каждое слово. Это была не политика. Это было откровение. Доказательство того, что мысль, оформленная в страсть, может двигать историю. Отец внизу сжимал его лодыжки так, что было больно, и шептал сквозь стиснутые зубы: «Слышишь? Это и есть магия. Самая сильная. Магия слова, обращённая к миллионам». И ещё одно воспоминание, более позднее, уже в начале НЭПа. В их квартире появился невысокий, изящный человек с умными, грустными глазами и седеющими висками. Христиан Георгиевич Раковский. Дипломат, революционер, друг Троцкого. Он пришёл к отцу по какому-то делу Совета Волшебников. Льву, тогда уже подростку, разрешили подавать чай. Они говорили о международном положении, о сложностях с признанием СССР, о работе в Берлине и Лондоне. И Раковский, улыбаясь, спросил Льва: «А ты, молодой человек, куда себя готовишь? В дипломаты? Или в чародеи?» Отец рассмеялся: «Христиан Георгиевич сам мог бы преподавать тёмные искусства. Он в Дурмстранге учился, пока в Болгарии подпольем занимался». Раковский махнул рукой: «Скучная была школа, Игнатий. Мрачная готика. Чистая форма без духа. Всё по старым лекалам: некромантия, пирокинез, манипуляция сознанием. Полезно для дипломата, конечно. Но… бесплодно. Нашей революции нужна магия созидания, а не контроля». Он посмотрел на Льва. «Ты читал Троцкого, юноша? «Итоги и перспективы»? Вот где магия. Преображение всего человеческого материала». Тогда Лев лишь кивнул, смущённый. Теперь же, в подземной темноте, эта деталь обрела новый смысл. Раковский — маг. Ученик Дурмстранга, цитадели тёмных, прагматичных искусств. И при этом — пламенный сторонник Троцкого, идеалист, верящий в преображение. Значит, это возможно. Значит, тёмное прошлое, школа контроля и манипуляций, не помешала ему уверовать в светлую утопию. В этом был ключ. В синтезе. В вере, которая сильнее любого, самого мрачного знания. --- — Лев! Шёпот Нины вернул его в настоящее. — Что с тобой? Он моргнул. Отражение в чёрном шаре было снова только его. Но внутри всё горело. Теперь он понимал. Его дар — не болезнь, не отклонение. Он был наследником этой самой веры. Веры в преображение. Той, что двигала Троцким на трибуне. Что светилась в грустных глазах Раковского. Он был проводником нереализованных утопий. Потому что сам в них верил. Искренне, по-детски. Как тот мальчик на плечах отца. — Ничего. — Сказал он. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Давайте попробуем. Гриша, как это включается? Гриша, уже покопавшись в механизме, нашёл рычаг и маховик. С шипением и скрежетом, будто протестуя, аппарат ожил. Медные шары на его корпусе замигали тусклым оранжевым светом. От центрального, чёрного шара к меньшим потянулись бледные, молочные нити внутреннего свечения. — Принцип, кажется, прост. — Бормотал Гриша, сверяясь с едва читаемой табличкой. — Шар-приёмник фокусирует психоэмоциональный импульс оператора и транслирует его на шары-индикаторы. Сила и чистота импульса определяют яркость и цвет. Давай, Лев. Попробуй дать ему… тот самый фантом. Тот, что на лекции. Лев глубоко вдохнул. Закрыл глаза. Отсекая тёмную лабораторию, запах пыли, тревожное дыхание друзей. Он вернулся в тот момент на лекции Шаталина. К ярости. К ощущению ловушки. К щемящей тоске по другому миру. И затем — за грань этого чувства. К тому, что было за ним. К ветру с высот. К хору голосов. К братству, которого не было. Он положил ладони на холодную поверхность чёрного шара. Сначала ничего не произошло. Только стекло стало чуть менее холодным. Потом, где-то в самой глубине шара, зародилось слабое, бирюзовое свечение. Оно пульсировало в такт его сердцу. Молочные нити, связывающие шары, ожили. По ним побежали разряды того же бирюзового света. Меньшие шары начали загораться один за другим: сначала тускло, потом ярче. Но свет в них был не чистым. Он клубился. В нём плавали тёмные сгустки, будто пятна масла на воде. Его страх. Его сомнения. Его личная боль. — Концентрация есть, но много помех. — Констатировал Алекс, наблюдая за индикаторами. — Слишком много «тебя» в этом. — Отдели мечту от себя. — Вдруг тихо сказала Нина. Она стояла рядом, не касаясь аппарата. Но её лицо было напряжено. Будто она слушала далёкий шум. — Ты не тот, кто верит. Ты — окно, через которое вера смотрит. Стань пустым. Стань эхом. Стань пустым. Лев попробовал. Это было невероятно трудно — отрешиться от собственного гнева, от обиды, от всей своей биографии. Сына комиссара. Студента. Изгоя. Но он вспомнил тот детский восторг на митинге. Он не был его частью тогда. Он был сосудом, который этот восторг заполнил. Он медленно выдыхал. Представлял, как из него уходит всё личное. Остаётся лишь чистое ожидание. Ожидание того ветра. Того хора. Бирюзовый свет в чёрном шаре вспыхнул ярко, почти ослепительно. Он стал чистым, как горный ледник. Молочные нити превратились в яркие линии, и все малые шары загорелись ровным, сияющим светом. И тогда из динамика-раструба, похожего на граммофонную трубу, вырвался не звук — его призрак. Сначала — далёкий гул. Нарастающий, как шум прибоя. Потом в нём начали проступать обрывки. Медные трубы, играющие не марш — что-то ликующее и печальное одновременно. Шёпот тысяч голосов на десятках языков, сливающийся в единый напев. И сквозь это — ритм. Ритм работы. Не стука молотов. Скорее, мерного, мощного биения гигантского сердца. Ритм работающего утопического города. Это длилось, может быть, тридцать секунд. Никто не дышал. Гриша смотрел на шары с лицом учёного, увидевшего новую закономерность вселенной. Алекс замер. Его обычно непроницаемое лицо выражало потрясение. Нина смотрела не на аппарат, а на Льва. И в её глазах было нечто вроде уважения и глубокой тревоги. Свет погас так же резко, как и вспыхнул. Труба умолкла. В лаборатории воцарилась гробовая тишина. Нарушаемая лишь жалобным потрескиванием остывающих проводов. — Объективная фиксация. — Первым нарушил тишину Гриша. Его голос дрожал от возбуждения. — Это не галлюцинация. Это… энергетический паттерн невероятной сложности и чистоты. Коллективный эгрегор, как сказали бы мистики. Или… фантом. Реальный фантом. — Это было… красиво. — Тихо сказал Алекс. Отряхивал несуществующую пыль с рукава. Он, немец, привыкший к порядку и дисциплине, был сражён этой дисциплиной иного рода — дисциплиной единой мечты. Нина подошла к аппарату. Осторожно коснулась чёрного шара. Тот был теперь совершенно холодным. — Дух Горы встревожен. — Сказала она. — Ты не просто вызвал эхо, Лев. Ты просверлил дырочку в нашем слое бытия. В соседний. Пусть маленькую. Но дырочка есть. И через неё можно не только смотреть. Через неё могут… заглянуть. Её слова повисли в воздухе. Придав открытию новый, опасный оттенок. Это было не только исследование. Это было вторжение. Пусть и в инаковость. Внезапно где-то далеко, вверху, в основных коридорах, гулко хлопнула дверь. Потом ещё одна. Шаги. Не быстрые, не торопливые. Тяжёлые, мерные. Кто-то шёл. Не студент. Не дежурный. Шаги были слишком уверенными, слишком «своими» в этих лабиринтах. — Тушим свет. — Мгновенно среагировал Алекс. Нина задула лампу. Темнота нахлынула снова. Теперь ещё более враждебная, зрячая. Они замерли, прислушиваясь. Шаги приближались. Не к их двери — где-то параллельным коридором. Но они были очень близко. Лев, всё ещё стоя у аппарата, чувствовал, как по его жилам разливается не адреналин страха. Странное, холодное спокойствие. Он сделал это. Он доказал. Теперь у него было не только субъективное ощущение, но и факт. Факт существования иных возможностей. И этот факт был опаснее любой крамольной брошюры. Шаги прошли мимо и стали затихать. Но в тишине, последовавшей за ними, Лев услышал другой звук. Очень тихий, едва уловимый. Как будто где-то далеко, в самой толще горы, зазвенело стекло. Тот самый чёрный шар? Или что-то ещё? Он вспомнил перстень-печатку на руке Железнова. Изображение горного козла. Хранителя. Сторожа. «Он знает. — Подумал Лев. — Может, не что именно, но знает, что что-то происходит. И теперь он будет вынужден выбирать. Между долгом директора советской школы и долгом Хозяина, хранящего все тайны Горы, даже самые еретические». Они молча, ощупью, стали выбираться из лаборатории. Доказательство было получено. Дороги назад не было. Они вступили в игру, правил которой не знали. А ставкой в которой была не только их судьба, но и природа самой реальности, в которой они жили. И где-то наверху, в кабинете, человек с лицом, высеченным из уральского сланца, смотрел на чугунный перстень, лежащий на столе. Перстень был тёплым. --- Обратный путь из нижних ярусов занял целую вечность. Они шли порознь, как и договаривались. Использовали разные служебные ходы и полузаброшенные лестницы. Каждому звуку — скрипу двери, капле воды вдали, собственному дыханию — придавалось значение угрозы. Гриша, с его аналитическим умом, вероятно, уже вычислял вероятность их поимки. Алекс, солдат по натуре, двигался бесшумно и эффективно. Выбирал укрытия и контролировал тыл. Нина просто растворялась в темноте. Как будто каменные стены пропускали её. Жительницу подземелий. Лев шёл последним. И в нём бушевало странное, противоречивое состояние. Эйфория от успеха — они доказали! — смешивалась с ледяным предчувствием беды, которое нашептывала Нина. И сквозь это прорывалось что-то третье, новое: чувство собственности. Этот дар, этот прорыв в иные слои — был его. Его оружие. Его доказательство правоты. Не Шаталина. Не отца в его нынешней ипостаси. А того отца с митинга. Того Троцкого с трибуны. Того Раковского, видевшего магию в революции. Когда он наконец проскользнул в знакомый коридор своего общежития в Малахитовом Дворе, его обдало волной тепла и запаха. Дешёвого мыла. Варева из сушёных ягод. Махорочного дыма. Быт. Рутина. После чистого бирюзового сияния шаров и хора голосов этот мир казался плоским, выцветшим, бутафорским. В общей комнате было почти пусто — время вечерней самоподготовки. Только в углу, у печки-буржуйки, сидел на корточках какой-то паренёк из Янтарного Двора и что-то нервно чертил пальцем на запылённом полу. Лев мельком заметил его бледное, осунувшееся лицо и непослушную прядь светлых волос. Парень что-то бормотал себе под нос, а его глаза, широко раскрытые, смотрели не на рисунок, а сквозь стену, в пространство. Это был Максим. Лев знал его в лицо — того самого тихого, странного студента, про которого шёпотом говорили, что он «слышит, как растёт камень» и что его «едва не отчислили за истерику в столовой». Сейчас Максим выглядел так, будто пытался загнать в нарисованный на пыли круг какую-то невидимую, назойливую мошкару. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Максима не было любопытства или осуждения. Было что-то вроде узнавания. И ужасающей усталости. Он быстро стёр рисунок рукавом, вскочил и почти побежал к выходу, спотыкаясь о ножку табурета. Лев отмахнулся. Не до чужих странностей. Он добрался до своей койки. Скинул сапоги. Прилёг, уставившись в низкий каменный потолок. Под кожей пальца пульсация утихла, сменившись приятным, тёплым онемением. Как после хорошо выполненной работы. Он закрыл глаза. И перед ним снова поплыли картины. Не цельный фантом. Обрывки. Блеск стеклянных куполов над зеленеющими улицами. Лица людей, не знавшие страха перед завтрашним днём. Тихий, мощный гул работающей утопии. Это был не призрак прошлого. Это было эхо будущего, которое могло бы быть. Которое где-то, в другом сгибе реальности, было. И эта мысль пьянила сильнее любого самогона. Дверь скрипнула. Вернулся Гриша. Он сел на свою койку, снял очки, тщательно протёр их тряпицей. Его лицо в полумраке было невозмутимым. Но Лев знал — за этой маской кипела работа. — Данные. — Тихо начал Гриша, не глядя на него. — Требуют систематизации. Частота резонанса, спектральный анализ свечения, продолжительность… У аппарата есть потенциал для калибровки. Но нужно больше сеансов. Контролируемых. — Больше? — Лев приподнялся на локте. — После того как сегодня чуть не попались? Шаги… — Шаги прошли мимо. — Отрезал Гриша. — Значит, или не искали, или искали не там. Но теперь у нас есть инструмент. Отказываться от него — иррационально. Риск был, риск есть. Его надо минимизировать, а не бежать от него. Вернулся Алекс. Он вошёл бесшумно, но по его лицу было видно — что-то не так. Он сел на табурет, положил руки на колени, сцепив пальцы. — Немецкая педантичность. — Сказал он сухо. — Велит мне доложить. Когда я возвращался через старый рудный ход, я заметил след. На пыли. Не наш. Лев и Гриша замерли. — Чей? — спросил Лев. — Сапог. С глубоким, чётким протектором. Такого нет у студентов. И у большинства преподавателей. Такой протектор — у служащих М.О.О.П.Б. И у… директора. — Алекс сделал паузу. — След был свежий. Он шёл не за мной. Он шёл впереди. Туда, где мы были. И обратно. Тишина в комнате стала густой, как смола. Значит, их не просто не поймали. За ними наблюдали. Позволили провести эксперимент. Получили доказательства их деятельности. И ушли. Почему? — Железнов. — Прошептал Лев. — Это был он. — Возможно. — Кивнул Алекс. — Но если так, то это хуже, чем если бы это был Ведерников. Ведерников действовал бы по инструкции: задержание, допрос, исключение. Железнов… он играет в какую-то свою игру. Лев вспомнил его слова в котельной. «Начни с того, чтобы не сломать вот эту, конкретную, старую трубу». Покровительство? Или приманка? Железнов давал им достаточно верёвки. Чтобы они связали себе петлю? Или чтобы взобраться куда-то? Дверь снова открылась. Вошела Нина. Она не пошла в женское крыло, а подошла прямо к их углу. Её лицо в тусклом свете лампы было цвета пепла. — Земля дрожит. — Сказала она без предисловий. Голосом, в котором не было страха. Была огромная, всепоглощающая внимательность. Как у зверя, уловившего запах далёкого пожара. — Не физически. Её… память. Дух Горы встревожен не на шутку. То, что мы сделали — это не дырочка. Это царапина на скрижали. И через неё теперь сочится… обратное внимание. — Чьё? — спросил Гриша. В его голосе впервые прозвучала не научная жажда, а настороженность. — Того фантома. — Нина посмотрела прямо на Льва. — Ты не просто посмотрел в окно, Лев. Ты в него постучал. И оттуда… услышали. Всё имеет цену. Сила фантома — в вере, которая его породила. А вера всегда голодна. Она хочет воплотиться. Хочет миссионеров. Ты дал им знак, что здесь есть тот, кто их слышит. Льва бросило в холод. Он думал о фантоме как о прекрасном, мёртвом кристалле. Образе. Теперь Нина говорила о нём как о чём-то голодном. Об эгрегоре, который может тянуться к источнику внимания, как растение к свету. — Что это значит? — тихо спросил он. — Не знаю. — Честно ответила Нина. — Но я буду слушать. Камень под нами теперь гудит иначе. Не только своим древним гулом. В нём появился… призвук. Чужой. Алекс мрачно хмыкнул. — Прекрасно. У нас теперь есть не только Особый отдел на хвосте, но и призрачная революция из другого времени, которая, возможно, считает нас своими апостолами. Или топливом. — Это шанс. — Вдруг твёрдо сказал Лев. Он сел на кровати, сжимая простыни в кулаках. Все смотрели на него. — Если они… если оно может нас слышать, значит, возможен диалог. Не просто пассивное видение. Контакт. Мы можем… узнать. Узнать, как они строили свой мир. Что у них получилось. Что нет. — Это безумие. — Покачал головой Алекс. — Игра с непознанным. Это не революционная практика, это… — Это и есть революционная практика! — Перебил Лев. Голос зазвучал с той самой, знакомой ему по собственным видениям, убеждённостью. — Прорыв в неизвестное! Завоевание новых территорий — не географических, а исторических! Если у них есть знания, опыт построения иного общества — разве это не ценнее всей нашей «магии для Магнитки»? Они спорили ещё полчаса. Шепотом. Яростно. Гриша настаивал на осторожности и сборе данных. Алекс — на конспирации и подготовке к худшему. Нина молчала. Слушала, видимо, не только их, но и тот самый «призвук» в камне. Лев горел. Он нашёл свою цель. Не просто выжить с даром, а использовать его. Сделать мостом. Оружием познания. Молотом, чтобы разбить догмы Шаталиных и Ведерниковых. Спор прервал резкий, сухой стук в дверь. Все вздрогнули. Замолчали. В комнату, не дожидаясь ответа, вошёл дежурный по общежитию, «Комод». Его квадратное лицо было невозмутимым. — Корчин. К директору. Немедленно. Слова повисли в воздухе. Холодные и тяжёлые, как свинцовые гири. Алекс и Гриша переглянулись. Нина опустила глаза. Лев медленно встал. Натянул сапоги. Поправил гимнастёрку. Под кожей пальца — тишина. Никакой пульсации. Только лёгкая, назойливая дрожь в коленях. Он вышел в коридор. «Комод» шёл впереди, его спина была непроницаемой стеной. По дороге они снова прошли мимо печки. Максима там уже не было. Но на пыли, где он чертил, остался едва заметный, смазанный след. Узор был неразборчив. Но Льву на мгновение показалось, что это была не просто загогулина, а стилизованное изображение уха. Огромного, приложенного к полу, к самой Горе. --- Кабинет Железнова находился не в административном крыле, а в старой, ещё волхвовской части. Небольшой грот с гладкими, отполированными временем стенами, в которых прожилки малахита складывались в природные узоры, похожие на карты неизвестных земель. Здесь не было портретов вождей. Только массивный стол из лиственницы, стеллажи с папками и образцами руд, и на одной из полок — странный, дремучего вида, телеграфный аппарат с блестящим ключом. И чугунный светильник, отбрасывающий жёсткие тени. Железнов сидел за столом, разбирая кипу каких-то отчётов. На нём была та же потёртая гимнастёрка. Чугунный перстень поблёскивал на его руке. Он не посмотрел на Льва, когда тот вошёл. — Садись, Корчин. Лев сел на табурет перед столом. Чувствовал себя первоклассником, вызванным к строгому учителю. Железнов закончил делать пометку. Отложил перо. Наконец поднял на него глаза. Эти серые, пронзительные глаза видели всё. Не только его, Льва. Но и тёмную лабораторию. И горящие шары. И его товарищей, спорящих в общежитии. — Практикум по геологоразведке начинается послезавтра. — Сказал Железнов обыденным тоном, будто обсуждал расписание. — Смена будет тяжёлая. Рудник «Глубокий-2». Там сыро, неустойчиво, магия фоном давит на психику. Нужны люди с крепкими нервами и… чистыми мыслями. Любое постороннее ви́дение, любая расфокусировка внимания может привести к обвалу. Ты понял меня? Лев кивнул. Не в силах вымолвить слово. Это была не просьба. Это было приказание. — В твоей смене будут Грибков, Штерн и Полынь. — Железнов назвал фамилии Гриши, Алекса и Нины. — И ещё один. Студент Янтарного Двора. Волков Максим. Он… обладает специфическим восприятием. Может почуять пустоты в породе. Полезен. Присмотри за ним. Максим? Почему? Мысль метнулась, как испуганная птица. Это случайность? Или Железнов знает, что Максим что-то почуял? Слышал их «призвук»? — Товарищ директор, я… — Мне доложили. — Перебил его Железнов. Голос стал тише, но от этого не мягче. Твёрже, как уральский сланец. — О твоих успехах в теории. И о твоих… отвлечениях на практике. Шаталин недоволен. И это плохо. Потому что недовольство Шаталина рано или поздно становится интересом Ведерникова. А Ведерников — человек простой. Для него есть инструкции. А где инструкций нет… он проявляет инициативу. Понятно? — Понятно. — На «Глубоком-2» тебе предстоит реальная работа, Корчин. Работа для страны. Забудь на время о… воздушных замках. Сосредоточься на камне. На металле. На том, что можно пощупать. Иногда, чтобы построить высокую башню, нужно сначала крепко стоять на земле. А земля у нас тут, под ногами. Только тут. Он снова посмотрел на Льва. В этом взгляде было всё. И предупреждение. И приказ. И какая-то странная, почти отеческая усталость. «Я дал тебе шанс. — Говорил этот взгляд. — Я даже позволил тебе поиграть с огнём в подземелье. Но теперь — хватит. Теперь ты будешь делать то, что нужно мне. И школе. И стране. Или…» — Можешь идти. — Закончил Железнов вслух. Снова опуская глаза на бумаги. — И передай Волкову — чтобы завтра явился в каменную палату для получения спецоборудования. Ему выдадут глушители. Глушители. Для его «шумов». Железнов знал. Конечно, знал. Лев вышел из кабинета. Чувствовал себя не героем, открывшим тайну, а пешкой, которую только что передвинули на доске. Рудник «Глубокий-2». Изоляция. Тяжёлый физический труд. Максим, как надсмотрщик с «глушителями»? Или как такой же загнанный в угол, чуткий зверёк? Он шёл по коридору. И вдруг его настигло то самое, обещанное Ниной, обратное внимание. Не видение. Не звук. Чувство. Огромное, безличное, как само небо. Надежда. Чудовищная, всепоглощающая надежда, идущая не изнутри него, а извне. Словно луч прожектора из той самой бирюзовой дали упёрся в него, в его душу. Надежда, которая ждала от него… чего? Действий? Слова? Жертвы? Он остановился. Прислонился к холодной стене. Пытался отдышаться. Это было страшнее любого гнева Шаталина или угроз Ведерникова. Потому что это было правдой. Фантом был жив. Голоден. И теперь он знал его адрес. А где-то в глубине Горы, в своей лаборатории, мастер Горбунов вынимал из сейфа небольшой стеклянный цилиндр. Внутри него, как в ловушке, металась и струилась туманная, бирюзовая дымка — копия свечения из шара, автоматически записанная старым прибором. Он посмотрел на неё своими каменными глазами. Потом аккуратно поставил цилиндр на полку, рядом с образцами редких руд. На полке уже стояло несколько таких цилиндров, с разными оттенками «записанных снов». Он что-то записал в толстый журнал. Запер сейф. Потушил свет. В его действиях не было ни осуждения, ни одобрения. Была только регистрация. Как геолог регистрирует новое месторождение. Опасное, возможно, ядовитое. Но — существующее. --- Ночь над Медной горой была беспросветно чёрной. Без звёзд. Только ветер гудел в скалах, рассказывая древние, никому не нужные истории. А внутри, в каменных утробах, спали, ворочались, мечтали и боялись четыре сотни юных магов. И один из них, Лев Корчин, лежал с открытыми глазами. Чувствовал на себе двойной груз: Пристальный взгляд Хозяина, требующего верности земле. И тягучий, сладкий зов утопии из ниоткуда, требовавшей верности небу. Он зажмурился. Послезавтра — рудник. Камень. Металл. Реальность. Но за веками камня ему чудился иной блеск. И он знал — это только начало.