Призрак интернационального волшебства

Возвращение в Медную гору после Волховстроя было похоже на всплытие с большой глубины. Лев всё ещё чувствовал в лёгких тяжесть воды, хотя прошло уже три дня. Школа встретила их привычным полумраком, но теперь этот полумрак казался Льву не защитой, а клеткой — слишком сухой, слишком неподвижной, слишком далёкой от живого дыхания рек. Их встречали. На платформе подземной станции, куда прибыл состав, стоял не только дежурный, но и Глоба — с блокнотом и всё тем же горящим взглядом. Рядом с ним маячили двое незнакомцев в штатском, чьи глаза ощупывали группу с профессиональным интересом. — Товарищ Корчин, — Глоба шагнул вперёд, протягивая руку. Лев пожал её — ладонь сухая, тёплая. Но внутри Льва что-то ёкнуло. Вода в ней не чувствовалась. Совсем. Будто у этого человека внутри была пустыня. — С возвращением, — продолжил Глоба. — Ваш отчёт по Волховстрою уже получен и изучается. Товарищ Ведерников выражает удовлетворение. У вас есть два дня на отдых, после чего — новое совещание. — Куда на этот раз? — спросил Алекс, выходя вперёд. Глоба усмехнулся, но не ответил. Кивнул своим спутникам и ушёл. В бараке их ждала Светлана — та самая подселённая «соседка». Суетилась, предлагала чай. Лев чувствовал фальшь в каждом её движении. Вода внутри подсказывала: эта женщина не друг. Она — глаз системы, вживлённый в их быт. Вечером, когда Светлана ушла на собрание (они теперь были каждый день), группа собралась в комнате Льва. Говорили о Волхове, о новых способностях, о том, что теперь они стали ещё более ценными для системы — и ещё более подозрительными. — Нас будут использовать, пока мы полезны, — резюмировал Алекс. — А потом… — Я знаю, — ответил Лев. — Но пока мы нужны, у нас есть пространство для манёвра. — И что дальше? — спросила Нина. — Куда нас теперь? Лев покачал головой. — Не знаю. Но вода подсказывает: на юг. Туда, где много воды и где она другая. — Волга, — тихо сказал Максим. Он сидел в углу, прислушиваясь к чему-то внутри. — Я слышу её иногда. Огромную, медленную, мутную. Она течёт к морю, и в ней… много боли. Много памяти. — Волга, — повторил Лев. — Возможно. --- На следующий день их вызвал Железнов. Директор выглядел ещё более усталым, чем прежде — под глазами залегли тени, руки слегка дрожали, когда он перебирал бумаги. — Садитесь, — сказал он, не глядя. — Разговор будет долгий. Они расселись на стульях перед его столом. Железнов подождал, пока Глоба, который тоже присутствовал, устроится в углу с блокнотом, и начал: — Вы отлично поработали на Волхове. Ведерников в восторге. Комиссия из Москвы подтвердила: аномалия нейтрализована, стройка идёт по графику, производительность труда выросла на двадцать процентов. — Он сделал паузу. — Это значит, что ваш метод признан эффективным. И теперь его хотят применить в других местах. — Где именно? — спросил Лев. Железнов развернул карту. Палец упёрся в точку в низовьях Волги, почти у самого Каспийского моря. — Астрахань. Лев почувствовал, как вода внутри вздрогнула. Волга. Он знал эту реку по книгам, по легендам, по рассказам отца. Великая русская река, текущая в Каспий, несущая воду с Валдая до южных степей. И там, в её дельте, где она распадается на тысячи рукавов, скрывалось что-то древнее, тёмное, опасное. — Что там? — спросил Алекс. — Проблемы. — Железнов вздохнул. — Астрахань сейчас — ключевой узел для развития рыбной промышленности и судоремонта. Там строятся новые заводы, модернизируется порт, углубляется Волго-Каспийский канал. Но работа идёт тяжело. Техника ломается, люди болеют, рыба уходит от берегов. Местные говорят о «проклятии дельты», о древних духах, которые не хотят, чтобы люди вторгались в их владения. — И чем мы можем помочь? — спросил Гриша. — Тем же, чем и везде. Установить контакт. Договориться. Или нейтрализовать. — Железнов посмотрел на Льва. — У тебя теперь есть опыт работы с водой. С разной водой. Волга — не Днепр и не Волхов. Она старше, мудрее, хитрее. Её дельта — это лабиринт, где легко заблудиться и не вернуться. Но если вы справитесь, это будет ваш самый большой успех. — Когда выезд? — спросил Лев. — Через неделю. Время на подготовку. Ведерников хочет, чтобы вы были там к началу апреля, когда начнётся активная навигация и путины. Они вышли от Железнова под вечер. В коридоре Лев задержался, глядя на карту СССР, висевшую на стене. Волга тянулась голубой нитью через всю страну, от Валдая до Каспия. Он провёл пальцем по её течению — палец оставил влажный след. Вода откликнулась даже здесь, в сухой каменной толще горы. — Ты чувствуешь её? — спросила Нина, подходя. — Да. Она зовёт. Но в этом зове есть что-то тревожное. Не как Ненасытец, не как Владыка. Что-то… древнее. Очень древнее. — Дельта, — сказал Максим, подходя. — Я слышал о ней от Платона. Он говорил, что там, где река встречается с морем, границы между мирами стираются. Там можно встретить всё, что угодно. — И всех, — добавил Лев. --- Следующие дни прошли в подготовке. Гриша собирал материалы по Астрахани — отрывочные сведения геологов и рыбаков. Нина искала травы, которые могли бы помочь в условиях южной весны. Алекс и Котельников проверяли снаряжение, готовились к долгой дороге. Лев снова и снова возвращался к карте. Смотрел на Волгу и думал о течении. О том, как вода несёт в себе память всего, что встречает на пути. О том, что в дельте, где река теряет себя в море, эта память должна быть особенно густой, особенно тяжёлой. В один из вечеров, за день до отъезда, Лев вышел прогуляться по верхним уровням школы — тем, где были окна, выходящие наружу, на настоящий уральский пейзаж. Весна здесь только начиналась, снег таял, по склонам бежали ручьи. Лев остановился у одного такого ручья, присел, опустил руку в ледяную воду. Она отозвалась сразу — знакомым теплом, родным пульсом. — Ты слышишь меня? — прошептал он. Вода зажурчала громче. И вдруг Лев почувствовал что-то странное. Его кольцо — отцовское, дурмстрангское — нагрелось. Сильнее, чем обычно. Камень внутри пульсировал в странном ритме, не совпадающем с его сердцем. — Что это? — спросил он вслух. Кольцо не ответило. Но Лев понял: это не просто память об отце. Это связь. С кем-то ещё, кто носит такое же кольцо. И этот кто-то — на юге. Там, куда они едут. — Раковский, — прошептал Лев. Он не знал, откуда пришло это имя. Но оно пришло — как волна. И вместе с ним пришло ощущение: скоро они встретятся. Не как призраки в видениях — живые. По-настоящему. Он встал и пошёл назад, в барак. Вода в ручье провожала его тихим журчанием. Утром они грузились в знакомый грузовик. Семён уже сидел за рулём, курил. Рядом с машиной стоял Глоба — записывал что-то в блокнот, сверялся со списками. — Товарищ Корчин, — окликнул он Льва. — Последний вопрос. Вы уверены, что ваш метод сработает на Волге? Там всё иначе. — Вода везде вода, — ответил Лев, глядя ему в глаза. — Просто глубина разная. — Смотрите не утоните, — усмехнулся Глоба. Лев не ответил. Забрался в кузов, где уже сидели товарищи. Мотор зарычал, грузовик тронулся. Когда машина вырвалась на весеннюю дорогу, Лев оглянулся на Медную гору. Она стояла седая, величественная. В этот раз ему показалось, что в её очертаниях есть что-то новое — будто она улыбается им вслед. Впереди была Волга. Впереди была Астрахань. Впереди была встреча, которую он чувствовал всем своим существом. Вода внутри текла быстрее. Звала. --- Дорога на Астрахань заняла почти неделю. Сначала поездом до Царицына (который уже, правда, как несколько лет Сталинград) — через Москву, через Рязань, через бесконечные степи. Лев смотрел в окно и видел, как меняется земля. Становится более плоской, более открытой, более южной. Воздух теплел, и вместе с ним теплела вода внутри. В Царицыне они пересели на пароход. Дальше путь лежал по Волге — вниз по течению, к Каспию. Пароход был старым, дореволюционным, с облупившейся краской и тяжёлым запахом мазута. Но он плыл. Лев почти не сходил с палубы. Стоял у борта, смотрел на воду и слушал. Волга говорила с ним иначе, чем Днепр или Волхов. Она была шире, спокойнее, но в этом спокойствии чувствовалась огромная, скрытая сила. Как у великана, который дремлет. — Она тебя узнаёт, — сказал Максим, подходя. — В ней есть память о тебе. О Ненасытце, о Волхове. Ты стал частью большой воды. — Частью, — повторил Лев. — Но не всей. Волга старше. Она помнит то, чего не помнят другие. — Что именно? — Не знаю. Но чувствую: там, внизу, в дельте, что-то есть. Очень древнее. И оно ждёт. Пароход плыл мимо берегов. Люди махали с берега, пароход гудел в ответ. Жизнь текла своим чередом. На третий день пути берега стали меняться. Леса исчезли, уступив место бескрайним степям, а потом — камышам, зарослям, протокам. Волга начала дробиться на рукава, пароход лавировал между островами. — Дельта, — сказал капитан, выходя на палубу покурить. Краснощёкий, весёлый мужик в фуражке набекрень. — Скоро Астрахань. Город-сад. Только сад этот, скажу я вам, с подвохом. — С каким? — спросил Алекс. — А вы местных спросите. Они вам расскажут про духов дельты, про водяных, про то, как рыба уходит, когда её не просят. — Капитан хмыкнул. — Я человек советский, в сказки не верю. Но за двадцать лет плаванья насмотрелся. Иной раз такое мерещится в тумане, что хоть в церковь беги. Астрахань открылась неожиданно. Сначала потянуло запахом — рыбы, соли, мазута, каких-то пряностей. Потом из-за поворота показались купола — белые, золотые, удивительные среди плоской степи. Кремль. Лев читал о нём — белокаменный, построенный ещё при Иване Грозном, сторожащий устье Волги. А вокруг кремля — город. Непохожий ни на что, виденное раньше. Узкие улочки, восточные домики с плоскими крышами, минареты, мечети, и рядом — новые, советские постройки, серые, угловатые, словно пришельцы из другого мира. — Вот она, Астрахань, — сказал капитан. — Тут вам и Россия, и Азия, и всё сразу. Люди тут разные. И рыбы много. И проблем, говорят, тоже. Пароход причалил к пристани. Их встречали. На берегу стояла группа людей — трое в кожаных тужурках, двое в рабочих спецовках, один в военной форме. В стороне маячили фигуры с винтовками — охрана. — Товарищ Корчин? — шагнул вперёд самый старший, с седыми усами и цепким взглядом. — Я Смирнов, уполномоченный по рыбной промышленности Нижней Волги. Рад видеть. Нам о вас сообщили из центра. Говорят, вы специалисты по нештатным ситуациям. — Мы стараемся, — ответил Лев, пожимая протянутую руку. Их разместили в гостинице — старой, купеческой, с лепниной на потолках и скрипучими половицами. Но в номерах было чисто, окна выходили на Волгу. Лев сразу почувствовал: здесь он будет работать лучше, чем в любом школьном бараке. --- Вечером состоялось совещание в управлении рыбтреста. Кроме Смирнова, присутствовали главный инженер судоремонтного завода, парторг порта, начальник геологоразведки и несколько местных специалистов. — Ситуация такая, — начал Смирнов, разворачивая карту дельты. — Волго-Каспийский канал мы углубляем, порт реконструируем, заводы строим. А дело не идёт. Техника ломается, люди болеют, рыба уходит. Местные рыбаки говорят — дельту кто-то проклял. Мы, конечно, в проклятия не верим, но факты — упрямая вещь. — Конкретнее, — попросил Алекс. Парторг, молодой ещё, но уже с жёсткими складками у рта, взял слово: — В прошлом месяце три случая, когда мотоботы в тумане кружили сутками, хотя компас показывал правильно. Вышли — а они в пятидесяти километрах от места, куда шли. Люди потом в бреду рассказывали про огни под водой, про песни. Двоих пришлось списать по болезни — нервное истощение. — На судоремонтном заводе, — добавил инженер, — станки глохнут без причины. Электрики проверяли — всё в порядке. А стоят. Как будто кто-то силу высасывает. — Геологоразведка, — сказал начальник, пожилой, с усталыми глазами. — Бурили скважины в дельте, искали нефть. В трёх местах бур уходил в пустоту. Будто под землёй пещеры. А потом из скважин потянуло запахом… не сероводород, не газ. Чем-то сладким, тяжёлым. Трое рабочих до сих пор в больнице, кашляют. Лев слушал и чувствовал, как вода внутри реагирует на каждое слово. Дельта была живой. Очень живой. И она не хотела, чтобы в неё вторгались. — А местные что говорят? — спросил он. Смирнов переглянулся с парторгом. — Местные… по-разному. Рыбаки старые — те говорят, что в дельте живут духи. Называют их «хозяевами проток». Говорят, что раньше, до революции, им жертвы приносили — хлеб бросали, монеты. А теперь не бросают, вот они и сердятся. — А ещё, — добавил инженер тише, — поговаривают, что в Астрахани много ссыльных. Бывших оппозиционеров. Говорят, они с местными шепчутся, смуту сеют. Может, это их рук дело? — Проверяли, — отрезал парторг. — Ничего не нашли. Ссыльные сидят тихо, работают в плановых комиссиях, на публику не выходят. Сам Раковский здесь, между прочим, бывший посол, а сейчас в губплане трудится. Сидит тише воды ниже травы. Лев вздрогнул. Раковский. Здесь. В Астрахани. Вода внутри всколыхнулась, кольцо на пальце нагрелось — отцовское, дурмстрангское. Он почувствовал это сразу: где-то в этом городе, совсем рядом, был человек, носящий такое же кольцо. Тот, кого он видел в видениях. Тот, кто говорил с ним с того берега. — Товарищ Корчин? — Смирнов смотрел на него с недоумением. — Вам плохо? — Нет. — Лев взял себя в руки. — Всё в порядке. Продолжайте. Но продолжение он слушал вполуха. Мысли унеслись далеко, туда, где в старом купеческом доме, в комнате с лепниной, сидел больной, ссыльный человек и, возможно, тоже чувствовал его присутствие. Совещание закончилось поздно. Им дали карты, отчёты, списки проблемных мест. Завтра нужно было начинать работу. Но Лев не мог уснуть. Вышел из гостиницы и пошёл к Волге. Город спал, только редкие фонари освещали пустые улицы. Пахло рыбой, тиной, и ещё чем-то сладким, пряным — востоком. Волга лежала перед ним огромная, тёмная, дышащая. Лев опустил руки в воду — холодная, но для него это было как прикосновение матери. Вода сразу отозвалась, зашептала, запела. В ней смешивались голоса: Ненасытца, Владыки Волхова, и ещё — тысячи новых, незнакомых. А потом среди этого хора он услышал один голос. Человеческий. Слабый, больной, но узнаваемый. «Ты пришёл, мальчик. Я ждал. Мы уже столько раз встречались в твоих снах… Пора и наяву». Лев открыл глаза. Никого. Только вода, только ночь, только далёкие огни на том берегу. Но кольцо на пальце горело огнём. --- Ночь после разговора с Волгой Лев почти не спал. Лежал на скрипучей кровати, смотрел в потолок с лепниной и слушал. Вода говорила с ним непрерывно — шёпотом, в котором смешивались голоса всех рек, всех ручьёв, всех подземных ключей, что текли к Каспию. Но среди этого многоголосья один голос выделялся — тот самый, человеческий, слабый, но упрямый. Раковский. Лев знал это имя с детства. Отец упоминал его — с уважением, но сдержанно. "Умнейший человек, Лёва. Дипломат, революционер, ученик самого Плеханова. Но есть в нём что-то… чужое, восточное." Теперь Лев понимал, что отец имел в виду. В голосе, который он услышал в воде, была та самая смесь: утончённость и жестокость, интеллект и фанатизм, вера и цинизм. И это сочетание пугало и притягивало одновременно. Утром Лев встал разбитым, но собранным. Вода внутри успокоилась, но не затихла — ждала. Ждала момента, когда два течения встретятся. За завтраком в гостиничной столовой собралась вся группа. Пахло воблой, крутым кипятком и дешёвым чаем. За окнами уже шумел порт — грузчики таскали ящики, пароходы гудели, чайки орали. — Сегодня выезжаем в дельту, — сказал Алекс, разворачивая карту. — Смирнов дал нам катер и лоцмана. Местного старика, который эти протоки знает как свои пять пальцев. — Когда? — спросил Лев. — Через час. Катер у причала номер три. Лев кивнул, но мыслями был далеко. Ему нужно было увидеть Раковского. Хотя бы мельком. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что голос в воде не обманул. — Я подойду позже, — сказал он, вставая. — Хочу город посмотреть. Первый раз в Астрахани. Алекс посмотрел на него с подозрением, но ничего не сказал. Кивнул. Лев вышел на улицу. Город просыпался — открывались лавки, тащили телеги с рыбой, где-то играла гармонь. Пахло теперь не только рыбой, но и жареным луком, лепёшками, бараньим жиром. Азия чувствовалась во всём — в лицах прохожих, в звуках, в запахах. Он шёл по набережной, глядя на Волгу. Река была широка, спокойна, но в её глубине Лев чувствовал бурление. Сотни рукавов дельты тянулись к морю, и каждый нёс свою память, свою боль, свою тайну. — Эй, парень! — окликнули его. Лев обернулся. У стены сидел старик — сморщенный, как печёное яблоко, с трубкой в зубах. Одет бедно, но глаза живые, цепкие. — Ты ищешь что-то? — спросил старик. — Я вижу, ты ищешь. Глаза у тебя как у тех, кто ищет. — Я просто гуляю. — Не ври, — старик усмехнулся беззубым ртом. — Я пятьдесят лет на Волге рыбачу. Я людей вижу насквозь. Ты ищешь человека. Чужого здесь. Больного. Лев вздрогнул. Вода внутри всколыхнулась — старик говорил правду. — Откуда вы знаете? — Знаю. — Старик выпустил клуб дыма. — Потому что он тоже ищет. Сидит в своей конторе, смотрит в окно на реку и ждёт. Я видел его. Думает, что никто не замечает. А вода замечает. Вода всё видит. — Где он? — А зачем тебе? — старик прищурился. — Он опасный человек. Я по глазам вижу. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много. И делали слишком много. Хорошего и плохого. — Мне нужно. Старик смотрел на него. Потом кивнул куда-то в сторону города: — Губплан. Улица Советская, бывшая Большая. Третий этаж, окно на угол. Он там сидит целыми днями, бумаги перебирает. Болеет, говорят, малярией. Трясёт его. А он всё равно сидит. Упрямый. Лев кивнул и пошёл. --- Губплан оказался старым купеческим особняком, переделанным под советское учреждение. Высокие окна, лепнина, но над входом — красный флаг и вывеска с лозунгом. Лев вошёл. Пахло бумагой, махоркой и канцелярским клеем. Сновали люди с папками, стучали пишущие машинки. — Вам кого, товарищ? — окликнула его женщина за столиком у входа. — Я… — Лев замялся. — Я из московской комиссии. Мне нужно уточнить данные по планированию. Кто у вас отвечает? — Плановый отдел на третьем, — женщина махнула рукой. — Товарищ Стуков. По лестнице наверх, налево. Лев поднялся на третий этаж. Коридор длинный, с высокими потолками, вдоль стен — двери с табличками. «Отдел статистики», «Бюро экономического анализа», «Сектор планирования». Он шёл медленно, чувствуя, как кольцо пульсирует в такт шагам. У двери с табличкой «Консультант по особым поручениям» он остановился. Кольцо зажгло так, что стало больно. Лев открыл дверь. Кабинет был маленьким, заваленным бумагами. У окна, за столом, сидел человек. Худой, бледный, с запавшими глазами, одетый в поношенный пиджак. Он что-то писал, изредка поднимая голову и глядя в окно на Волгу. Лев вошёл. Человек повернулся. Это было лицо, которое Лев видел в своих видениях и до этого только один раз вживую. То же ироничное выражение, те же глубокие глаза, тот же изгиб губ. Но теперь оно было живым. Измождённым, больным, но живым. Раковский смотрел на Льва. В его взгляде не было удивления. Только лёгкое, едва заметное удовлетворение. Как будто он ждал этой встречи — и не раз, и не два. — Здравствуйте, — сказал Лев. — Здравствуй, Лев. — Голос был тихим, хриплым, но в нём чувствовалась та самая сталь, которую Лев слышал в видениях. — Мы уже столько раз беседовали в твоих снах… Приятно наконец увидеться наяву. — Вы… помните? — Помню. — Раковский усмехнулся. — Трудно забыть, когда кто-то так настойчиво вторгается в твоё сознание. Ты хорошо научился этому за последние годы. Твой дар… он вырос. Он кивнул на руку Льва, где рядом с неровным уральским кольцом сидело тяжёлое, серебряное, отцовское. Лев невольно поднял руку, и кольцо сверкнуло в луче солнца. — Оно тебя выдало, — усмехнулся Раковский. — В этом городе таких колец больше нет. Только у меня. Он медленно, с видимым усилием, поднял левую руку. На его пальце тоже было кольцо. Массивное, серебряное, с чёрным камнем. Только внутри этого камня, при тусклом свете кабинета, угадывалось едва заметное, дремлющее движение — словно крошечная змейка свернулась кольцами в самой глубине. Два кольца смотрели друг на друга. Между ними пробежала искра — невидимая, но ощутимая. — Садись. — Раковский указал на стул. — Раз уж пришёл. Дверь закрой. Не хочу, чтобы нас видели вместе. Это опасно для нас обоих. Лев закрыл дверь и сел. Раковский смотрел на него изучающе. Без враждебности, без тепла. Как смотрят на незнакомый, но давно ожидаемый экспонат. — Ты похож на отца, — сказал он наконец. — Те же глаза. Только в твоих глазах есть то, чего у него не было. Вода. И ещё… глубина. Ты видел меня раньше, Лев. Во снах, в видениях. Я чувствовал это. Ты искал встречи задолго до того, как приехал сюда. — Вы знаете? — Я многое знаю. — Раковский откинулся на спинку стула, и Лев увидел, как дрожат его руки. Малярия. — Я знаю о вашей работе на Магнитке, на Турксибе, на Днепре, на Волхове. Я знаю о ваших методах. О том, что вы не уничтожаете духов, а договариваетесь с ними. О том, что вы стали частью воды. Вода рассказывает. Она — лучший информатор. — Откуда вы знаете про Магнитку? Тогда вы ещё были заграницей или в Москве. — Вода не знает границ, Лев. — Раковский усмехнулся той самой иронией, что Лев помнил по видениям. — Она течёт везде. И я научился её слушать задолго до того, как оказался здесь. Дурмстранг дал мне это умение. А ссылка — время, чтобы его отточить. Лев молчал, переваривая. Раковский говорил с ним как с равным. — Зачем ты пришёл? — спросил Раковский прямо. — Не для того, чтобы просто посмотреть на старого ссыльного. Ты мог бы сделать это издалека. Значит, тебе что-то нужно. — Я не знаю, — честно ответил Лев. — Меня привела вода. И кольцо. — Кольцо. — Раковский погладил своё. — Да, они чувствуют друг друга. Это дурмстрангская традиция. Кольца — не просто инструменты. Они — память. Память о школе, о традиции, о тех, кто их носил. Твоё кольцо помнит твоего отца. Моё помнит… многих. В том числе и тебя, Лев. Оно чувствовало твои сны. — Вы больны. — Малярия. — Раковский кивнул. — Местная достопримечательность. Врачи говорят, что здесь мне оставаться нельзя. Просят перевести в Саратов. Но начальство не торопится. Им удобно, что я здесь, под присмотром. — Вы пишете? — Пытаюсь. Воспоминания. Но материал тяжёлый. Много боли. Много крови. — Он посмотрел на Льва. — Ты знаешь, что в молодости меня называли «рабски верным учеником Плеханова»? Я действительно верил ему безоговорочно. Потом пришёл Ленин. Потом Троцкий. Потом — всё остальное. — Вы были близки с Троцким? — Близок? — Раковский усмехнулся. — Мы были соратниками. Друзьями. Теперь он в Алма-Ате, а я здесь. И оба — враги народа. Ирония истории. Он замолчал. В этом молчании было больше, чем в любых словах. Лев чувствовал, как вода внутри откликается на боль этого человека. Не жалость — понимание. — Я должен идти, — сказал Лев, вставая. — Меня ждут в дельте. — Иди. — Раковский кивнул. — Но запомни, Лев. Дельта — это не просто вода. Это граница. Между рекой и морем, между жизнью и смертью, между явью и сном. Там легко потеряться. Не только телом — душой. Будь осторожен. — Я буду. У двери Лев обернулся. Раковский смотрел на него. В его глазах было что-то новое — не ирония, не грусть, а надежда. — Твой отец был хорошим человеком, — сказал он тихо. — Слабым, но хорошим. Он выбрал систему, чтобы защитить тебя. Не суди его строго. И спасибо за сны. Они скрашивали одиночество. — Я не сужу. — Иди. И пусть вода хранит тебя. Мы ещё встретимся. Не только во снах. --- Катер шёл медленно, лавируя между бесчисленными островами дельты. Лоцман, тот самый старик, что сидел у стены и узнал Льва, оказался дедом Макаром — сухим, жилистым, с глазами, выцветшими от солёных ветров. Он стоял у штурвала и молчал, только изредка поплёвывал за борт и покрикивал на помощника. — Тут главное — не сбиться, — сказал дед Макар, когда катер вошёл в особенно узкую протоку. — Протоки тысячи. Все похожи. Чуть зазевался — и заблудился навеки. Бывали такие. Уходили рыбачить и не возвращались. А через год находили их лодки в камышах. Пустые. — И что с ними случалось? — спросил Гриша. — Кто ж знает? — дед Макар пожал плечами. — Может, водичка забрала. Может, сами ушли. Тут место такое. Не простое. Лев стоял на носу, вглядываясь в воду. Мутная, зеленоватая, непрозрачная. Но он чувствовал её глубже, чем видел. Под катером тянулись илистые отмели, коряги, затонувшие деревья. И среди всего этого — жизнь. Мириады рыб, рачков, моллюсков. И ещё — то, что нельзя было увидеть глазами. — Они здесь, — тихо сказал Максим, подходя. Он сжимал виски, глушители работали на пределе. — Их много. Очень много. Они… не как люди. Не как рыбы. Они — само место. Каждая протока, каждый остров, каждый куст камыша — это часть их. — Хозяева проток. — Лев кивнул. — Они не злые. — Максим говорил с усилием. — Но и не добрые. Они просто есть. Как вода. Как ветер. Они не понимают, что мы — отдельные. Для них мы — часть всего. Как рыбы, как птицы, как водоросли. — И что они хотят? — Чтобы мы не мешали. Чтобы не ломали то, что веками было. А мы ломаем. Канал роем, дно углубляем, берега укрепляем. Для них это — как если бы кто-то внутри тебя начал ковыряться. Катер вышел на плёс — широкое, открытое пространство, где протока расширялась почти до озера. Вода здесь была чище, прозрачнее, и Лев увидел дно — песчаное, ровное, усеянное ракушками. — Первая точка, — сказал дед Макар, указывая на берег, где виднелись свежие сваи и кучи песка. — Тут канал углубляют. Земснаряд стоит. Земснаряд стоял — огромная, ржавая махина, похожая на доисторическое чудовище. Но он не работал. Вокруг было пусто, только чайки сидели на стрелах. — Сломалась техника, — пояснил дед Макар. — Третью неделю чинят. Мастера из города приезжали, смотрели, руками разводили. Говорят, всё в порядке, а работать не хочет. Лев спрыгнул на берег, подошёл к земснаряду. Вода здесь была тёмной, маслянистой. Опустил руку, закрыл глаза. И сразу почувствовал. В машину кто-то вошёл. Не человек — то, что было в воде. Оно проникло в металл, в проводку, в моторы. Не сломало — заворожило. Заставило замереть. — Она не сломана, — сказал Лев, открывая глаза. — Она спит. — Спит? — переспросил подошедший Алекс. — Её усыпили. Чтобы не мешала. Хозяева дельты не хотят, чтобы здесь копали. — И что делать? Лев задумался. Ненасытец хотел понимания. Владыка Волхова — союза. Здесь было иначе. Здесь не было личности — была сеть. Мириады мелких духов, связанных в единое целое. С каждым договариваться по отдельности — невозможно. — Нужно говорить со всей дельтой сразу, — сказал он. — Найти общий язык. — Как? — спросил Гриша. — Это же не сущность — это система. — Как вода. — Лев посмотрел на реку. — Вода течёт везде. Она соединяет. Если я смогу стать частью этого течения, может быть, они услышат. Он отошёл от земснаряда, спустился к самой воде, вошёл в неё по колено. Холод обжёг, но он привык. Закрыл глаза и отпустил себя. Вода приняла его сразу. Она была здесь иной, чем в реке — более густой, более тяжёлой, насыщенной солью и илом. Но она узнала его. По Ненасытцу, по Волхову, по всем рекам, что он носил в себе. Лев растворился в ней, стал частью течения, частью дельты. Он чувствовал каждую протоку, каждый рукав, каждый залив. Чувствовал рыб, птиц, зверей. Чувствовал духов — тех самых «хозяев», что сторожили эти воды. И они чувствовали его. Вначале был шок. Что-то чужое, незваное вторглось в их мир. Потом — любопытство. Кто это? Откуда? Почему пахнет другими реками, другими водами? Лев не говорил — он показывал. Показывал Ненасытца, который согласился стать частью плотины. Показывал Владыку Волхова, который принял союз. Показывал людей — своих товарищей, которые не враги, а те, кто хочет понять. Ответ пришёл не сразу. Сначала — молчание. Потом — шёпот. Множество голосов, сливающихся в один хор. «Ты чужой. Но вода в тебе — наша. Ты говоришь на языке, который мы понимаем. Чего ты хочешь?» «Не мешать вам. И чтобы вы не мешали нам. Мы не враги. Мы хотим строить, но не разрушать. Помогите нам найти путь». Долгая пауза. Хор советовался. «Мы не знаем, что такое "строить". Мы знаем только "быть". Вы меняете то, что было всегда. Это больно». «Я знаю. Но если вы поможете, изменения будут мягче. Мы будем спрашивать, прежде чем делать. Мы будем слушать». «Ты обещаешь за всех?» «За себя и своих. Других людей мы не можем контролировать. Но мы можем учить их. Показывать им, как слышать воду». Снова пауза. Потом — что-то похожее на вздох. «Хорошо. Мы попробуем. Но если вы обманете — вода заберёт вас. Всех». Лев кивнул и открыл глаза. Он стоял по колено в воде, дрожа от холода и напряжения. Товарищи смотрели на него с берега. — Получилось? — спросила Нина. — Да. Они согласились попробовать. Он вышел на берег. В тот же момент земснаряд за спиной загудел, задвигался, оживая. Из труб повалил пар, моторы заурчали. — Работает! — закричал парень-помощник. — Заработало! Дед Макар перекрестился по-старообрядчески и покосился на Льва. — Ты колдун, что ли? — спросил он без страха, скорее с любопытством. — Я просто слушаю воду. — Ну, слушатель, — дед Макар сплюнул за борт. — Дело говоришь. А то приходят тут, ковыряют, а спросить забывают. Вода — она живая. Её уважать надо. Они пошли дальше. За день обошли ещё четыре точки — места, где бурили скважины, где строили причалы, где ставили рыбозаводы. Везде Лев входил в воду, везде говорил с хозяевами. Иногда получалось быстро, иногда приходилось ждать, слушать, убеждать. Но к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, все объекты заработали. На обратном пути Лев сидел на корме, смотрел на уходящую дельту и думал о Раковском. О его словах, о его кольце, о его глазах. — Ты сегодня видел его? — тихо спросила Нина, садясь рядом. — Да. — И как? — Странно. Он… не такой, как в видениях. Более живой. Более больной. И более настоящий. Он помнил. Все наши встречи. Во снах. — О чём говорили? — О воде. О кольцах. Об отце. — Лев помолчал. — Он сказал, что отец выбрал систему, чтобы защитить меня. — Это правда? — Наверное. Я не знаю. Но теперь я понимаю его лучше. Нина взяла его за руку. Её ладонь была тёплой, сухой, земной. — Ты стал другим, Лев. Глубже. Сильнее. Но я надеюсь, ты не потеряешь себя в этой глубине. — Не потеряю. — Он посмотрел на неё. — Пока вы рядом, не потеряю. --- Катер вошёл в городскую гавань, когда уже стемнело. В порту горели огни, гудели пароходы, пахло рыбой и мазутом. Лев сошёл на берег и вдруг почувствовал — кто-то смотрит на него. Обернулся. В тени, у стены склада, стояла фигура. Худая, сгорбленная, в длинном пальто. Лев узнал бы её из тысячи. Раковский. Он стоял и смотрел на Льва. Не подходил, не звал. Просто смотрел. А потом медленно поднял левую руку, и кольцо на его пальце сверкнуло в свете фонаря. Чёрный камень блеснул — и на миг Льву показалось, что внутри камня что-то шевельнулось, приветствуя собрата. Лев поднял свою руку в ответ. Два кольца сверкнули почти одновременно. Раковский кивнул, развернулся и исчез в темноте. — Кто это? — спросил Алекс, подходя. — Друг. — Лев смотрел туда, где только что стояла фигура. — Старый друг. Они пошли в гостиницу. За спиной плескалась Волга, неся свои воды в Каспий. Впереди была работа — долгая, трудная, но теперь уже не такая страшная. Потому что вода стала союзником. И потому что в этом городе, в маленьком кабинете с лепниной, сидел человек, который понимал больше, чем говорил. И ждал следующей встречи — не только во снах.