Призрак интернационального волшебства

Утро после событий в кабинете Глобы наступило нехотя. Лев проснулся рано, но вставать не торопился. Лежал на койке, слушая, как за стеной возятся Саша и Вова, как гудит подземная река, как проходят по коридору первые дежурные. Вода внутри была спокойна, но в этом спокойствии чувствовалась настороженность — зверь замер, прислушиваясь к опасности. Максим спал дольше всех. Его комната была отдельной, маленькой — Железнов выделил её, учитывая особенности дара. Лев заглянул перед завтраком. Максим лежал бледный, с кругами под глазами, но дышал ровно. Рядом сидела Нина, держала его за руку и тихо напевала — старую уральскую колыбельную. — Как он? — тихо спросил Лев. — Спит. Силы восстанавливаются. Но это было тяжело. Он не просто показал Глобе его страхи — он сам в них заглянул. Часть тех ужасов осталась в нём. — Он справится. — Знаю. Но теперь будет другим. Глубже. И грустнее. Лев кивнул и вышел. В столовой уже завтракали Алекс, Гриша и Котельников. Сидели в углу, тихо переговаривались. Лев взял поднос, подсел. — Говорили о Глобе, — сказал Алекс, отхлебнув чай. — Он сегодня не появлялся. Ни на утренней проверке, ни в коридорах. Дежурные говорят, сидит у себя, никого не впускает. — Это плохо, — заметил Гриша. — Если бы злился — вышел бы. А если боится — сидит и ждёт. Ждёт, когда сможет ударить. — Или когда сам сломается, — добавил Котельников. — Я таких видел. Которые в себя смотрят и не узнают. Одни потом стреляются, другие — звереют. Третьи — уходят в монахи. Но Глоба не из тех, кто уйдёт. — Значит, будем ждать, — Лев отпил чай. — И готовиться. Гриша отодвинул тарелку, достал блокнот. На лице появилось знакомое выражение — сосредоточенное, отрешённое от мира. — Я тут подумал. Наш метод с Максимом — не просто разовая акция. Это можно использовать системно. Если научимся создавать такой резонанс с любым человеком... — Сможем что? — перебил Алекс. — Лепить из людей что хотим? Это уже не магия, а насилие. — Я не о том. — Гриша поправил очки. — О диагностике. Если можем заглянуть в человека, можем понять, где у него болит. А потом — лечить. Как с духами, но с людьми. — Ты предлагаешь лечить Глобу? — усмехнулся Алекс. — Я предлагаю понять, почему система производит таких, как Глоба. И может быть, найти способ это остановить. Все замолчали. Идея Гриши была неожиданной, но в ней чувствовалась та же логика, что вела их всё это время — не разрушать, а понимать и исцелять. — Это опасно. — Лев покачал головой. — Если начнём лезть в головы людям, нас объявят врагами. Даже если будем правы. — Знаю. Поэтому только думаю. Пока думаю. Котельников дожевал хлеб, вытер губы и неожиданно заговорил: — Я вот что думаю. Мы тут всё про духов, про договоры, про боль земли. А люди вокруг тоже больные. И чем дальше, тем больше. Глоба — он не сам такой стал. Его сделали. Голодом, страхом, унижением. Если можем лечить духов, может, и людей попробовать? Не магией — просто по-человечески. — Как? — спросил Алекс. — Не знаю. Разговаривать. Хлебом делиться. Улыбаться, когда страшно. Я на войне видел: иногда простая улыбка спасала больше, чем пулемёт. Лев посмотрел на Котельникова с новым уважением. В этом большом, неуклюжем человеке скрывалась глубина, о которой они даже не догадывались. — Ты прав. Но сейчас, с Глобой, улыбка не поможет. Он слишком далеко зашёл. — Значит, будем ждать. — Котельников пожал плечами. — Война учит ждать. После завтрака Лев зашёл к Максиму. Тот уже проснулся, сидел на кровати, обхватив голову руками. Нина поила его чаем. — Как ты? — спросил Лев, садясь рядом. — Странно. — Голос глухой, но в нём появилась новая твёрдость. — Я видел то, что не должен был видеть. Его детство, его страхи, его предательства. Как будто прожил его жизнь. И знаешь, что самое страшное? — Что? — Он не родился таким. Его сделали. Обстоятельства, люди, система. Если бы попал в другое время, другое место, мог бы стать кем-то другим. — Но стал тем, кем стал. — тихо сказала Нина. — Да. Но теперь он знает, что мог бы быть иным. И это знание будет его мучить. Лев молчал. Думал о том, что Максим прав. И о том, что их собственная борьба — это тоже борьба за то, чтобы не стать такими, как Глоба. — Ты сможешь работать дальше? — Смогу. — Максим поднял голову. — Теперь знаю свой дар лучше. И знаю, что его можно использовать не только для слушания, но и для отражения. Это страшно, но это нужно. — Только в крайнем случае. — твёрдо сказал Лев. — Мы не станем пытать людей даже правдой. Максим кивнул. Днём пришло письмо от Раковского. Короткое, почти телеграфное: «Лев. Я жив. Следят. Троцкий пишет книгу. Держитесь. Передайте Нине — её мать была сильной. Х.Р.» Лев передал письмо Нине. Она прочитала, на глазах выступили слёзы. — Он помнит. Он помнит её. — Он многое помнит. Это его сила и его проклятие. Вечером, когда группа собралась в гостиной, Саша и Вова попросили слова. Стояли перед всеми, вид непривычно серьёзный. — Мы хотим сказать спасибо. — начал Саша. — За то, что взяли нас. За то, что научили. — Мы знаем, что мы непростые, — добавил Вова. — Но мы стараемся. — Вы стараетесь. — Лев кивнул. — И у вас получается. — Мы хотим быть полезными. Не только на тренировках. В настоящем деле. Если что-то нужно — мы готовы. Лев посмотрел на них. На Сашу с вечным огнём в глазах, на Вову с каменной невозмутимостью. Они выросли. Стали частью течения. — Будет дело. Обязательно будет. А пока — учитесь. И слушайте старших. Саша и Вова переглянулись, кивнули. Ночью Лев сидел на крыльце, сжимая камень Севера. Вода внутри текла ровно. Где-то в школе, в своём кабинете, сидел Глоба и смотрел в стену, пытаясь забыть то, что увидел. Где-то на севере отец считал кубометры взрывчатки. Где-то в Саратове Раковский писал мемуары под надзором. А здесь, в каменной утробе Медной горы, восемь человек держали нить. Тонкую, хрупкую, но живую. --- Второй день после событий в кабинете Глобы тянулся медленно. Школа жила своей обычной жизнью: звонки, шум в столовой, топот в коридорах. Но в этой обыденности чувствовалась напряжённая пустота — будто из механизма вынули важную деталь, и он продолжал работать по инерции. Глоба не появлялся. Его кабинет на втором уровне был заперт, даже дежурные обходили его стороной. Светлана ходила с таким видом, будто проглотила что-то кислое, — не знала, что происходит, и это её бесило. Утром Лев собрал группу на полигоне. Тренировка нужна была не столько для магии, сколько чтобы занять руки и головы, отвлечься от ожидания. Саша и Вова работали с огнём и камнем, создавая всё более сложные конструкции. Нина возилась с травами — чувствовала, что скоро понадобятся. Гриша сидел в углу с блокнотом, но взгляд отсутствовал. Алекс подошёл к Льву, закурил, глядя на тренирующихся. — Он не выйдет. Я таких знаю. Либо ломаются сразу, либо уходят в глухую оборону. Глоба сейчас сидит и переоценивает жизнь. Это может длиться долго. — Или выйдет ещё злее. — Может быть. Но пока мы имеем время. Надо использовать его. — Для чего? — Для всего, на что раньше не хватало времени. Например, поговорить с людьми, которые молчали. Алекс кивнул в сторону Максима, сидевшего на скамейке у края полигона. Он почти не участвовал — Нина запретила напрягаться после резонанса. Лев подошёл к Максиму, сел рядом. Тот не обернулся, но Лев знал — чувствует его присутствие. — Как ты? — Думаю. — Голос ровный, но с новой глубиной. — О том, что я теперь умею. Это не просто слушание. Я могу видеть. Видеть то, что люди прячут. И это страшно. — Ты видел Глобу. — Я видел человека. Маленького, затравленного, который всю жизнь строил из себя большого и страшного, чтобы никто не заметил, как ему самому страшно. И знаешь, что самое ужасное? — Что? — Он не уникален. Таких тысячи. Система штампует их каждый день. Берёт обычных людей, ломает, переплавляет и выдаёт готовых Глоб. Лев молчал. Думал о том же. Как легко сломать человека. И как трудно потом собрать обратно. — Мы не можем спасти всех. — Знаю. Но если сможем спасти хотя бы некоторых... может быть, это изменит общую картину. — Может быть. После тренировки Гриша поймал Льва в коридоре. Глаза горели тем особенным огнём, который появлялся, когда он натыкался на важную идею. — Я понял. — Размахивал блокнотом. — Я понял, как работает резонанс Максима. — И как? — Это не магия в чистом виде. Это физика. Мы создали поле, которое заставляет мозг резонировать на собственной частоте страха. Обычно человек подавляет свои страхи, прячет глубоко. А поле вытаскивает их наружу, усиливает, делает невыносимыми. Максим был просто проводником. Источником частоты был сам Глоба. — То есть можем повторить? — насторожился Лев. — Можем. Но не должны. — Гриша поправил очки. — Это оружие. Страшное оружие. Если начнём применять, станем такими же, как они. — Значит, не будем применять. — Я не о том. Мы должны знать, что это существует. Чтобы защититься, если кто-то применит против нас. Лев кивнул. Знание — тоже оружие. Вечером в дверь постучали. Вошёл дежурный по этажу — тот самый парень из Рубинового Двора, что был свидетелем первой стычки Саши и Вовы. — Товарищ Корчин. — Оглядывался. — Я... это... видел Глобу. Все насторожились. — Где? — спросил Алекс. — В старом крыле, где никто не ходит. Сидел на полу, спиной к стене, смотрел в одну точку. Я окликнул — не ответил. Даже не пошевелился. Я испугался и убежал. — Он был один? — Один. И вроде целый, но... неживой какой-то. Парень ушёл. В гостиной повисла тишина. — Ломается. — Котельников сидел в углу, чистил свой лом, но взгляд был прикован к двери. — Я такое видел. На войне. Когда человек слишком долго смотрит в смерть, он сам становится мёртвым. Глоба смотрел в себя. И, видно, не понравилось. — Что теперь будет? — Не знаю. — Лев покачал головой. — Может, очухается и станет ещё злее. Может, сдаст всех, чтобы спасти себя. Может, просто исчезнет. Надо быть готовыми ко всему. Ночью Лев сидел на крыльце. Камень Севера в кармане пульсировал ровно. Рядом сел Котельников. — Ты чего? — Думаю. — Ответил Котельников. — О том, что мы все тут — как на войне. Только враг невидимый. И стреляет не пулями, а страхом. — Ты много воевал? — Достаточно. Первая мировая, потом гражданская. Видел всякого. И знаешь, что я понял? — Что? — Что люди на войне делятся на три типа. Одни становятся зверями — убивают, насилуют, им всё равно. Другие становятся трупами — ещё живые, а уже мёртвые. А третьи... третьи остаются людьми. Помогают другим, делятся последним, улыбаются, когда страшно. И знаешь, кто выживает чаще? — Кто? — Третьи. Потому что у них есть зачем жить. У зверей — только инстинкты, у трупов — только пустота. А у людей — смысл. Лев посмотрел на Котельникова. В тусклом свете фальшивой луны его лицо казалось высеченным из камня — спокойным, твёрдым, надёжным. — Ты поэтому с нами? — Поэтому. У вас есть смысл. У Нины — память о матери, у Максима — его дар, у Гриши — его наука, у Алекса — его долг, у этих двоих — желание стать лучше. И у тебя — вода. Я это чувствую. Даже без магии. Помолчали. Где-то вдалеке завыла подземная река. — Спасибо, Сергей. — Не за что. Я просто солдат. Делаю своё дело. Утром третьего дня Глоба появился. Шёл по коридору с блокнотом, но что-то в нём изменилось. Движения резче, взгляд бегающий, под глазами тени — будто не спал несколько суток. Прошёл мимо Льва, даже не взглянув, скрылся в административном крыле. — Видел? — тихо сказал Алекс, выходя из-за угла. — Как заведённый. Боится остановиться, потому что тогда снова увидит то, что мы ему показали. — Долго не продержится. — Гриша покачал головой. — Либо сломается окончательно, либо сделает какую-нибудь глупость. — Будем ждать. И готовиться. В тот же день пришло письмо от Раковского. Короткое, написанное дрожащей рукой: «Лев. Меня переводят. Куда — не знаю. Возможно, это конец. Если не будет вестей — не ищите. Спасибо за всё. Вы были моей последней надеждой. Х.Р.» Лев прочитал вслух. Нина заплакала. Алекс выругался сквозь зубы. Гриша снял очки, долго протирал. Котельников сжал кулаки так, что побелели костяшки. Максим закрыл глаза — наверное, пытался услышать Раковского в последний раз. — Что будем делать? — тихо спросил Саша. — Ничего. — Голос Льва был ровным, но внутри вода кипела. — Он прав. Мы не можем ему помочь. Остаётся только помнить. — И передавать дальше, — добавил Вова. Лев кивнул. Достал камень Севера, сжал в ладони. Той пульсировал ровно, успокаивающе. --- Четвёртый день начался с того, что Лев проснулся от странного чувства — вода внутри замерла, а потом резко всколыхнулась. Он сел на кровати, прислушиваясь. За стеной тихо, только Саша и Вова сопели. Но где-то в школе происходило что-то важное. Оделся, вышел в коридор. Там уже стоял Алекс — с сигаретой, хотя курить в помещениях запрещено. Кивнул на дверь в конце: — Глоба вышел. Час назад. Пошёл в сторону административного корпуса. Вид как после тяжёлого похмелья, но держится. — Значит, очухался. — Или делает вид. Будем наблюдать. Вернулись в гостиную. Нина уже грела чай. Гриша сидел с блокнотом, но не писал — просто смотрел в стену. Максима не было — видимо, ещё спал. Котельников возился на кухоньке, чистил свой лом. — Собрание через час. Надо обсудить, что дальше. За чаем Гриша неожиданно заговорил: — Я всё думаю о том резонансе. О том, что мы сделали с Глобой. Это было правильно? Мы имели право ломать ему психику, даже защищаясь? — Он бы сломал нас. — Алекс отрезал. — Не мы — так он. — Я не спорю. Но это не отменяет вопроса. Мы теперь знаем, как ломать людей. Знаем их страхи, боли. Это оружие. И если начнём применять... — Не начнём. — твёрдо сказал Лев. — Это было крайнее средство. Им и останется. — А если снова возникнет крайняя ситуация? — Гриша посмотрел на Льва. — Если кто-то ещё будет нас пытать, убивать наших — мы снова применим? И где тогда граница? Лев молчал. Вода внутри замерла. Гриша задал вопрос, на который у него не было ответа. — Граница там, где мы перестаём быть людьми. — тихо сказала Нина. — Если начнём пытать даже правдой, станем такими же, как они. — А если они убьют кого-то из нас, потому что мы не применили? — возразил Гриша. — Где тогда граница? В комнате повисла тяжёлая тишина. Её нарушил голос Максима, появившегося в дверях — бледный, с кругами под глазами, но твёрдый. — Я знаю. — Сказал он. — Я видел его страхи. И теперь они во мне. Я несу часть Глобы в себе. Это моя плата за то, что я его сломал. Может быть, так и должно быть? Чтобы тот, кто причиняет боль, сам её нёс? — Ты не причинял боль. — возразил Лев. — Ты защищался. — А он чувствовал боль. И теперь я чувствую её остаток. Это справедливо. Максим сел на свободный стул, Нина сразу налила ему чаю. Он взял кружку дрожащими руками, но отпил спокойно. — Я теперь слышу не только шумы мира. — продолжил он. — Я слышу людей. Их страхи, надежды, боль. Это как открыть дверь в комнату, где раньше было темно. И теперь я вижу всё. И не могу закрыть. — Это тяжело. — Алекс покачал головой. — Слишком тяжело для одного. — Я справлюсь. У меня есть вы. Вы меня держите. Лев посмотрел на него и в который раз подумал, какая это редкая вещь — настоящая связь. Нить, которая держит их всех вместе. — Мы будем держать. Всегда. После завтрака Лев пошёл к Железнову. Директор сидел в кабинете, выглядел не таким уставшим, как в прошлый раз. Даже улыбнулся. — Есть новости. Хорошие и плохие. С какой начать? — С плохих. — Глоба написал докладную на вас. На всю группу. Обвинения стандартные: превышение полномочий, неортодоксальные методы, связь с сомнительными элементами. Но теперь у него есть свидетель. — Светлана? — Она. Подтверждает, что вы встречались с Ведерниковым в нерабочее время, вели разговоры за закрытыми дверями. Лев молчал. Это было ожидаемо. — А хорошая новость? — Ведерников жив. Он не в Москве. Его перевели в Свердловск, в областное управление. Понизили, но не тронули. И он передал через верного человека вот это. Железнов протянул маленький конверт. Внутри записка: «Корчин. Я жив. Сижу в Свердловске, перебираю бумаги. Слежу за вами издалека. Глоба — мелкая сошка, не бойтесь. Но будьте осторожны. Скоро начнётся большое движение. Держитесь. В.» Лев перечитал дважды, спрятал в карман, рядом с камнем Севера. — Значит, он ещё в игре. — В игре. — кивнул Железнов. — Но теперь его роль изменилась. Он не может прикрывать, только предупреждать. — Этого достаточно. Вернувшись в общежитие, Лев застал на полигоне странную картину. Котельников сидел на камне, перед ним стояли Саша и Вова, внимательно слушая. Огромный, обычно молчаливый Сергей говорил, и они ловили каждое слово. — ...война — это не только стрелять. Это ещё и ждать. И терпеть. И не сломаться, когда вокруг всё рушится. Вы молодые, горячие. Это хорошо. Но без терпения ваш огонь и камень — просто игрушки. — А как научиться терпеть? — спросил Саша. — Жить. Ошибаться. Вставать. Снова жить. Другого способа нет. Лев подошёл ближе. Котельников увидел его, кивнул. — Учу молодёжь. Чему сам на войне научился. — Учи. — Лев сел рядом. — Я послушаю. И Котельников продолжил. Рассказывал о Первой мировой, об окопах, о том, как люди сходили с ума от постоянного обстрела. О том, как один солдат каждый день вырезал из дерева фигурки и раздавал товарищам, чтобы они не забывали, что они люди. О том, как после боя находили убитых и хоронили, даже если не знали имён. — Потому что имя — это главное. — закончил он. — Пока у человека есть имя, он жив. Забудете имя — убьёте его второй раз. Саша и Вова слушали, раскрыв рты. Даже Лев почувствовал, как вода внутри откликается на эти простые слова. Вечером, когда группа собралась в гостиной, Алекс заговорил о своём. Он редко рассказывал о прошлом, но сегодня, видимо, пришло время. — Я тоже был на войне. — Закурил. — В германскую. Молодым дураком попал в окопы под Ипром. Там, в Бельгии. Знаете, чем пахнет война? Не порохом, не кровью — страхом. Это такой запах, который въедается в кожу навсегда. — И как вы выжили? — спросил Саша. — Чудом. И ещё потому, что рядом были такие же дураки. Мы держались друг за друга. Как вы сейчас. Посмотрел на Льва. — Я тогда понял одну вещь. Война — это когда люди перестают быть людьми. Но если среди этого ада есть хоть один, кто остаётся человеком, — это спасает. Вы, Корчин, для нас такой. Вы держите нас людьми. Лев хотел ответить, но не нашёл слов. Вода внутри всколыхнулась — тепло, благодарность, боль. — Мы друг друга держим. Всех. Гриша сидел в углу и, кажется, даже не слушал — снова ушёл в свои расчёты. Но когда наступила пауза, поднял голову. — Я тут подумал. О том резонансе. Если научимся его контролировать, может быть, сможем не только ломать, но и лечить. Выводить людей из страха, показывать им, что они не одни. — Это опасно. — сказал Алекс. — Всё опасно. Но если есть шанс помочь — надо пробовать. Лев посмотрел на Гришу. В его глазах горел тот же огонь, что у всех них. Только горел по-своему — ровно, расчётливо, но не менее ярко. — Когда будешь готов — покажешь. Всем вместе решим. Ночью Лев сидел на крыльце. Камень Севера в кармане пульсировал ровно. Рядом сел Максим. — Я слышу его. — тихо сказал Максим. — Глобу. Он сейчас в кабинете, смотрит в стену. Боится заснуть, потому что во сне снова увидит то, что мы показали. — Ты жалеешь его? — Нет. Но я понимаю его. Это страшно — увидеть себя настоящего. Помолчали. Где-то в темноте завыла подземная река. — Ты сильный, Максим. Сильнее, чем думаешь. — Я просто умею слушать. И теперь — видеть. Это не сила, это ноша. — Ноша, которую мы делим. Максим кивнул. В глазах блеснула благодарность. — Знаю. Поэтому я с вами. Утром пришло известие от Ведерникова. Официальное, через Железнова: «Свердловск. Адрес: улица Карла Либкнехта, 15. Можете писать. Буду отвечать, если смогу». Лев спрятал бумажку в тайник. Нить с Ведерниковым не оборвалась. Она просто стала тоньше. --- Пятое утро началось с неожиданности. Лев проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Открыв глаза, увидел Алекса — бледного, сосредоточенного. — Вставай. — тихо сказал Алекс. — Глоба опять исчез. Но на этот раз не один. — С кем? — Лев сел, мгновенно стряхивая сон. — Со Светланой. Ушли ночью. Дежурный видел, как садились в машину. С вещами. Лев вышел в гостиную. Там уже собрались все, кроме Максима — Нина сказала, он ещё спит. Саша и Вова сидели на диване притихшие. Гриша лихорадочно перебирал бумаги. Котельников стоял у окна, глядя на фальшивое небо. — Что думаешь? — спросил Алекс, закуривая. — Два варианта. — Лев пожал плечами. — Либо поехали сдавать нас с потрохами, либо Глоба окончательно сломался и решил бежать. — Или и то, и другое. — подал голос Гриша. — Сначала сдать, потом бежать. Чтобы выслужиться. — А Светлана зачем? — спросил Саша. — Свидетель. — ответил Вова. — Чтобы подтвердить его слова. И чтобы прикрыть себе спину. В комнате повисла тишина. Лев смотрел в окно, где фальшивое небо имитировало рассвет. — Что будем делать? — спросила Нина. — Ждать. — ответил Лев. — И готовиться к худшему. Ждать пришлось недолго. К обеду в школе распространился слух, что Глоба и Светлана уехали в Свердловск, в областное управление. А к вечеру пришло письмо от Ведерникова. «Корчин. Глоба у меня. Приехал с доносом. Я его выслушал, бумаги забрал. Сказал, что разберусь. Он доволен, уехал обратно. Не знаю, сколько продержусь. Действуйте быстро и тихо. В.» Лев прочитал вслух. Все облегчённо выдохнули, но Лев поднял руку: — Рано радоваться. Ведерников рискует. Если Глоба узнает, что его бумаги не ушли наверх, он ударит снова. Нам нужно... — Нужно его убрать. — мрачно сказал Алекс. — Нет. Нужно сделать так, чтобы он сам ушёл. Добровольно. — Как? — спросил Гриша. Лев посмотрел на Максима, который только что вошёл в гостиную, опираясь на косяк. Тот кивнул — понял. Вечером Лев, Алекс, Котельников и Гриша собрались в комнате Максима. Разговор был долгим и тяжёлым. Максим сидел на кровати, обхватив голову руками. Всё ещё слаб после резонанса, но в глазах горел тот самый огонь, что появлялся в минуты предельной концентрации. — Я могу войти в его сны. — тихо сказал он. — Не так, как в прошлый раз — глубже. Показать ему не только страхи, но и выход. Если он увидит, что может стать другим, что может уйти из этой системы... — А если не захочет? — спросил Алекс. — Тогда сломается окончательно. И это будет не наша вина — его выбор. Гриша поправил очки, разложил на столе свои приборы. — Я рассчитал частоту. — сказал он. — Если Максим войдёт в резонанс с Глобой на этой волне, сможет не только показывать, но и внушать. Это опасно, но эффективно. — Внушать? — переспросил Лев. — Мы не будем им управлять. — Не управлять. — поправил Гриша. — Предлагать. Как с духами. Мы покажем ему путь, а он выберет сам. Котельников молча слушал, потом неожиданно заговорил: — Я на войне видел одного. Командир был, жёсткий, как камень. Потом в плен попал, вернулся — другим стал. Говорил, что там, в плену, понял: можно по-другому. Ушёл из армии, стал сапожником. Люди удивлялись, а он просто выбрал жить, а не убивать. — Глоба — не сапожник. — усмехнулся Алекс. — А кто знает? Может, и сапожник. Если увидит, что можно по-другому. Лев слушал их и чувствовал, как вода внутри течёт ровно, спокойно. Они не мстили, не убивали — они предлагали выбор. Это и была их настоящая сила. — Решено. — сказал он. — Сегодня ночью Максим войдёт в его сон. Мы будем рядом. Гриша кивнул и начал настраивать приборы. Котельников вышел — сказал, что покараулит у дверей. Алекс закурил, глядя в стену. Максим закрыл глаза, готовясь. Ночью, когда Глоба уснул в своём кабинете, Максим начал. Он сидел в кресле, окружённый приборами Гриши, и его лицо было спокойным, почти отрешённым. Лев стоял рядом, сжимая камень Севера. Нина держала Максима за руку, передавая ему тепло земли. Алекс и Котельников замерли у дверей. Гриша следил за приборами. Стрелки дрожали, но не зашкаливали — всё шло по плану. — Он вошёл. — прошептал Гриша. — Сейчас он там. В кабинете Глобы происходило странное. Чекист спал, уронив голову на стол, но лицо искажали гримасы — он видел сны. Сны, которые ему показывал Максим. Глоба шёл по бесконечному коридору, стены которого были сложены из его доносов. Бумаги шелестели, шептали имена тех, кого он предал. В конце коридора стояла дверь. За ней был свет. Он открыл дверь и увидел себя. Маленького, испуганного мальчика, который когда-то мечтал стать учителем, а не палачом. — Ты можешь вернуться. — сказал мальчик. — Ещё не поздно. Глоба проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, руки дрожали. Он посмотрел на свои ладони — они были чисты. Но внутри... внутри было что-то новое. Утром Глоба пришёл к Льву. Не с блокнотом, не с улыбкой — просто пришёл и сел на стул в гостиной. — Я знаю, что это были вы. — тихо сказал он. — Не спрашивайте как, но знаю. Лев молчал. Остальные замерли. — Я не буду писать доносов. — продолжил Глоба. — Не потому, что испугался. Потому что... потому что я увидел себя. И мне стало страшно не от того, что вы мне показали, а от того, что это правда. Он встал, посмотрел на Льва. — Я уезжаю. Найду другую работу. Буду... сапожником, как тот мужик из ваших разговоров. Не знаю, получится ли. Но попробую. И вышел. В комнате повисла тишина. Потом Саша выдохнул: — Не может быть. — Может. — сказал Котельников. — Я же говорил: иногда человеку нужно просто показать, что есть другой путь. Лев смотрел на дверь, за которой скрылся Глоба. Вода внутри текла ровно, спокойно. Они не победили — они спасли. Пусть одного, пусть бывшего врага, но спасли. — Это наша работа. — тихо сказал он. — Лечить. Даже тех, кто этого не просил. Вечером они сидели на полигоне — все вместе. Саша и Вова устроили настоящее представление: огонь и камень сплетались в причудливые фигуры, изображая их группу, их путь, их победы. Гриша сидел с блокнотом, но не писал — просто смотрел. Алекс курил, но теперь его лицо было спокойным. Котельников улыбался — редкость для него. Нина пела тихую песню, и Максим слушал её, закрыв глаза. Лев сжимал камень Севера. Той пульсировал ровно, успокаивающе. Где-то в Свердловске Ведерников перебирал бумаги и думал о них. Где-то на севере отец считал кубометры взрывчатки. Где-то на Принцевых островах Троцкий писал книгу. А здесь, в каменной утробе, восемь человек держали нить. И этой нити было достаточно, чтобы плыть дальше.