Призрак интернационального волшебства

Месяц после появления Крапивина пролетел как один долгий, напряжённый день. Лев просыпался затемно, шёл на полигон, тренировал Сашу и Вову, потом завтрак, занятия с основной группой, вечерние совещания, несколько часов сна — и снова рассвет. В привычном ритме появилась новая нота — холодное, невидимое присутствие, не исчезавшее ни на минуту. Крапивин не вмешивался. Он наблюдал. Появлялся на полигоне, на лекциях, в столовой. Никогда не подходил близко, не задавал вопросов. Просто стоял в стороне, сложив руки, и смотрел. Его взгляд — пустой, безэмоциональный — проникал под кожу, заставлял внутренне сжиматься даже самых стойких. — Он как мороз, — сказал однажды Алекс, закуривая на крыльце. — Не видно, не слышно, а кости ломит. — Он ждёт. — Лев покачал головой. — Ждёт, когда мы ошибёмся. — Не дождётся. — Надеюсь. Саша и Вова за этот месяц сделали огромный скачок. Научились не просто создавать огонь и камень, а управлять ими на расстоянии, не касаясь. Их совместные конструкции стали сложнее, изящнее, и главное — они научились их сохранять. На полигоне теперь можно было увидеть настоящие скульптуры из огня и камня, жившие часами, пока не рассыпались по команде. — Вы растёте, — сказал Лев однажды, глядя на их творение — огненного дракона на каменном постаменте. — Но этого мало. Настоящая проверка будет не здесь. — Где? — спросил Саша. — Там, где не будет полигона. Где будет только страх и неизвестность. Вова кивнул. Саша задумался. В середине месяца пришло письмо от Ведерникова. Короткое, но с тревогой: «Корчин. Крапивин запросил ваши личные дела. Я задержал, но ненадолго. Будьте готовы. Раковский в Барнауле, второй сердечный приступ. Жив, но состояние тяжёлое. Ваш отец на Беломорканале — работа продолжается. Держитесь. В.» Лев прочитал вслух. Нина побледнела, но сдержалась. Гриша снял очки. Максим закрыл глаза. — Он жив, — сказал Максим. — Раковский. Я слышу его. Слабо, но слышу. — Что он говорит? — спросила Нина. — Он думает о нас. О том, что мы должны продолжать. Что даже в изоляции можно оставаться свободным. Лев кивнул. Вода откликнулась. В конце месяца Крапивин наконец проявил себя. Вызвал Льва в свой кабинет — бывший кабинет Глобы, переоборудованный. Стерильно чисто, никаких лишних вещей. Только стол, стул, сейф и портрет Дзержинского на стене. — Садитесь, товарищ Корчин. — Голос ровный, как у механизма. Лев сел. Крапивин смотрел долго, изучающе. Потом открыл папку. — Я изучил ваши отчёты. Магнитка, Турксиб, Днепрострой, Волховстрой, Каспий, Амур. Впечатляющие результаты. Ваши методы нестандартны, но эффективны. Ведерников давал вам высокие оценки. — Я рад. — Однако, — Крапивин сделал паузу, — меня интересуют не только результаты. Меня интересуют методы. Вы договариваетесь с духами, с сущностями, с самой природой. Это неортодоксально. — Это работает. — Работает, — согласился Крапивин. — Но где гарантия, что завтра вы не договоритесь с врагами народа? С теми, кто против советской власти? Вода внутри всколыхнулась. Лев ждал этого вопроса. — Я договариваюсь с болью. С теми, кто страдает. Враги народа, если они настоящие враги, не страдают. Они причиняют страдания. Это разные вещи. Крапивин долго смотрел на него. Потом кивнул. — Хороший ответ. Но недостаточный. Я буду наблюдать. Идите. Лев вышел с чувством, что прошёл проверку, но не выиграл битву. Крапивин был не глуп. Он ждал. И однажды найдёт то, что ищет. Вечером группа собралась на полигоне. Саша и Вова устроили настоящее представление: огонь и камень сплетались в сложные фигуры, изображая их путь, их победы, их потери. В центре возникла фигура человека — Раковского, узнаваемого по осанке, по поднятой руке. — Это ему, — тихо сказал Саша. — Чтобы знал: мы помним. Лев смотрел на огненную фигуру, и вода внутри текла ровно. Где-то в Барнауле, в холодной комнате, лежал человек, борющийся всю жизнь. Где-то на севере отец считал кубометры взрывчатки. А здесь, в каменной утробе, восемь человек держали нить. — Мы продолжим. Ради него. Ради всех. Ночью приснился сон. Он стоял на берегу холодной реки, над которой кружил снег. На противоположном берегу стоял Раковский — старый, больной, но с прямым взглядом. — Ты держишься. Это главное. Помни: даже в самом глубоком падении можно сохранить достоинство. Я выбираю возвышаться. Ты — тоже. — Я буду. Раковский исчез. Лев остался на берегу, слушая, как вода шепчет имена. Тысячи. Миллионы. Проснулся с чувством, что получил благословение. --- Вторая неделя после разговора с Крапивиным выдалась на удивление спокойной. Новый куратор не появлялся на полигоне, не вызывал на беседы, даже в столовой его видели редко. Но это спокойствие было обманчивым — Лев чувствовал, что за ними наблюдают, что каждая тренировка, каждый разговор фиксируются невидимыми глазами. — Он как паук, — сказал Алекс, когда они сидели на крыльце. — Плетёт сеть и ждёт. — Или как мороз, — добавил Котельников. — Медленно, но верно всё замораживает. Саша и Вова тренировались с удвоенным усердием. Их огненно-каменные скульптуры становились всё сложнее, и однажды они создали целый город — с башнями, мостами, стенами. Город прожил почти час, прежде чем рассыпаться. — Это вам, — сказал Саша, показывая на руины. — Чтобы вы знали: мы можем не только разрушать. — Я знаю. Вы можете создавать. Это главное. В середине недели Гриша пришёл с новостями. Сидел в библиотеке, перерывал старые архивы и наткнулся на любопытный документ. — Смотрите, — развернул пожелтевшую газету. — «Вестник магической общественности» за 1887 год. Заметка о Чемпионате школ по зельеварению. — Что за чемпионат? — спросила Нина. — Международный турнир, проводится раз в семь лет с 1407 года. Участвуют четыре школы: Хогвартс, Колдовстворец, Махотокоро и Уагаду. В 1887 году наш студент — некий Еремей Чердынцев — представлял школу. — И как он выступил? — полюбопытствовал Саша. — Плохо. — Гриша усмехнулся. — Прибыл первым на поле битвы, но потревожил Красных Шапок, которые вырубили его в самом начале. Позор. — И что с ним стало? — Дальнейшая судьба неизвестна. Но интересно другое. В заметке сказано, что Еремей был «отмеченным ребёнком» — так в те времена называли рожденных у незатронутых, которых забирали из обычных семей и определяли в магические школы. Видимо, его нашли где-то в уральской глуши и привезли сюда. Лев задумался. «Отмеченные дети». Сколько их было за века? Сколько судеб переплелось с историей этой школы? — А после революции? — спросила Нина. — Наши студенты продолжали участвовать? — Нет. — Гриша покачал головой. — После 1917 года все международные связи оборвали. Школа стала изолированной, подчинённой государству. Никаких чемпионатов, никаких контактов с заграничными магами. Только стройки, только пятилетки, только служение системе. — Значит, мы отрезаны от всего мира, — тихо сказал Максим. — Да. И это сделано намеренно. Чтобы никакие «чуждые влияния» не проникли. Вечером Лев долго сидел на крыльце, глядя на фальшивое небо. Думал о Еремее Чердынцеве, об «отмеченных детях», о том, как много потеряно за эти годы. Школа, когда-то часть мирового магического сообщества, стала тюрьмой для своих учеников. Рядом сел Максим. — Ты думаешь о том, что мы потеряли? — спросил он. — Да. О связи с миром, о знании, о свободе. — А я думаю о том, что мы приобрели. — Максим посмотрел вдаль. — Мы научились видеть боль. И лечить её. Может быть, это важнее, чем чемпионаты. — Может быть. Но цена... — Цена всегда высока. Мы это знаем. Наутро их ждал сюрприз. В гостиной за столом сидел Крапивин. Рядом стоял Железнов — напряжённый. — Товарищ Корчин, — Крапивин встал. — Николай Михайлович Крапивин, лейтенант госбезопасности. Решил провести сегодня неформальную беседу с вашей группой. Надеюсь, вы не против. Лев кивнул, жестом приглашая остальных садиться. Саша и Вова притихли, Нина побледнела, но держалась. Гриша поправил очки. Алекс замер у двери. Котельников остался стоять у стены. — Я изучил историю вашей школы. — Крапивин обвёл взглядом присутствующих. — Интересное заведение. Основано в незапамятные времена, долгое время поддерживало связи с заграничными магическими центрами. Даже участвовало в каких-то чемпионатах. — Это было до революции, — осторожно заметил Железнов. — Разумеется. После революции всё изменилось. Школа стала советской, подчинённой задачам строительства социализма. Международные связи прерваны — и правильно. Ни к чему нам буржуазные влияния. Он перевёл взгляд на Льва. — Однако меня интересуют ваши методы, товарищ Корчин. Вы договариваетесь с духами, с сущностями, с природой. Это необычно. Где вы этому научились? — На практике. Опытным путём. — Опытным путём, — повторил Крапивин. — А ваши учителя? Кто вас учил? — Разные люди. Мастера Каменной палаты, старые волхвы, местные шаманы. — Шаманы. — Крапивин сделал пометку. — Интересно. И вы считаете, что их методы совместимы с советской идеологией? — Я считаю, что любые методы, которые помогают строить социализм, совместимы с идеологией. Крапивин взглянул на Льва с прищуром. — Хороший ответ. Но я буду проверять. Всех вас. Встал, кивнул Железнову и вышел. В гостиной повисла тишина. — Он копает. — Алекс закурил. — Копает глубоко. — Пусть копает. — Лев покачал головой. — Мы чисты. — А прошлое? — спросила Нина. — Наше прошлое? Оно чисто? Лев молчал. Прошлое не было чистым. Но они не могли его изменить. Только продолжать плыть. Ночью снова приснился сон. Он стоял в огромном зале, стены которого были увешаны старыми фотографиями. На одной — Еремей Чердынцев, молодой парень в старомодной одежде, с растерянным взглядом. Рядом с ним другие студенты — в форме Хогвартса, Махотокоро, Уагаду. — Мы были частью мира, — сказал Еремей. — А потом нас отрезали. Но вы можете восстановить связь. Не через чемпионаты, через память. Помните нас. Помните, что мы были. — Я помню. Еремей улыбнулся и исчез. Лев проснулся с чувством, что получил ещё одно имя. Ещё одну ношу. Ещё одну нить. Утром рассказал сон группе. Гриша записал имя Еремея в блокнот. Саша и Вова молча кивнули. — Мы будем помнить. — Нина обвела всех взглядом. — Всех. И они продолжили работу. --- Утро после разговора о Еремее Чердынцеве началось с неожиданного визита. Лев только вышел на крыльцо с камнем Севера, как увидел приближающуюся фигуру. Крапивин шёл по дорожке к общежитию — ровно, безэмоционально, будто механизм. — Товарищ Корчин. — Остановился в двух шагах. — Разрешите присоединиться к вашей утренней прогулке? Лев кивнул. Вода внутри всколыхнулась тревогой. — Я наблюдал за вашими учениками. — Крапивин смотрел куда-то в сторону фальшивого горизонта. — Интересные способности. Огонь и камень. Редкое сочетание. — Они стараются. — Старание — это хорошо. Но мне интересно другое. Откуда у них такая синхронность? Будто мысли читают друг друга. — Они долго тренировались вместе. И у них есть связь. — Связь, — повторил Крапивин. Повернулся, посмотрел Льву прямо в глаза. Пустота. — Вы верите в связь между людьми, товарищ Корчин? — Верю. Иначе мы бы не работали как группа. — Интересно. А я вот не верю. Люди — это винтики. Каждый сам по себе. Связи придуманы, чтобы оправдывать слабости. Лев молчал. — Идите. — Крапивин кивнул. — У вас тренировка. Я приду посмотреть. На полигоне Саша и Вова уже разминались. Увидев Крапивина, напряглись, но Лев жестом велел продолжать. Огонь и камень начали сплетаться. Крапивин стоял у края, сложив руки. Не записывал, не спрашивал — просто смотрел. Это было хуже любого допроса. Саша создал огненную арку, Вова обложил её камнем, начали наращивать конструкцию. Арка росла, становилась всё сложнее, превращаясь в подобие ворот. Когда работа была закончена, Крапивин захлопал. — Браво. — Он кивнул. — Настоящее искусство. Жаль только, что никому не нужное. — Почему не нужное? — не сдержался Саша. — Потому что завтра от ваших ворот не останется и следа. А стройки, на которых вы работаете, останутся навсегда. — Не всё измеряется стройками, — тихо сказал Вова. — В нашей стране — всё. — Крапивин отрезал и ушёл, не прощаясь. Саша сжал кулаки, огонь в его руках вспыхнул ярче. Вова положил руку ему на плечо. — Не реагируй. Он этого ждёт. — Знаю. Но как же бесит! Лев подошёл к ним. — Он прав в одном: ваши творения не вечны. Но память о них — да. И о вас — тоже. Если вы будете делать дело, а не злиться. Саша кивнул, огонь успокоился. После тренировки Льва вызвал Железнов. Директор сидел в кабинете с видом человека, только что выдержавшего бой. — Крапивин требует полный доступ к архивам. Ко всем. Включая личные дела студентов и преподавателей. — Вы дали? — Пока задерживаю. Сказал, что нужны разрешения сверху. Но долго не продержусь. — Что он ищет? — Не знаю. Но подозреваю, что ваши связи с Раковским, Ведерниковым, отцом. Всё, что можно использовать против вас. Вода внутри замерла. — Будьте осторожны, Корчин. Очень осторожны. Этот не Глоба. Этого не проймёшь ни страхом, ни жалостью. — Я понял. Вернувшись в общежитие, Лев застал странную картину. Гриша над разложенными бумагами, Максим рядом с закрытыми глазами. Нина хлопотала с чаем, Алекс и Котельников о чём-то переговаривались в углу. Саша и Вова возились со своими кольцами. — Что случилось? — Я чувствую его. — Максим открыл глаза. — Крапивина. Он сейчас в школе, в старом крыле. Роется в архивах. И он не один. — С кем? — С бумагами. С прошлым. Он ищет что-то конкретное. Что-то про «отмеченных детей». Гриша поднял голову: — «Отмеченные дети» — это те, кого забирали из обычных семей. Как Еремей Чердынцев. Если Крапивин найдёт их списки, сможет проследить, кто откуда. И у кого какие родственники. — И использовать это против нас, — закончил Алекс. — Именно. — Надо опередить его. — Лев посмотрел на Гришу. — Ты знаешь, где эти списки? — В главном архиве, в секции дореволюционных документов. Но доступ туда только у Железнова и мастера Хроник. — Значит, надо поговорить с мастером. Вечером Лев отправился в библиотеку. Мастер Хроник сидел на своём месте, но вид у него был встревоженный. — Знаю, зачем ты пришёл. — Не дожидаясь вопроса. — Крапивин уже был. Требовал списки «отмеченных детей». Я сказал, что они утеряны в годы революции. — И он поверил? — Нет. Но доказательств у него нет. Пока. Если начнёт копать глубже, найдёт. Архивы целы, просто спрятаны. — Где? Мастер Хроник помолчал, потом достал из-под стола старую карту. — Здесь. — Ткнул пальцем в точку на плане школы. — Старое хранилище, замурованное ещё при царе. Вход через Каменную палату, но о нём мало кто знает. — Я могу туда попасть? — Можешь. Но осторожно. Если Крапивин узнает, что вы там были, — всё. Лев взял карту и вернулся в общежитие. Группа ждала. — Ночью идём в старое хранилище. Надо забрать списки раньше Крапивина. — Я с тобой. — Алекс шагнул вперёд. — И я. — Котельников. — Нет. Вы остаётесь. Если нас поймают, вы будете нашей страховкой. Пойдут только Гриша и Максим. Гриша — разобраться в документах, Максим — чувствовать опасность. — А я? — спросила Нина. — Ты будешь здесь, с Сашей и Вовой. Если что-то пойдёт не так — уводи их в безопасное место. Алекс и Котельников прикроют. Возражать никто не стал. Ночью, когда школа затихла, трое теней скользнули в сторону Каменной палаты. Лев, Гриша и Максим двигались бесшумно. Вода внутри пульсировала тревожно, но Лев удерживал её. Вход в старое хранилище оказался за огромным камнем, сдвигавшимся особым заклинанием. Гриша долго возился с замком, наконец камень отъехал. Внутри темно, пахло пылью и временем. Максим закрыл глаза, прислушиваясь. — Чисто. Никого. Вошли. Хранилище небольшое, заставлено стеллажами с папками. Гриша быстро нашёл нужный раздел — «Отмеченные дети, 1850–1917». — Здесь тысячи имён. — Выдохнул он. — Как мы найдём нужное? — Не надо искать. — Лев покачал головой. — Забираем всё. Начали снимать папки с полок, укладывать в мешки. Максим стоял на стреме, слушая шумы. Вдруг напрягся. — Кто-то идёт. Лев замер. Шаги приближались. Кто-то шёл по коридору к хранилищу. — Быстро в тень. Прижались к стене, погасив свет. Шаги остановились у входа. Луч фонаря скользнул по стенам. — Кто здесь? — голос Крапивина. Лев затаил дыхание. Вода внутри замерла, делая его почти невидимым. Максим прикрыл глаза, создавая поле тишины. Крапивин постоял минуту, потом луч погас, шаги удалились. — Уходим. Выскользнули из хранилища, задвинули камень. Мешки с папками были тяжёлыми, но они несли, не останавливаясь. В общежитии ждали. Нина бросилась к Льву, обняла. Алекс хлопнул по плечу. Котельников кивнул. — Всё? — спросил Саша. — Всё. Теперь эти списки в безопасности. — Что будем с ними делать? — спросил Гриша. — Хранить. И помнить. Как и всё остальное. Ночью Лев долго сидел над папками, перебирая имена. Тысячи судеб, тысячи «отмеченных детей», забранных из обычной жизни и сделанных магами. Многие уже умерли, многие пропали без вести. Но имена остались. Думал о Еремее Чердынцеве, неудачно выступившем на чемпионате. О других, чьи судьбы сложились иначе. О том, что история школы — это история тысяч людей, каждый из которых нёс свою боль. Утром пришло письмо от Ведерникова. Короткое, как выстрел: «Корчин. Раковский в Барнауле. Состояние тяжёлое, но жив. Крапивин запросил ваше дело из центра. Я задержал, но ненадолго. Держитесь. В.» Лев спрятал письмо. Вода текла ровно. Они сделали шаг. Оставалось делать следующие. На полигоне Саша и Вова снова тренировались. Их огненно-каменные скульптуры становились всё сложнее, и сегодня они создали целый храм — с колоннами, куполом, даже с фигурами внутри. — Это память, — сказал Саша, когда храм рассыпался. — О тех, кого мы спасаем. — И о тех, кого не смогли, — добавил Вова. Лев кивнул. Достал камень Севера, сжал. Тот пульсировал ровно. Где-то в Барнауле умирал Раковский. Где-то на севере отец считал кубометры взрывчатки. А здесь, в каменной утробе, восемь человек держали нить. --- Три дня после выноса архивов прошли в напряжённом ожидании. Крапивин не появлялся, но его присутствие чувствовалось во всём — в том, как дежурные отводили глаза, как Светлана шарахалась от группы, как воздух в школе стал плотнее. Лев почти не спал. Сидел на крыльце с камнем Севера, слушал подземную реку и думал. О Раковском, умирающем в Барнауле. О Троцком, на Принцевых островах пишущем книгу, доказывающем, что даже в изоляции можно оставаться свободным. Об отце, считающем кубометры взрывчатки на Беломорканале. О Нине, чья мать была расстреляна, а она сама несла эту боль всю жизнь. О Глобе, выбравшем другой путь. О Крапивине, в котором не было ничего, кроме пустоты. Вода текла ровно, но в этом течении чувствовалась новая глубина — та, что появляется, когда понимаешь: жизнь — это не борьба, не победа, а просто течение. И твоя задача — не выиграть, а плыть. Утром четвёртого дня пришло письмо от Ведерникова. Длиннее обычного. Вода замерла, прежде чем он развернул бумагу. «Корчин. Раковский при смерти. Врачи говорят, после второго сердечного приступа он не протянет долго. Он в Барнауле, в ссылке, без связи, без надежды. Но он продолжает писать. Передал через верного человека несколько строк для тебя: "Лев. Я умираю. Но смерть — не поражение. Я видел, как умирали великие дела и великие люди. История не прощает слабости, но она помнит тех, кто оставался верен себе. Ты — верен. Это главное. Я не знаю, что будет с тобой, с вами, с этой страной. Но знаю: течение не остановить. Плыви. Х.Р." Я не знаю, дойдёт ли это письмо. Но я должен был передать. Держитесь. В.» Лев перечитал трижды. Вода всколыхнулась, но он удержал её. Рядом стояла Нина, читала через плечо, по щекам текли слёзы. — Он умирает. — Да. Но он не сдался. Это главное. Лев собрал группу в гостиной. Прочитал письмо вслух. Саша и Вова сидели тихо. Гриша снял очки. Алекс закурил. Котельников сжал кулаки. Максим слушал шумы. — Мы должны что-то сделать, — сказал Саша. — Мы ничего не можем. — Лев покачал головой. — Кроме одного: помнить. И передавать дальше. Имя Раковского, его слова, его веру. — А если нас тоже уберут? — спросил Вова. — Тогда вы будете помнить нас. И так будет всегда. Пока есть хоть один, кто помнит, — дело живёт. Ночью приснился сон. Он стоял на берегу огромной реки, всеобъемлющей. Вода тёмная, но в ней отражались звёзды. На противоположном берегу стояли двое. Троцкий и Раковский. Троцкий таким, каким Лев видел его на старых фотографиях — в пенсне, с острой бородкой, с горящими глазами. Раковский — больным, измождённым, но с прямой спиной. — Вы здесь. — Мы всегда здесь. — Троцкий кивнул. — В воде, в памяти, в тех, кто помнит. Ты думаешь, что мы умираем? Мы не умираем. Мы становимся частью течения. — А вы? — Лев посмотрел на Раковского. — Я устал. — Тот улыбнулся. — Но я не жалею. Сорок три года сознательной жизни я был революционером. Если бы мне суждено было начать всё сначала, я бы выбрал тот же путь. Может быть, избежал бы некоторых ошибок, но главное — остался бы верен себе. — Что мне делать? — Плыть, — ответили они в один голос. — Течение не остановить. Лев проснулся в холодном поту. За стеной слышались голоса Саши и Вовы — уже встали, спорили о чём-то. Жизнь продолжалась. Утром на полигоне Саша и Вова создали нечто невероятное. Огонь и камень сплелись в огромную фигуру — человека, стоящего на берегу и смотрящего вдаль. Такая живая, такая настоящая, что Лев на миг забыл дышать. — Это они, — тихо сказал Саша. — Троцкий и Раковский. Вместе. — Они не вместе. — Вова покачал головой. — Они по разные стороны реки. Но смотрят в одну сторону. — В будущее. Фигура простояла почти час, пока Саша и Вова не устали её поддерживать. Когда рассыпалась, на полигоне повисла тишина. — Мы запомним. — Саша посмотрел на Льва. — Всех. — И передадим дальше, — добавил Вова. Лев кивнул. Вода текла ровно. Он достал камень Севера, сжал. Тот пульсировал в такт его сердцу. Вечером пришла весточка от Железнова. Директор вызвал Льва: — Крапивин уезжает в Москву. На неделю. Что-то там случилось в центре. Выдохните пока. — Это не надолго. — Знаю. Но неделя — это время. Используйте его. Лев вернулся в общежитие. Группа ждала. — У нас есть неделя. Надо успеть сделать то, что нельзя будет сделать при Крапивине. — Что именно? — спросил Алекс. — Проверить списки «отмеченных детей». Найти тех, кто ещё жив. Предупредить их. И передать им слова Раковского. Работа закипела. Гриша погрузился в архивы, Максим слушал шумы, пытаясь найти тех, кто ещё держится. Нина писала письма, которые потом передадут через доверенных людей. Саша и Вова тренировались с удвоенной силой, готовясь к возможным новым миссиям. Алекс и Котельников планировали маршруты и явки. На третий день Гриша нашёл первого. Инженер Семён Борисович Львов, 1888 года рождения, «отмеченный ребёнок» из-под Перми. Жил в Свердловске, работал на заводе. В его деле пометка: «Под подозрением в связях с оппозицией». — Ему грозит арест. — Гриша поднял глаза. — Если мы не предупредим. — Кто поедет? — спросил Алекс. — Я. — Саша шагнул вперёд. — И Вова. Мы уже ездили, знаем, как. — Рискованно. — Мы справимся. — Вова покачал головой. — Мы уже не те, что были. Лев посмотрел на них. В их глазах горел тот же огонь, что когда-то в нём самом. Огонь, который не даёт остановиться. — Хорошо. Но будьте осторожны. Если что-то пойдёт не так — уходите. Люди из списка не стоят ваших жизней. — Стоят. — Саша ответил твёрдо. — Они такие же, как мы. Уехали на следующее утро. Лев провожал их на станции, смотрел, как поезд уносит их в сторону Свердловска. Рядом стояла Нина, молча сжимая его руку. — Они справятся. — Знаю. Но всё равно страшно. — Это нормально. Ты — их учитель. Ты должен бояться за них. Лев кивнул, и они пошли назад. Два дня прошли в ожидании. Лев почти не спал, тренировал оставшихся, но мысли были далеко. На третий день пришла телеграмма: «Всё в порядке. Возвращаемся». Лев выдохнул. Вода успокоилась. Вечером Саша и Вова ввалились в гостиную — уставшие, грязные, но счастливые. — Всё сделали. — Саша отрапортовал. — Львов предупреждён. Уехал к родственникам в деревню. Сказал, что будет сидеть тихо. — Он просил передать спасибо. — Вова кивнул. — И сказал, что если выживет — найдёт нас после всего. — Не надо его искать. — Лев покачал головой. — Пусть живёт. Это и есть лучший долг. Ночью Лев сидел на крыльце. Камень Севера пульсировал ровно. Рядом сел Максим. — Я слышу их. — Тихий голос. — Тех, кого мы спасли. Они живут. Они дышат. Они помнят. — Это главное. — А ты? Ты помнишь себя? Каким ты был до всего этого? Лев задумался. Вода текла, и в этом течении было всё: детство, отец, школа, первые видения, боль, потери, встречи. — Я помню. Но я уже не тот. Я стал глубже. И, наверное, грустнее. — Это цена. — Максим кивнул. — Мы все её платим. Где-то в Барнауле умирал Раковский. Где-то на Принцевых островах Троцкий писал книгу. Где-то на севере отец считал кубометры взрывчатки. А здесь, в каменной утробе, восемь человек держали нить. И этой нити было достаточно, чтобы плыть дальше.