Призрак интернационального волшебства

Прошло ровно три дня с тех пор, как они вернулись с «Янтаря-7». Лев сидел на крыльце, сжимая в руке камень Севера, и слушал, как вода внутри переговаривается с водой снаружи. Подземная река гудела ровно, спокойно, но в этом гуле появилась новая нота — та самая, которую он принёс из Сибири. Голоса тех, кого они отпустили, теперь жили в нём, как живут в реке камни на дне. Он думал о книге Маркса, которую Алексу привезли из Германии. О том, как Гриша впитывал каждое слово. О том, как Котельников сказал: «Лучше бы крысы съели эти Парижские рукописи». И о том, что сам он не мог принять эту книгу как истину, но и не мог отбросить. Она была инструментом. Как вода. Как кольца. Как память. В дверях показался Максим. — Ты чувствуешь? — спросил он без предисловий. — Что? — Воду. Она зовёт. Где-то там, на западе. Не так, как в Сибири. Иначе. Мягче. Но настойчивее. Лев закрыл глаза. Вода внутри всколыхнулась — и он почувствовал это. Далеко, за Уралом, за лесами и реками, кто-то звал. Не словами — тихим, настойчивым течением, которое просило о помощи. — Пермь, — сказал он. — Ведерников говорил о Перми. Там пропадают маги. Исчезают без следа. — Исчезают в воде, — добавил Максим. — Я слышу их. Они не мертвы. Они в воде. В каком-то другом месте, где время течёт иначе. Лев кивнул. Он знал, что это будет их следующим заданием. Железнов вызвал их через час. Группа собралась в кабинете директора, и он без предисловий развернул карту Прикамья. — Пермь, — сказал он, указывая на точку на карте. — Пять магов, все выпускники нашей школы. Исчезли в разное время, в разных местах. Но есть одна закономерность. — Какая? — спросил Гриша. — Все они в последний раз видели воду. Река, озеро, даже лужа. После этого — пропадали. — И что говорят местные? — спросила Нина. — Говорят, что вода забирает. Но не убивает. Она уводит в другое место. Местные староверы называют это «водными вратами» — тоннели под землёй, где время останавливается. Лев слушал, и вода внутри откликалась на каждое слово. Он знал, что это правда. Он чувствовал это так же явно, как чувствовал Ненасытца, Владыку, белого коня, Дуэнтэ. — Мы поедем, — сказал он. — Когда? — спросил Алекс. — Завтра утром. Они вышли из кабинета, и Лев задержался в коридоре. Вода внутри не гудела — она пела. Тихо, настойчиво, как мать, которая зовёт ребёнка домой. — Ты слышишь? — спросила Нина, подходя. — Слышу. Она зовёт. — И что она говорит? Лев закрыл глаза. Вода внутри ответила — не словами, а образом. Он увидел тоннель под землёй, стены которого были сложены из воды, которая не текла, а стояла. И в этом тоннеле — люди. Пять человек, которые шли по воде, как по суше, и не могли остановиться. — Она говорит, что они живы, — сказал он. — Но они не могут вернуться. Они потеряли дорогу. — Мы поможем им найти её. — Да. Поможем. На следующее утро группа выехала в Пермь. Поезд нёс их на запад, мимо заснеженных лесов и замерзших рек. Лев сидел у окна и слушал, как вода внутри перекликается с водой снаружи. Она становилась всё громче, всё настойчивее. — Мы скоро будем, — сказал он. Максим кивнул. Он тоже слышал. Пермь встретила их морозом и ветром, гуляющим по пустынным улицам. Город был старым, купеческим, с высокими домами и церквями, которые выглядели чужими в этом холодном, сером мире. Их разместили в гостинице, где пахло сыростью и временем. Лубский ушёл в местное управление — наводить справки. Вернулся через два часа с папкой, полной бумаг. — Пять человек, — сказал он. — Все маги, все выпускники нашей школы. Исчезли в разное время, в разных местах. Но есть одна закономерность. — Какая? — спросил Гриша. — Все они в последний раз видели воду. Река, озеро, даже лужа. После этого — пропадали. — Мы знаем, — сказал Лев. — Вода звала их. Теперь она зовёт нас. Ночью он не спал. Сидел у окна, сжимая камень Севера, и слушал, как за стеной шумит Кама. Река была холодной, чёрной, но в её глубине Лев чувствовал что-то знакомое — тоску, боль, одиночество. Те же ноты, что звучали в Каспии, в Волхове, в Днепре. — Ты знаешь, кто это? — спросил он воду. Вода не ответила. Но в её молчании был ответ. Утром Максим сказал: — Я слышу их. Они не мертвы. Они… в воде. Не в реке, а глубже. В каком-то другом месте, где время течёт иначе. — Где это? — Не знаю. Но вода покажет. Они вышли к Каме. Лев опустил руку в ледяную воду, закрыл глаза. Вода внутри и вода снаружи слились воедино, и он увидел. Тоннель. Под водой, глубоко под землёй, тянулся тоннель, вырубленный в камне. По нему шли люди — те самые пропавшие. Шли не по своей воле, но и не под принуждением. Их вела вода. — Что это? — прошептал Лев, открывая глаза. — Портал, — ответил Гриша. — Древний, очень древний. Я читал о таких в старых книгах. Водные врата, соединяющие миры. Их строили ещё до людей. — И они ведут? — Никто не знает. Легенды говорят, что в страну вечного лета. Или в страну вечной зимы. Или просто в никуда. Лев посмотрел на своих. Саша и Вова стояли бледные, но решительные. Нина сжимала камень матери. Алекс и Котельников молча ждали. Максим слушал. Лубский держал блокнот, готовый записывать. — Мы пойдём, — сказал Лев. — Надо найти их. — Тоннель может не пустить, — предупредил Гриша. — Это древняя магия. Она не для людей. — Вода во мне. Может быть, она пропустит. Они вошли в Каму. Лев шёл первым, чувствуя, как вода расступается перед ним. За ним — остальные, держась за руки, чтобы не потеряться. Тоннель открылся внезапно — тёмный провал в толще воды. Лев шагнул внутрь. И время остановилось. --- Он стоял в тоннеле, где воздух был густым, как вода, но не мокрым. Вода внутри него текла ровно, но в этом течении была такая глубина, что он перестал чувствовать своё тело. Он был водой. — Они здесь, — сказал Максим. — Недалеко. Они пошли вперёд. Стены тоннеля были гладкими, как стекло, и в них отражались их лица — но не их, а те, кем они когда-то были или кем могли бы стать. Лев увидел себя мальчиком, стоящим на плечах отца, и молодого человека, читающего Троцкого, и санитара, зашивающего раны мира. Все его ипостаси смотрели на него и кивали. — Мы идём, — сказал он. — Мы не остановимся. В конце тоннеля был свет. Не яркий, не ослепительный — мягкий, золотистый, как свет свечи. Лев шагнул в него. И увидел пропавших. Они сидели на камнях, в огромной пещере, где вода стекала по стенам, не достигая пола. Их глаза были открыты, но они не видели. Они ждали. — Мы пришли за вами, — сказал Лев. Они не ответили. Но вода внутри Льва ответила за них. Она потянулась к ним, соединилась с их водой, и он почувствовал их страх, их тоску, их надежду. «Мы не можем вернуться. Мы потеряли дорогу». — Мы покажем вам дорогу. Он протянул руку. И они встали. Вода запела. И Лев понял: это только начало. Они стояли в пещере, где вода стекала по стенам, не касаясь пола. Пять человек сидели на камнях, и их глаза были открыты, но в них не было жизни. Только тихое, ровное свечение, как у светлячков, запертых в стеклянной банке. Они смотрели в одну точку — туда, где вода исчезала в стене, не оставляя следа. — Они не мертвы, — сказал Максим. — И не живы. Они между. — Между чем? — спросил Саша. — Между мирами. Между временами. Вода держит их здесь. Лев подошёл ближе. Вода внутри него потянулась к ним, но не коснулась — замерла на расстоянии, как будто ждала разрешения. — Ты слышишь меня? — спросил он тихо. Один из пропавших, самый старший, повернул голову. Его глаза были пустыми, но в них мелькнула искра — слабая, но живая. — Ты из школы, — сказал он. Голос его звучал глухо, как из-под воды. — Я помню тебя. Корчин. — Да. Мы пришли за вами. — Зачем? Мы нашли то, что искали. Истину. — Какую истину? — Что смерть — не конец. Что память живёт вечно. Что мы — часть всего. Я хочу остаться здесь. — А твоя семья? Дети? Они ждут. Человек замер. В его глазах мелькнуло сомнение — первое живое чувство за долгое время. — Дети… Я почти забыл. — Потому что здесь нет времени. Но там оно есть. Они ждут. Долгая пауза. Потом человек кивнул. — Ты прав. Я вернусь. Один за другим пропавшие поднимали головы. Трое решили вернуться, двое — остаться. Сущность, которой не было видно, но которая чувствовалась в каждой капле воды, не препятствовала. — Они выбрали, — сказал голос, который шёл отовсюду. Он был древним, мудрым, бесконечно усталым. — Кто ты? — спросил Лев. — Я — то, что было до. До людей, до магии, до времени. Я — память воды. Вы называли меня по-разному. Ненасытец, Владыка Волхова, Белый конь, Дуэнтэ… Но это лишь мои тени. Настоящая я — здесь. Лев почувствовал, как вода внутри него всколыхнулась — узнавание. — Зачем ты забрала их? — Я не забирала. Я позвала. Они услышали и пришли. Они искали ответы, которых не могли найти в вашем мире. Я дала им знание. Теперь они выбирают: остаться здесь, стать частью меня, или вернуться и нести знание дальше. — И что они выбирают? — Каждый сам. Некоторые уже ушли. Некоторые колеблются. Ты можешь поговорить с ними, если хочешь. Лев подошёл к тем, кто ещё колебался. Двое сидели неподвижно, но в их глазах была не пустота — страх. — Я боюсь, — сказал один из них, молодой парень. — Я не знаю, что там, наверху. Здесь тихо. Здесь не больно. — Там тоже есть тишина, — ответил Лев. — И боль. Но там есть и жизнь. — А если я не справлюсь? — Тогда ты попробуешь снова. Это всё, что мы можем. Парень посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Я вернусь. — Я останусь, — сказал второй. Он был старше, и в его глазах была усталость, которую не могли вылечить никакие слова. — Я слишком долго искал покой. Теперь я нашёл его. Позволь мне остаться. Лев посмотрел на него. Вода внутри не сопротивлялась — она понимала. — Хорошо, — сказал он. — Оставайся. — Почему ты не споришь? — спросила Нина. — Потому что он имеет право выбирать. Как мы все. Сущность, которую они не видели, но чувствовали, дрогнула. Вода на стенах замерцала. — Ты странный... человек, — сказал голос. — Ты не пытаешься спасти всех. Ты позволяешь им выбирать. — Это единственный способ остаться человеком. — И что ты выберешь, когда настанет твой час? Лев помолчал. — Я выберу то, что считаю правильным. И приму последствия. Вода на стенах вспыхнула мягким светом. Сущность одобрила его ответ. — Идите, — сказала она. — Вы сделали то, что должны. Остальное не ваше дело. Лев кивнул. Он повернулся к пропавшим — к тем, кто решил вернуться. — Пора домой. Они вышли из тоннеля так же, как вошли — держась за руки, чувствуя, как вода расступается перед ними. Лев шёл первым, и в его груди билось не одно сердце — пять сердец, пять жизней, которые он вёл к свету. Кама встретила их холодом и ветром. На берегу, мокрые, продрогшие, но живые, стояли девять человек и трое спасённых. — Это было… — начал Саша. — Было, — перебил Вова. — Не надо слов. Они вернулись в гостиницу. Ночью Лев долго сидел у окна, глядя на реку. Вода внутри пела — ту самую песню, что звучала в пещере. — Что ты чувствуешь? — спросила Нина, садясь рядом. — Что мы сделали то, что должны. И что это только начало. — Мы ещё вернёмся сюда? — Не знаю. Но вода помнит нас. На следующий день они уезжали. Поезд нёс их назад, в Медную гору. Лев сжимал в руке камень Севера и слушал, как вода внутри переговаривается с водой снаружи. В его груди билось не одно сердце — три новых. Три жизни, которые он вывел из тьмы. Течение несло их дальше. А течение не остановить. В Медную гору они вернулись поздним вечером. Семён вёз их по разбитой дороге молча, курил, глядя на снег, который валил густыми хлопьями. Лев сидел в кузове, привалившись к ящику с приборами, и слушал, как внутри него плещется вода — глубокая и тихая, как океан после шторма. Трое спасённых магов остались в Перми. Они хотели вернуться к семьям, к работе, к жизни, которая ждала их там, наверху. Лев не стал их удерживать. Они выбрали. Это было главное. В школе их ждали. Железнов встретил в коридоре, окинул взглядом, кивнул. — Ведерников звонил. Пропавшие нашлись. Он сказал, что вы сделали невозможное. — Мы сделали то, что должны, — ответил Лев. — Вы всегда так говорите. Но это не делает вашу работу менее ценной. Он развернулся и ушёл, оставив их стоять в коридоре с лёгким запахом махорки. В общежитии их встретила тишина. Только далёкий гул подземной реки напоминал о том, что они живы, что они дома. Лев не пошёл спать. Он спустился в старый тоннель, туда, где вода помнила всё, что когда-либо случалось в этом мире. Зеркало ждало его, черное и гладкое, как ночное небо без звёзд. Он коснулся его пальцами. Сначала показался Раковский. Он сидел за столом в своей московской квартире, и перед ним лежали бумаги. Он писал, не поднимая головы, но Лев знал: он чувствует, что за ним наблюдают. — Он жив, — прошептал Лев. — Он держится. Потом — Троцкий. Он стоял на берегу океана, и ветер трепал его седые волосы. В руках он держал «Историю русской революции». Он не смотрел в воду, но Лев чувствовал: он знает. — Он пишет, — сказал Лев. — Он не сдаётся. Потом — отец. Он сидел в своей избе на Беломорканале, чертил карты, объяснял что-то молодому помощнику. Он был старше, чем при последней встрече, но его руки были твёрдыми, а глаза — ясными. — Он жив, — прошептал Лев. — Он всё ещё здесь. — И будет, — раздался голос за спиной. Лев обернулся. В дверях стоял Максим. — Я чувствую их, — сказал он. — Шумы. Много шумов. Не только живых. — Что ты слышишь? — Прошлое. Тех, кто был до нас. Тех, кто страдал в этих стенах. Лев поднялся. Он знал, о чём говорит Максим. В старых крыльях школы, там, куда редко заходили студенты, иногда слышались шаги. Шорохи. Вздохи. — Пойдём, — сказал Лев. Они пошли в старое крыло. Тоннели были тёмными, холодными, пахло плесенью и временем. Вода внутри Льва замерла — не от страха, от внимания. Шаги они услышали не сразу. Сначала показалось, что это просто эхо. Потом ритм изменился — стал тяжелее, медленнее. Лев остановился. Шаги затихли. Потом раздался вздох — глубокий, печальный. — Кто здесь? — спросил Лев. Тишина. Потом шёпот, похожий на ветер: — Ты видишь нас? Лев всмотрелся в темноту. Тени начали сгущаться, принимать очертания. Люди. Много людей. В старых одеждах, с измождёнными лицами. Они стояли вдоль стен и смотрели. — Вы те, кто пострадал? — спросил Лев. — Мы те, кто не выдержал, — ответил шёпот. — Нас наказывали. За малейшую провинность. Мы стояли на горохе коленями, нас били кнутом при всех. Мы не выжили. Но и не ушли. Мы привязаны к этим стенам. — Что мне сделать для вас? — Ничего. Мы просто хотим, чтобы нас помнили. Чтобы знали: мы были. Мы страдали. Мы не зря. Лев стоял, и вода внутри него плакала. Он не мог их освободить — они были слишком стары, слишком привязаны к месту. Но он мог пообещать. — Я буду помнить, — сказал он. — И передам другим. Тени поклонились и растаяли. Утром Лев рассказал о видении группе. Саша побледнел, Вова сжал кулаки. Нина заплакала. — Мы ничего не можем сделать? — спросила она. — Можем. Помнить. И сделать так, чтобы в школе никогда не вернулись такие порядки. Гриша задумчиво произнёс: — Значит, история оставляет следы. Даже те, о которых мы не знаем. Лубский, слушавший молча, вдруг сказал: — Я напишу об этом. Стихи. Чтобы не забыли. Лев кивнул. Вода внутри текла ровно, но теперь в ней появилась новая глубина — скорбь по тем, кто страдал задолго до них. На полигоне Саша и Вова создали новую скульптуру. Не одну фигуру — целый ряд. Люди в старых одеждах, стоящие на коленях, но с поднятыми головами. Лица были разными — молодые и старые, мужчины и женщины, но в глазах каждого горел огонь. — Это они, — сказал Саша. — Все, кого ты назвал. — И те, кого не назвал, — добавил Вова. — Мы попробовали сделать так, чтобы каждый, кто посмотрит, увидел кого-то своего. Скульптура прожила несколько часов. Всё это время группа сидела рядом, молча глядя. Даже Алекс, обычно сдержанный, не курил — просто смотрел. Лубский написал новые стихи. Он читал их вечером, когда все собрались в гостиной. «В каменных стенах, где время застыло, Где воздух пропитан слезами и кровью, Живут те, кого память не отпустила, Кто стал этой школы безмолвной любовью. Их имена не выбиты в камне, Но каждый, кто слышит, запомнит навек. Они не уйдут, не исчезнут, не канут — Пока среди нас остаётся человек». — Красиво, — сказала Нина. — И страшно. — Страшно не это, — ответил Лубский. — Страшно, что такие порядки могли быть. И что никто не вспомнил о них до нас. Гриша, сидевший с тетрадью, поднял голову: — Я нашёл в архивах упоминания. До революции здесь действительно были жёсткие наказания. Стояние на горохе — ещё не самое страшное. Были карцеры без света и тепла. Было публичное бичевание. Некоторые не выдерживали. — И никто не понёс наказания? — спросил Вова. — Кого наказывать? Это была система. Она считалась правильной. Лев молчал. Он думал о том, что любая система, если её не контролировать, порождает таких призраков. И дело не в политике — в человеческой жестокости, которая маскируется под порядок. Ночью он снова спустился в старое крыло. Тени ждали. — Мы слышим, — сказала одна из них. — Твои друзья помнят нас. Мы чувствуем это. — Этого достаточно? — спросил Лев. — Достаточно. Мы не просим освобождения. Мы просим только, чтобы нас не забывали. Чтобы новые ученики знали: за стенами этой школы — не только знания, но и боль. — Я передам. Тени поклонились и растаяли. Но Лев знал: они не исчезли. Они просто ушли глубже, в те слои памяти, где их никто не потревожит. Вернувшись в общежитие, он застал Максима на крыльце. — Ты слышал их? — спросил Максим. — Слышал. — И что они сказали? — Что они хотят, чтобы их помнили. — Это всё? — Этого достаточно. Максим кивнул. В его глазах была та же глубина, что и в воде. — Мы все хотим, чтобы нас помнили, — сказал он. — Даже когда нас уже нет. Лев сел рядом. Они сидели молча, глядя на фальшивое небо. Где-то там, за горами, настоящая луна освещала настоящую тайгу, настоящие реки, настоящие города. А здесь, в каменной утробе, они держали нить. И нить эта становилась только крепче. Утро после разговора с тенями выдалось на удивление тихим. Лев проснулся затемно, вышел на крыльцо и долго смотрел на фальшивое небо, слушая, как вода внутри переговаривается с водой снаружи. Подземная река гудела ровно, спокойно — она знала, что они вернулись, что справились, что живы. Он думал о тенях. О тех, кто стоял на горохе коленями, кого били кнутом при всех, кто не выдержал и ушёл, но не смог уйти до конца. Они не просили свободы. Они просили только одного: чтобы их помнили. И он запомнил. Вода внутри хранила их имена — как хранила имена Ненасытца, Владыки, белого коня, Дуэнтэ. В дверях показался Максим. Он выглядел лучше, чем вчера — под глазами почти не было теней, а в голосе появилась та спокойная уверенность, которая приходит только после того, как человек прошёл через темноту и вернулся. — Они ушли, — сказал он. — Я больше не слышу их. — Куда? — Туда, где их никто не потревожит. В глубину, где время течёт иначе. Мы сделали то, что должны. Лев кивнул. Вода внутри потеплела. На полигоне Саша и Вова уже тренировались. Их огненно-каменные скульптуры становились всё сложнее, и сегодня они создали нечто невероятное — целую галерею фигур, которые стояли в ряд и смотрели на них. Лица были разными — молодые и старые, мужчины и женщины, и в глазах каждого горел огонь. — Это они, — сказал Саша, когда Лев подошёл. — Все, кого ты назвал. — И те, кого не назвал, — добавил Вова. — Мы попробовали сделать так, чтобы каждый, кто посмотрит, увидел кого-то своего. Лев смотрел на скульптуры. В них не было боли — только память. — Они будут стоять здесь, — сказал он. — Пока мы помним. Вечером пришло письмо от Ведерникова. Оно было длиннее обычного, и Лев прочитал его вслух: «Корчин. Работы в Перми завершены. Пропавшие найдены. Ведомство согласно, что метод «водного контакта» эффективен для поиска аномалий. Обсуждение вашей следующей задачи состоится в Москве. Лично. Прибыть к 15 декабря. В.» Лев перечитал письмо дважды. Москва. Лично. Это не было приглашением — это было приказом. — Что он хочет? — спросила Нина. — Не знаю. Но если Ведерников вызывает, значит, дело серьёзное. — Ты поедешь один? — спросил Алекс. — Один. Группа остаётся здесь. Вы нужны мне живыми и на свободе. — Мы нужны тебе живыми, — сказал Котельников. — Потому что без нас ты не сможешь сделать то, что должен. Лев посмотрел на него и улыбнулся. — Ты прав. Но сейчас я должен сделать это один. На следующее утро Лев уехал. Поезд нёс его на запад, мимо заснеженных лесов и замерзших рек. Он сидел у окна и смотрел на проплывающие пейзажи, чувствуя, как вода внутри течёт ровно, но в этом течении появилась новая нота — тревога. Москва встретила его морозом и суетой. Ярославский вокзал гудел тысячами голосов, пахло углём, копчёной рыбой и чем-то неуловимо столичным. Лев вышел на площадь и сразу увидел Ведерникова — тот стоял у фонаря в штатском, с портфелем, с усталым, но спокойным лицом. — Корчин, — сказал он, кивая. — Идём. Времени мало. Они сели в машину — чёрный «Фиат» с затемнёнными стёклами. Ведерников закурил, глядя в окно. — Что случилось? — спросил Лев. — Пока не знаю. Но в верхах неспокойно. Готовится большой удар по оппозиции. Троцкого уже давно выслали из страны, теперь очередь тех, кто остался. В том числе — Раковского. — Что с ним? — Пока жив. Но под колпаком. Любой его шаг может стать поводом. Я вытащил тебя, чтобы ты знал: возможно, нам придётся действовать быстро. Очень быстро. Машина петляла по московским улицам. Лев смотрел на город — на Кремль, на храмы, на новые советские вывески. Всё это было одновременно родным и чужим. — Куда мы едем? — В одно место. Там тебя хотят видеть. Через полчаса они остановились у неприметного особняка в центре. Ведерников провёл Льва внутрь, по лестнице, в кабинет на втором этаже. За столом сидел человек в военной форме без знаков различия. Лев узнал его по голосу, который иногда звучал в репродукторах. — Садитесь, товарищ Корчин, — сказал человек. На стене за его спиной висели три портрета в одинаковых простых рамках. Карл Маркс — с копной седых волос, с бородой, с пронзительным взглядом, устремлённым в будущее. Владимир Ленин — с характерным прищуром, с рукой, застывшей в жесте, который должен был означать «вперёд». И Иосиф Сталин — в простой гимнастёрке, с усами, с тяжёлым, неподвижным взглядом. Три лица. Три эпохи. Лев смотрел на портреты, и вода внутри него замерла. Он видел их не как «вождей», а как слои — те самые, с которыми он работал на мельнице, на стройках, в тайге. Маркс — теория. Ленин — воплощение. Сталин — застывшая форма и опухоль... Как организм рождает опухоль, так и марксизм родил Сталина... И то, и то — смерть. — Ваш отец — хороший специалист, — сказал человек. — Мы ценим таких. Но ему лучше оставаться на канале. Там безопаснее. Лев молчал. Он понял: это не предложение. Это приказ. — Вы будете делать своё дело. Договариваться с духами, лечить раны. И докладывать Ведерникову. Лично. Это не обсуждается. Лев кивнул. Вода внутри замерла, но он не показал страха. — Я понял. Человек посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на портрет Сталина. На мгновение — всего на мгновение — его лицо дрогнуло. Лев не понял, было ли это уважением, страхом или просто усталостью. — Идите, — сказал человек. — Ведерников проводит. Они вышли. В коридоре Ведерников тихо сказал: — Теперь ты понимаешь? Мы все под колпаком. Даже те, кто сверху. — Что мне делать? — Работать. И ждать. Скоро всё изменится. Лев вышел из особняка на морозную улицу. Вода внутри оттаяла, потекла ровно, но в этом течении была такая глубина, какой не было раньше. Он видел три портрета. И он знал, что четвёртый портрет — его собственный — будет висеть в том же ряду, если он ошибётся. Поезд уносил его назад, в Медную гору. За окнами мелькали огни Москвы, потом тьма, потом снова леса. Лев сжимал в руке камень Севера и думал о том, что история ускоряется. И что их нить должна стать крепче, чтобы выдержать этот поток. Течение несло их дальше. А течение не остановить.