Трансформеры G1: Пепел Матрицы

Плазменные ямы Трулла сделали своё дело на совесть. Оптика Гальватрона полыхала дроблёным светом, когда он стоял на мостике «Возмездия», его массивный корпус содрогался — не от страха, никогда не от страха — но от непрестанных, визжащих помех, заполнявших его процессор. Голоса. Миллионы голосов. Воспоминания Мегатрона — искажённые и перекрученные, бесконечно проигрывавшиеся испорченными петлями. Гладиаторские ямы Каона. Пылающий Сенат. Искра Сентинела Прайма, угасающая под его пятой. Всё это — перемешанное, повторяющееся, наслоённое друг на друга, покуда смысл не растворялся в шуме. — Циклонус, — прошипел он, и слово вышло неправильным — растянутым, искажённым. Его вернейший лейтенант шагнул вперёд, склонив голову в почтении. — Да, могучий Гальватрон? — Я НЕ РАЗРЕШАЛ ТЕБЕ ГОВОРИТЬ! Корпусная пушка на руке Гальватрона разрядилась прежде, чем сознательная мысль успела вмешаться. Заряд ударил Циклонуса прямо в грудь, швырнув его назад сквозь переборку. Металл взвыл. Искры брызнули, словно умирающие звёзды. Крыльевой узел Циклонуса смялся от удара, энергон хлестал из разорванных магистралей. Скордж и Свипы замерли на своих постах. Они усвоили геометрию выживания: не двигаться, не говорить, не существовать слишком громко в присутствии Гальватрона. Гальватрон смотрел, как Циклонус силится подняться, и не чувствовал... ничего. Потом — всё. Потом — снова ничего. Плазменная ванна что-то фундаментальное закоротила в его нейроархитектуре. Ярость существовала без причины. Насилие — без цели. Власть — без направления. Он повернулся к обзорному экрану, за которым расстилался мёртвый мир Чарра — бесплодный, безжизненный, подобающий трон для сломленного короля. — Мы атакуем Автобот Сити, — объявил Гальватрон, его голос менял октавы посреди фразы. — Мы атакуем СЕЙЧАС. Мы атакуем ВЕЧНО. Циклонус, всё ещё искрящий от раны, нанесённой его собственным господином, поднялся на ноги и поклонился. — Немедленно, лорд Гальватрон. — Я не разрешал тебе вставать. Ещё один залп. Циклонус рухнул снова. Скордж смотрел в пол и молчал. В полугалактике от них Родимус Прайм стоял в командном центре Автобот Сити и чувствовал, как Матрица Лидерства пульсирует у него в груди — тёплое, древнее присутствие, превратившее его из безрассудного Хот Рода в нечто большее. В того, кем он никогда не просил стать. Матрица избрала его, когда пал Оптимус. Она переделала его — добавила массы и брони, и тяжесть десяти миллионов лет накопленной мудрости. Когда он говорил как Родимус, слова несли авторитет, которого он не чувствовал себя достойным. Когда он сражался как Родимус, его тело двигалось с мастерством, которое принадлежало не вполне ему. И всё равно этого было недостаточно. — Силы Гальватрона на подходе! — голос Ультра Магнуса затрещал в коммуникаторе. — Он не замедляется для орбитального захода — идёт напрямую, прямое атмосферное вхождение! Десептиконский военный корабль пронзил атмосферу Земли, как метеор, оставляя за собой шлейф огня и безумия. Он не столько приземлился, сколько врезался — намеренно, катастрофически — во внешние укрепления. Десептиконы хлынули из-под обломков прежде, чем осела пыль. И во главе их — Гальватрон. Он не шёл. Он неистовствовал. Его пушка палила во все стороны — по автоботам, по зданиям, по собственным солдатам, которые недостаточно быстро убирались с его пути. Один из Свипов распался на атомы, потому что стоял слишком близко. Гальватрон не заметил. — ПРАЙМ! — Имя вырвалось из вокализатора Гальватрона, как проклятие самой реальности. — ГДЕ ТЫ, ПРАЙМ? КОТОРЫЙ ИЗ ВАС ТЕПЕРЬ? Я РАЗОРВУ ЭТОТ МИР НА ЧАСТИ! Спрингер первым вступил с ним в прямой бой. Это продлилось четыре секунды. Гальватрон перехватил лезвие ротора тройного трансформера голой рукой на замахе — металл взвизгнул, вгрызаясь в ладонь, и замер. Он вырвал оружие из хватки Спрингера и вогнал его насквозь через плечевой шарнир, пригвоздив к земле, как образец на стенде. А потом продолжил идти, наступив на корпус Спрингера мимоходом, и металл прогнулся под его весом с тошнотворным хрустом. — РОДИМУС ПРАЙМ! ВЫХОДИ — ИЛИ Я НАЧНУ С МЕЛОЧИ! Арси открыла огонь из-за баррикады. Её выстрелы осыпали броню Гальватрона, оставляя отметины, которые исчезали так же быстро, как появлялись. Он обернулся. Медленно. Безумие в его оптике как будто углубилось, закружилось спиралью, словно у самого помешательства была гравитационная воронка. — Маленькая автоботка, — произнёс он, почти нежно. Мгновение чего-то, что в здравом рассудке могло бы сойти за ласку. Потом его лицо исказилось: — МАЛЕНЬКОЕ НИЧТОЖЕСТВО! Он преодолел расстояние в два шага и наотмашь отбросил её в опорную колонну с такой силой, что колонна рассыпалась целиком. Потолок просел. Кап попытался вмешаться — ветеранские инстинкты, более древние, чем большинство цивилизаций, толкали его вперёд, даже когда каждый тактический модуль кричал об отступлении. Гальватрон схватил его за лицо. Его пальцы вмяли шлем старого воина, как глину. — Я помню тебя, — прошептал Гальватрон, и на мгновение это был почти голос Мегатрона — прежнего, до Юникрона, до безумия. — Ты был на Тайгер Паксе. Ты был на плато Гидракс. Вечно выживающий. Вечно выносящий. Он сжал. Металл застонал. — Я УСТАЛ от того, что выносит. Шлем Капа начал вминаться внутрь. — ГАЛЬВАТРОН! Родимус Прайм стоял посреди двора, свечение Матрицы проступало сквозь его нагрудную пластину. За его спиной шла эвакуация людей — военные машины и гражданские транспорты потоком устремлялись к горным укрытиям. Гальватрон бросил Капа, как ненужный хлам — старый воин рухнул на землю, энергон струился из раздавленного лица. Десептиконский тиран обернулся, и его оптика вцепилась в свечение на груди Родимуса. — Вот и ты, — выдохнул Гальватрон. — Вот и самозванец. Мальчишка, носящий наследие Оптимуса Прайма, как краденое пальто. — Здесь всё и закончится, Гальватрон. — НИЧТО НЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ! НИЧТО НИКОГДА НЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ! — Его пушка зарядилась, нарастающий вой достиг частоты, от которой ближайшие приборы разлетелись вдребезги. — ВСЁ ПРОСТО ПРОДОЛЖАЕТ КРИЧАТЬ И КРИЧАТЬ И— Он выстрелил на полуслове. Родимус уклонился — едва-едва — и заряд испарил стену за его спиной. Они столкнулись в центре двора, и земля просела воронкой под ударом. Родимус был быстр. Молод. Матрица усиливала его мощь и рефлексы за пределы всего, чего Хот Род мог бы достичь в одиночку. Он сражался, опираясь на накопленные боевые данные всех Праймов до него. Этого было недостаточно. Гальватрон бился без схемы, без логики, без малейшей заботы о собственном выживании. Он принимал удары, от которых должен был пошатнуться, и шёл дальше. Он оставлял бреши, которые любой здравомыслящий воин защищал бы, а потом карал всякого, кто пытался ими воспользоваться — потому что бреши не были ошибками — они были приглашениями от разума, который ХОТЕЛ, чтобы ему причинили боль, который жаждал ощущений, отличных от бесконечного крика. Его кулак врезался в грудь Родимуса, и молодой Прайм почувствовал, как что-то хрустнуло под бронёй. — Матрица, — прошипел Гальватрон, его оптика вцепилась в свечение с маниакальным голодом. — Я её СЛЫШУ. Она говорит. Она ВСЕГДА ГОВОРИТ. Все эти голоса, все эти мёртвые Праймы, бормочущие у тебя в груди. — Он обрушил кулак снова. — ЗАСТАВЬ ИХ ЗАМОЛЧАТЬ! — Гальватрон — плазменные ямы — они повредили твою— — ПОВРЕДИЛИ? — Гальватрон поднял Родимуса за горло одной рукой, с лёгкостью, от которой разница в размерах казалась бесконечной. — Я СОВЕРШЕНЕН! Я — МЕГАТРОН, ПЕРЕРОЖДЁННЫЙ БЕЗ СЛАБОСТИ! БЕЗ СОМНЕНИЙ! — Его хватка усилилась, и сервоприводы в шее Родимуса начали поддаваться. — БЕЗ МИЛОСЕРДИЯ! Позади них Циклонус в третий раз встал на ноги. Энергон всё ещё сочился из раны на груди, повреждённое крыло периодически искрило, но он двинулся на поддержку своего господина — отвлечь огонь автоботов, расчистить путь, служить. Пушка Гальватрона развернулась и упёрлась Циклонусу в лицо. — Я РАЗРЕШАЛ тебе встать? — Мой лорд, автоботы перегруппировываются на восточном— — МНЕ ПЛЕВАТЬ НА АВТОБОТОВ! — Заряд угодил Циклонусу в крыло, прожёг новую дыру в и без того повреждённом металле. Циклонус упал, и на этот раз не поднялся. — МНЕ НЕ ПЛЕВАТЬ НА КРИК! МНЕ НЕ ПЛЕВАТЬ НА ТО, ЧТОБЫ ЕГО— Он замер. Посмотрел на собственную пушку, словно видел её впервые. Потом на сломанное тело Циклонуса. Потом на Родимуса, всё ещё болтавшегося в его хватке. Что-то мелькнуло за этой безумной оптикой. Призрак узнавания. Ужаса. Оно прошло. Он швырнул Родимуса через поле боя с такой силой, что тот пробил две стены. Людской конвой попытался проскользнуть мимо сражения — три грузовика с гражданскими, спешившие к горным укрытиям. Оптика Гальватрона зафиксировала их, и мерцание в его процессоре увидело не транспорт, а цели, не людей, а источники шума. — Бегут, — констатировал он. — Вечно бегут. Как НАСЕКОМЫЕ. Его пушка разрядилась. Раз. Два. Три. Три взрыва расцвели на линии конвоя. Машины перевернулись, лопнули, загорелись. Звуки, доносившиеся изнутри, были краткими. — ГАЛЬВАТРОН! — Родимус с трудом поднялся на ноги, энергон капал из дюжины ран. — Там были МИРНЫЕ ЖИТЕЛИ! — Там был ШУМ! — Гальватрон двинулся на него. — Всё — шум! Всё, кроме тишины, которую я вырежу из этой вселенной — крик за криком! Он занёс ногу над головой Родимуса. Матрица пульсировала. И где-то, сквозь бескрайние дали пространства и смерти, что-то откликнулось. ГОДЫ КРИКА Но Автобот Сити не был единичным инцидентом. Не плохим днём. Не отдельным эпизодом насилия. Это был каждый день. Безумие, которое плазменные ямы Трулла выжгли в нейроархитектуре Гальватрона, не было раной, которая заживает. Это было живое существо — паразит из искажённых данных и расколотой памяти, который усугублялся с каждым проходящим циклом. И те, кто служил под его началом, несли шрамы этой эскалации. Чарр. Три цикла после штурма Автобот Сити. Гальватрон не перезаряжался одиннадцать дней. Он стоял в командном центре, уставившись на тактический дисплей, который ничего не показывал — экран был уничтожен часы назад, когда он расстрелял его за то, что тот «смотрел на него не так». Теперь он таращился на дымящиеся, искрящие останки консоли и вёл с ними беседу, словно те по-прежнему отображали позиции флота. — Перебросьте Свипов в квадрант семь, — приказал он мёртвому экрану. — НЕТ! Квадрант ДЕВЯТЬ! Вы ГЛУХИЕ? Вы ИЗДЕВАЕТЕСЬ надо мной? Циклонус стоял в трёх метрах за его спиной, свежеотремонтированный после последнего нападения. На крыле всё ещё виднелись сварные швы. Его оптика отслеживала каждое движение Гальватрона с настороженной измождённостью солдата, научившегося читать метеорологические закономерности безумия. — Мой лорд, — произнёс Циклонус осторожно, каждое слово подобрано с точностью сапёра, — дисплей... не функционирует. Гальватрон развернулся. Его оптика была неправильной — одна горела ярче другой, обе мерцали на разных частотах, словно два отдельных разума боролись за контроль над одним лицом. — Что ты мне сказал? — Дисплей, мой лорд. Он был повреждён в ходе— — В ХОДЕ ЧЕГО? В ХОДЕ МОЕГО МОМЕНТА ЯСНОСТИ? — Пушка Гальватрона разрядилась в потолок. Посыпались обломки. Опорная балка прогнулась. — Я УНИЧТОЖИЛ ЕГО, ПОТОМУ ЧТО ОН ПЛЁЛ ЗАГОВОР ПРОТИВ МЕНЯ! ОНИ ВСЕ В ЗАГОВОРЕ! ЭКРАНЫ! СТЕНЫ!.. Он замер. Наклонил голову. Прислушался к чему-то, чего больше никто не мог слышать. — ЗВЁЗДЫ, — прошептал он. — Звёзды шепчут моё имя. Ты слышишь их, Циклонус? Они говорят... они говорят... Он замолчал на полуслове. Почти тридцать секунд стоял совершенно неподвижно, с расфокусированной оптикой, слегка приоткрытым ртом. Циклонус не шевелился. Не дышал. Весь экипаж мостика застыл в абсолютной неподвижности — потому что они усвоили, что эти тихие мгновения были самыми опасными — глаз урагана, где расколотый процессор Гальватрона перезагружался перед следующей волной насилия. Потом его оптика резко сфокусировалась. — Почему вы все СТОИТЕ? — заорал он. — МЫ ПОД АТАКОЙ! ПО БОЕВЫМ ПОСТАМ! ПО БОЕВЫМ ПОСТАМ! Никакой атаки не было. Сенсоры были чисты. В радиусе трёх звёздных систем не было ничего. Но каждый десептикон на этом мостике метнулся к своему посту — потому что последний, кто попытался указать на отсутствие атаки, был испарён от пояса и ниже. Гальватрон открыл огонь из пушки через главный обзорный иллюминатор, разнеся бронированное стекло. Атмосфера хлынула наружу. Включились аварийные силовые поля. Он продолжал стрелять в пустоту космоса, выкрикивая вызовы врагам, которых видел только он. — ВЫХОДИТЕ! ВЫХОДИТЕ И ВСТРЕТЬТЕ МЕНЯ! Я — ГАЛЬВАТРОН! Я — СМЕРТЬ МИРОВ! Я — Он развернулся и прострелил Скорджу ногу. Скордж рухнул со сдавленным криком. — ...ваш ВОЖДЬ, — закончил Гальватрон, словно оба действия были частью одного предложения. — И не ЗАБЫВАЙТЕ об этом. Чарр. Пять циклов спустя. Конструктиконам было поручено починить командный центр. Гальватрон наблюдал за их работой с трона — перекрученной груды обломков, которую он сварил из останков трёх разных кресел, уничтожив каждое за «неправильную форму». Он восседал в нём под углом, который был бы неудобен для любого здравомыслящего существа, перебросив одну ногу через подлокотник, его пушка покоилась на коленях, словно домашний зверёк. — Быстрее, — сказал он. Конструктиконы работали быстрее. — МЕДЛЕННЕЕ. Они замедлились, сбитые с толку. — Я СКАЗАЛ БЫСТРЕЕ! Скрэппер оторвался от сварки. — Лорд Гальватрон, вы только что сказали— Заряд ударил ему в грудь и отбросил через всю палубу. Остальные конструктиконы замерли. — Я ЗНАЮ, что я СКАЗАЛ! — взвизгнул Гальватрон. — Я сказал то, что ИМЕЛ В ВИДУ, и имел в виду то, что УСЛЫШАЛ, а услышал то, что мне СТЕНЫ сказали! — Он поднялся с трона, пушка беспорядочно мотылялась из стороны в сторону. — Стены ГОВОРЯТ, конструктикон! Не притворяйся, что не СЛЫШИШЬ! Лонг Хол прошептал Миксмастеру: — Ему становится хуже. Голова Гальватрона дёрнулась в их сторону с механической точностью — как хищник, фиксирующий добычу. — Что. Ты. Сказал. — Ничего, лорд Гальватрон— — Ты сказал, что мне становится ХУЖЕ? — Его голос упал до шёпота. — Хуже, чем ЧТО? Чем КОГДА? — Он двинулся к ним, каждый шаг нарочитый, пушка заряжалась. — Я — ГАЛЬВАТРОН. Мне не становится ХУЖЕ. Мне становится БОЛЬШЕ. Больше СИЛЫ. Больше ВЕЛИЧИЯ. Больше— Он замер на полушаге. Посмотрел себе под ноги, словно видел их впервые. — Зачем я иду? — спросил он, искренне недоумевая. — Куда я шёл? Никто не ответил. — КУДА Я ШЁЛ? — Крик отразился от каждой стены. — Инспектировать ремонтные работы, мой лорд, — предложил Циклонус из дверного проёма. Он научился держаться поближе к выходам. — Да. ДА. Ремонт. — Гальватрон посмотрел на конструктиконов, словно увидев их впервые. — Хорошая работа. Отлично. Продолжайте. Он вернулся к трону, сел и начал напевать мелодию, в которой не было мелодии — просто набор диссонирующих нот, поднимавшихся и опускавшихся без всякой закономерности. Конструктиконы возобновили работу. Через сорок пять секунд Гальватрон пристрелил Бонкрашера за «фальшивое пение». Никто не пел, кроме самого Гальватрона. Открытый космос. Семь циклов спустя. Десептиконский флот — то, что от него осталось — дрейфовал через астероидное поле. Гальватрон приказал войти в него, потому что, по его словам, «астероиды — единственные, кому я могу ДОВЕРЯТЬ». Астротрейн, выполнявший роль транспорта для отряда десептиконских воинов, совершил ошибку, усомнившись в маршруте. — Лорд Гальватрон, астероидное поле повреждает наш корпус. Если скорректировать курс на— Гальватрон поднялся на борт Астротрейна, пока тройной трансформер всё ещё находился в шаттловом режиме. Он прошёл через пассажирский отсек, застрелил двоих собственных солдат за «слишком громкое дыхание», после чего направился в кабину Астротрейна. — Тебе не нравится мой маршрут? — спросил Гальватрон. — Мой лорд, я лишь предложил— Гальватрон схватился за управление кабиной — которое в случае Астротрейна было подключено к его НЕРВНОЙ СИСТЕМЕ — и рванул вбок. Астротрейн закричал, когда его собственное тело направили на столкновение с астероидом. — ЛЕТИ КУДА ВЕЛЕНО! — Гальватрон рванул управление в другую сторону. Астротрейн вильнул, скребанув по скальному образованию, искры и обшивка слетали с его корпуса. — ЛЕТИ КУДА ГОЛОСА ВЕЛЯТ МНЕ ВЕЛЕТЬ ТЕБЕ! — Лорд Гальватрон, ПРОШУ— — Я СЛЫШУ ИХ В КАМНЯХ! — Оптика Гальватрона теперь вращалась — буквально вращалась в своих гнёздах, неисправность, которая вызвала бы экстренное отключение у любого другого трансформера. — Юникрон! ЮНИКРОН В КАМНЯХ! Он СМЕЁТСЯ! Ты слышишь, как он СМЕЁТСЯ? Юникрон был мёртв. Мёртв со времён Битвы за Кибертрон. Это не имело значения. В разрушенном процессоре Гальватрона хохот мёртвого бога отдавался бесконечным эхом. Он направил Астротрейна прямо на три астероида, прежде чем Циклонусу удалось подняться на борт и осторожно — так осторожно, как подходят к раненому зверю с термоядерными пушками — предположить, что, быть может, стоит вернуться на Чарр. Гальватрон смотрел на него целую минуту. Потом погладил Циклонуса по лицу. Нежно. Почти любовно. — Хороший Циклонус, — сказал он. — Лучший Циклонус. Мой самый верный— Он пробил его кулаком сквозь стену кабины. — ...СЛАБОСТЬ! Верность — это СЛАБОСТЬ! Затем сел в пилотское кресло и четыре часа летал на Астротрейне кругами, распевая на максимальной громкости боевые гимны Каона, время от времени стреляя по астероидам, которые, по его утверждению, были «шпионами». Чарр. Несколько циклов спустя. В конце концов сломался Циклонус. Не на виду. Не эффектно. Циклонус был слишком дисциплинирован для этого. Но стоя посреди руин командного центра — уничтоженного в девятый раз — наблюдая, как Гальватрон спорит с собственным отражением в осколке металла, Циклонус принял решение, которое, как он понимал, могло стоить ему жизни. Он связался с Торкулоном. Планета Торкулон была известна по всей галактике как мир исцеления — живой организм, чьи обитатели посвятили свою цивилизацию лечению душевных болезней. Их терапевты были легендарны. Их методы, как говорили, способны были достучаться до самого повреждённого разума. Вся планета функционировала как одно гигантское лечебное учреждение, её органическая поверхность буквально выращена вокруг самой идеи заботы. Если что-то во вселенной могло исцелить Гальватрона — это был Торкулон. Доставить туда Гальватрона потребовало лжи. Циклонус сказал ему, что это планета потенциальных союзников. Мир, богатый энергией. Трон, ждущий своего хозяина. Каждая ложь имела привкус предательства, но Циклонус наблюдал, как его господин расстреливал собственных солдат, спорил со стенами, влетал в астероидные поля и кричал на звёзды — цикл за циклом. Что-то нужно было предпринять. Они высадились на Торкулоне, и на краткий миг — кратчайший из мигов — появилась надежда. Терапевты Торкулона были терпеливы, искусны, сострадательны. Они вылечили тысячи пациентов сотен различных видов. Они разбирались в травме, психозе, диссоциации. Их методики совершенствовались тысячелетиями. Ничего из этого не хватило. Первый сеанс: они попросили Гальватрона описать свои чувства. Он описал их, выстрелив в терапевта. Не насмерть — Циклонус перехватил заряд — но посыл был ясен. Второй сеанс: они попробовали арт-терапию. Дали ему строительные элементы — простые соединяющиеся блоки, предназначенные для сборки фигур, символизирующих эмоциональные состояния. Покой. Гармония. Равновесие. Умиротворение. Гальватрон посмотрел на блоки. Повертел в огромных руках. Терапевты наблюдали с осторожным оптимизмом, когда он начал их собирать. Он собрал пушку. Не грубое подобие. Не детскую имитацию. Действующую корпусную пушку, собранную из терапевтических блоков, скреплённую лишь точным пониманием четырёхмиллионолетнего оружейного инженера. Блоки, предназначенные символизировать ПОКОЙ, были использованы как зарядная камера. Блоки, обозначавшие ГАРМОНИЮ, стали стволом. РАВНОВЕСИЕ превратилось в спусковой механизм. УМИРОТВОРЕНИЕ — в систему подачи боеприпасов. Он навёл на главного терапевта и выстрелил. Заряд пробил три стены. — Нахожу это ВЕСЬМА терапевтичным, — объявил Гальватрон, любуясь своим творением. Третий сеанс: они предприняли прямой нейроинтерфейс, подключив процессор Гальватрона к живой планетарной сети Торкулона — обширной органической паутине, объединявшей каждого целителя на планете в единое эмпатическое сознание. Теория была безупречна: объединённая целительная сила эмпатической сети целой цивилизации, сфокусированная на одном пациенте, должна была успокоить даже самый повреждённый разум. Они ошиблись. Связь работала в обе стороны. Безумие Гальватрона не потекло в сеть, чтобы быть исцелённым. Оно ХЛЫНУЛО в сеть, как кислота в водопровод. Крики, голоса, расколотые воспоминания, выжженная плазмой ярость — всё это выплеснулось наружу по каждому нейросоединению Торкулона. Терапевты начали кричать. Пациенты бросались на своих целителей. Органические структуры самой планеты затряслись в конвульсиях, здания корчились и извивались, когда живой мир содрогнулся от инфекции, распространяющейся по его сознанию. — ЧТО ПРОИСХОДИТ? — верещал главный терапевт, раздирая собственное лицо. Гальватрон сидел в кресле нейроинтерфейса, оптика пылала, и ХОХОТАЛ. — ВЫ ХОТЕЛИ ЗАБРАТЬСЯ В МОЮ ГОЛОВУ! — ревел он. — ВОТ ВЫ В НЕЙ! ВСЕ ВЫ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ПРАЗДНИК! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КРИК! Безумие распространялось быстрее, чем кто-либо мог предположить. Эмпатическая сеть Торкулона — созданная для обмена исцелением и покоем — превратилась в магистраль для психоза. Целители, посвятившие жизнь взращиванию мира и терпения, начали бредить. Они бросались друг на друга. Бросались на стены. Они спорили с собственными тенями и стреляли в звёзды, которые, по их утверждению, «шептали». Они стали Гальватроном. Не копиями. Не подобиями. Они стали вместилищами того же самого расколотого, воющего хаоса, который плазменные ямы выжгли в его процессоре. Каждый страх, каждая ярость, каждая искажённая петля памяти — воспроизведённые на всём населении целой планеты за считанные минуты. Торкулон — мир исцеления, планета мира, последняя надежда для сломленных умов галактики — сошёл с ума. Полностью, абсолютно, необратимо. Здания обрушивались, когда органические структуры живой планеты теряли связное функционирование. Дороги скручивались в спирали. Стены обрастали зубами. Само небо как будто потемнело, когда биолюминесцентные системы планеты замерцали и погасли, сменившись беспорядочным стробоскопом случайных нейронных разрядов. И в центре всего этого Гальватрон поднялся из кресла интерфейса, вырвал нейросоединения и обозрел своё творение. — Мне ЗНАЧИТЕЛЬНО лучше, — сказал он, и это было правдой. На несколько минут — всего на несколько — шум в его голове стал тише, распределённый на миллион других умов вместо одного. Циклонус нашёл его стоящим посреди развалин терапевтического крыла, окружённого беснующимися обитателями Торкулона, которые теперь копировали жесты Гальватрона, речевые обороты Гальватрона, даже привычку Гальватрона стрелять в случайные предметы. — Мой лорд, — произнёс Циклонус, его голос едва различим за какофонией целой планеты, кричащей голосом Гальватрона. — Нам следует... улететь. — Улететь? Но мне здесь теперь НРАВИТСЯ! — Гальватрон раскинул руки, обводя жестом хаос. — Они ПОНИМАЮТ меня, Циклонус! Впервые ВСЕ понимают, каково у меня в голове! Мимо проковылял целитель Торкулона, запуская терапевтическим блоком в стену и вопя о звёздах. Другой пытался собрать пушку из медицинского оборудования. Третий спорил с собственным отражением. — Как будто смотрю в ЗЕРКАЛО! — объявил Гальватрон с нескрываемым восторгом. Они покинули Торкулон. За ними планета продолжала кричать. Она никогда не остановится. Последующие циклы. Повсюду. Инциденты множились. Безумие углублялось. У него не было дна — не было предела, достигнув которого можно было бы сказать, что хуже уже не станет. Однажды Гальватрон очнулся от перезарядки, в которую не помнил, как вошёл, и обнаружил себя стоящим на поверхности мёртвой луны, в одиночестве, со дымящейся пушкой, окружённым обломками четырнадцати десептиконских шаттлов. Он не помнил, как уничтожил их. Экипажи — его собственные солдаты — были разбросаны по лунной поверхности кусками. — Кто это сделал? — спросил он Циклонуса, который выследил его через три системы. — Вы, мой лорд. Гальватрон посмотрел на обломки. На дымящуюся пушку. На энергон на своих руках. — Хорошо, — сказал он после паузы. — Наверное, заслужили. Он приказал атаковать необитаемый астероид, заявив, что тот «смотрит на него с НЕУВАЖЕНИЕМ». Флот тридцать семь часов бомбардировал камень. Он произвёл одного из Свипов во второго командира, а затем казнил того же Свипа одиннадцать минут спустя за «превышение своего положения». Он провёл целый день, ходя кругами по тронному залу, считая шаги вслух. Когда дошёл до 4407, остановился, объявил «вот оно, число. ВОТ ТО САМОЕ» и расстрелял каждого, кто спросил, что за число. Он провёл стратегическое совещание, на котором представил боевой план, являвшийся, по сути, рисунком, где он побеждает Юникрона — выполненным энергоном на стене, палочными фигурками, с подписью «ГАЛЬВАТРОН САМЫЙ БОЛЬШОЙ» нацарапанной на кибертронском. Когда Скордж мягко предположил, что, возможно, стоит обсудить реальные тактические вопросы, Гальватрон пригвоздил его к стене брошенным креслом и продолжил презентацию. Он попытался заключить союз с кометой, стоя на корпусе «Возмездия» и выкрикивая ей дипломатические предложения, пока та проносилась мимо. Когда комета не ответила, он объявил ей войну. Он объявил войну САМОМУ ЗВУКУ на три дня, двигаясь по кораблю и уничтожая всё, что издавало шум — двигатели, компьютеры, вокализаторы собственных солдат. Корабль дрейфовал обесточенный и безмолвный, пока Циклонус не сумел убедить его, что «тишина капитулировала». Однажды — всего однажды — наступил миг жуткой ясности. Гальватрон сидел на своём троне, окружённый обломками последнего погрома, и произнёс голосом совершенно, разрывающе нормальным: — Циклонус. Кажется, со мной что-то не так. Циклонус — со свежими сварными швами через всю грудь и погнутым крылом от утреннего нападения — преклонил колено перед своим господином. — Мы найдём способ, мой лорд. — Я слышу себя. Как я кричу. Очень издалека. Словно настоящий Гальватрон заточён где-то глубоко внутри, а эта... эта ТВАРЬ, носящая моё тело... — Он посмотрел на свои руки. Они тряслись. — Я не хочу быть этим. Десять секунд прежний Гальватрон — холодный, блестящий, ужасающий Гальватрон, существовавший под безумием — смотрел из этих оптик. Потом свет сместился. Оптика мигнула. И крик начался снова. — ЦИКЛОНУС! ПОЧЕМУ ТЫ НА ПОЛУ? ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ? ВСТАНЬ! ВСТАНЬ, ПОКА Я НЕ— Заряд угодил Циклонусу в плечо. Ещё один шрам. Ещё один сварной шов. Ещё один день. Циклонус поднялся, поклонился и вернулся на пост. Где ещё ему быть? Некоторое время спустя. Чума Ненависти поглотила галактику. Безумие ярости, распространяющееся от мира к миру, обращающее друга против друга, автобота против автобота, покуда вся вселенная не пылала бессмысленной ненавистью. И в самом конце, в последние отчаянные мгновения, Оптимус Прайм — воскрешённый, восстановленный, несущий Матрицу, которую когда-то передал Хот Роду — сделал свой выбор. Он открыл Матрицу. Не щёлку. Не полоску. Он распахнул её настежь, высвобождая каждую каплю мудрости, накопленной Праймами за десять миллионов лет. Свет хлынул наружу, как река, прорвавшая плотину — древнее знание, выстраданное понимание, совокупный опыт рода, тянущегося к самому Прайме. Свет выжег Чуму Ненависти, как солнце — туман. По всей галактике безумие отступило. Друзья узнавали друзей. Бои прекратились. Вселенная выдохнула. Но Матрица опустела. Хот Род — более не Родимус, никогда больше не сможет быть Родимусом — стоял рядом с Оптимусом и смотрел на пустую оболочку в груди Прайма. Кристалл был тёмен. Голоса молчали. Десять миллионов лет мудрости, потраченные в единый миг, чтобы спасти всё. — Она пуста, — прошептал Хот Род. — Она выполнила своё предназначение, — ответил Оптимус. В его голосе была усталость, уходящая далеко за пределы физических повреждений. — Но без неё я не смогу— — Знаю. — Оптимус закрыл нагрудную пластину над мёртвой оболочкой. — Ты никогда не должен был нести её вечно, Хот Род. Это был заём. Мост между одной эпохой и следующей. — А теперь? — Теперь мы наполним её снова. Нашей собственной мудростью. Медленно. По одному уроку за раз. — Оптимус посмотрел на молодого бота. — Так работает наследие. Старое знание истрачено, и новое поколение должно заработать своё. Хот Род смотрел на свои руки — руки, которые когда-то были руками Родимуса Прайма, больше, сильнее, мудрее. Теперь они были просто его. Просто Хот Рода. Молодого, порывистого, не совсем достаточного. — Не уверен, что знаю, как это делается, — признался он. — Никто из нас не знает. В этом и суть. А на другом конце галактики, на разорённом мире Чарра, произошло кое-что ещё. Волна исцеления от Чумы Ненависти прошла через Гальватрона наравне со всеми, очистив от искусственного безумия чумы. Но она сделала нечто большее. Волна чистой мудрости из Матрицы вымыла повреждённый энергон из его нейропутей, прочистила выжженные плазмой контуры, мучившие его с момента создания. Впервые со времён горнила Юникрона разум Гальватрона стал ясен. Кибертрон сиял. Начался Второй Золотой Век. Под руководством Оптимуса Прайма автоботы отстроили родной мир из руин войны и нашествия Юникрона. Города поднимались из обломков — не копии прежних, а нечто новое, несущее в своей архитектуре уроки четырёх миллионов лет войны. Шпили Айакона ловили свет Альфы Центавра. Дороги Полигекса гудели гражданским транспортом впервые за целые эпохи. Мир. Хрупкий, несовершенный, но настоящий. На Земле союз между людьми и автоботами укрепился. Автобот Сити служил одновременно и посольством, и крепостью — символом сотрудничества органической и механической жизни. Хот Род ходил по его коридорам и старался не чувствовать себя призраком. У него всё ещё были навыки. Подготовка. Воспоминания о том, как быть Родимусом Праймом — нести Матрицу и чувствовать, как её древнее присутствие направляет решения. Но силы не было. Матрица покоилась в груди Оптимуса — пустая оболочка, кристалл без света, медленно наполняемый новой мудростью новой эпохи. Она не могла его преобразить. Не могла сделать его большим, чем он был. Он был просто Хот Родом. А далеко, на мёртвом мире Чарра, два тирана спорили над трупом империи. Гальватрон стоял в отстроенном тронном зале своего изгнания, глядя на свои руки — руки, которые убивали без причины, разрушали без цели, снова и снова избивали верного Циклонуса за преступление слишком громкого существования. Он помнил всё. Каждый бессмысленный поступок. Каждого убитого солдата. Каждого раздавленного кричащего человека — потому что шум в процессоре требовал жертв. — Циклонус. Воин шагнул вперёд, и Гальватрон каталогизировал шрамы с новой, жуткой ясностью. Заплаты, где броню наспех заваривали поверх ран, которые нанёс ОН. Лёгкая заминка в движениях, говорившая о внутренних повреждениях, так и не исправленных до конца. То, как Циклонус вздрагивал — едва заметно, лишь на микросекунду — когда Гальватрон повышал голос. — Мой лорд? — Шрамы на твоём крыле. Повреждения нагрудной пластины. Твой левый коленный шарнир. — Голос Гальватрона был ровным, клиническим. — Всё это сделал я. — Вы были нездоровы, мой лорд. — Я был бешеным зверем. — Гальватрон повернулся к обзорному экрану. — И всё же ты остался. — Вы — Гальватрон. Где ещё мне быть? Тишину нарушили тяжёлые шаги. Массивная фигура Скорпонока заполнила дверной проём, и в кабине Хэдмастера органическое лицо лорда Зарака исказилось едва скрываемым презрением. — Играем в самокопание, Гальватрон? — Голос Зарака гулким эхом прошёл через динамики Скорпонока. — Как трогательно. Пока ты созерцал собственный пупок, автоботы отстроили Кибертрон. Второй Золотой Век — так они это называют. Гальватрон не обернулся. — Мне известно. — Неужели? Потому что с моей позиции наши силы рассеяны, ресурсы истощены, а наш так называемый верховный лидер последние несколько лет расстреливал собственных солдат и выл на луну. — Зарак подался вперёд в кабине. — Возможно, пришло время для нового руководства. Последовавшая тишина была абсолютной. Потом Гальватрон двинулся. Не быстро — нарочито медленно, каждый шаг отмерен, контролируем. Он пересёк тронный зал и встал перед Скорпоноком, глядя снизу вверх на массивного десептикона оптикой, в которой не было безумия, не было мерцающего хаоса. Только холодная, абсолютная уверенность. — Позволь мне кое-что тебе объяснить, Зарак, — тихо произнёс Гальватрон. — Ты — небуланец, пристегнувший себя к телу трансформера, потому что жаждал власти, которую никогда не мог бы заслужить на собственной планете. Ты — паразит в броне. Я — перерождённый Мегатрон. Я низверг Сенат Кибертрона. Я убил Сентинела Прайма голыми руками. Я вёл войну через всю галактику четыре миллиона лет до того, как твой вид открыл электричество. Клешни Скорпонока дрогнули — гнев Зарака проявился через связанную форму. — Ты будешь служить, — продолжил Гальватрон. — Или будешь разобран. Вот твои варианты. Мне не нужно твоё одобрение, твой совет или твои амбиции. Мне нужно твоё послушание. — Тебе нужна моя армия— — МНЕ НИЧЕГО НЕ НУЖНО! — На мгновение вспыхнул прежний огонь — но теперь он был иным: контролируемым, оружием, а не пожаром. Гальватрон понизил голос. — Твоя армия полезна. Ты заменим. Помни разницу. Он повернулся к Скорпоноку спиной — рассчитанное оскорбление, показывающее, что он не считает Зарака достойной внимания угрозой. — Сначала мы идём на Землю, — сказал Гальватрон. — Не на Кибертрон. Пока не на Кибертрон. — Почему на Землю? — спросил Циклонус. — Кибертрон — стратегически— — Потому что Оптимус Прайм защищает Землю. Потому что он её любит. — Улыбка Гальватрона была тонка, как лезвие бритвы. — И потому что я хочу, чтобы он смотрел, как она горит, прежде чем я отниму у него всё остальное. По пути мы совершим набеги на сотню миров. Соберём мощь. Выстроим армаду, которая затмит звёзды. А когда мы наконец достигнем Кибертрона, мы его не завоюем. Он помолчал. — Мы его уничтожим. Полностью. Чтобы некому было что-либо восстанавливать. Зарак, помимо воли, почувствовал, как что-то холодное ползёт вверх по его органическому позвоночнику. — А что насчёт твоей великой стратегии, Зарак? — Голос Гальватрона сочился презрением. — Ты сомневаешься, что я буду править этой галактикой? — Я сомневаюсь, что кто-либо способен её удержать, — осторожно ответил Зарак. — Мегатрон не смог бы. Мегатрон был ограничен эго, соперничеством, войной, которой позволил себя определить. — Оптика Гальватрона полыхнула. — У меня нет подобных ограничений. Безумие выжгло всё, кроме того, что имеет значение. За оптиками Зарака расчёт боролся с инстинктом самосохранения. Он не сказал больше ни слова. В тишине Небулос вращался — свободный и ничего не подозревающий, а золотые башни Кибертрона ловили далёкий звёздный свет. Хот Род стоял на обзорной палубе Автобот Сити и смотрел, как солнце садится над восстановленной линией горизонта. Внизу человеческие строительные бригады работали бок о бок с автоботскими инженерами, укрепляя повреждения от последнего штурма Гальватрона. — Ты хандришь, — заметил Оптимус Прайм, подойдя к нему. — Думаю. — В твоём возрасте разница невелика. Хот Род почти улыбнулся. Почти. — Я всё время тянусь к ней. К Матрице. Каждый раз, когда кризис, каждый раз, когда нужен лидер, я хватаюсь за грудь, где она была, а там просто... я. — Этого всегда было достаточно, Хот Род. — Правда? Спрингер чуть не погиб, потому что я оказался недостаточно быстр. Арси провела три недели в ремонтном блоке. Лицо Капа до сих пор — Он покачал головой. — Будь я Родимусом, я бы мог— — Будучи Родимусом, ты сделал всё, что мог, с тем, что имел. Будучи Хот Родом, ты сделаешь всё, что можешь, с тем, что имеешь. — Голос Оптимуса нёс мягкую тяжесть того, кто усвоил этот урок на собственном опыте. — Матрица никогда не была тем, что делало тебя достойным. Она распознала то, что уже было. — Пустая оболочка распознала другую пустую оболочку? — Матрица не пуста. Мы наполняем её. Каждый наш выбор, каждый усвоенный урок, каждая жертва — всё это входит внутрь. Медленно. Так, как настоящая мудрость зарабатывается. Хот Род долго молчал. — Ты скучаешь по ней? По мудрости древних Праймов? — Каждый день. — Оптимус помолчал. — Когда я открыл её против Чумы Ненависти, я чувствовал, как все они уходят. Прайма. Сентинел. Каждый Прайм, когда-либо нёсший её — их знание вытекало из меня во вселенную. Тишина потом была... — Он не договорил. — Я никогда не чувствовал себя таким одиноким. — Но ты всё равно это сделал. — Галактика умирала. Мудрость десяти миллионов лет лидерства или жизни каждого разумного существа. Это не был выбор на самом деле. Система связи ожила с треском: — Оптимус, десептиконские сигнатуры входят в атмосферу Земли. Множественные контакты в плотном строю. И, Оптимус — голос Бластера дрогнул. — Ведущая сигнатура — Гальватрон. Но что-то не так. Они идут не хаотично. Это организовано. Строевой полёт. Стратегические векторы захода. Он никогда раньше так не делал. Оптимус и Хот Род переглянулись. — Он в здравом уме, — сказал Хот Род. — Да. — Это лучше или хуже? Оптимус Прайм трансформировался и рванул к оборонительному периметру. Через плечо его голос донёсся, тяжёлый от уверенности: — Хуже. Намного хуже. Силы Гальватрона приземлились в идеальном строю. Циклонус и Свипы установили превосходство в воздухе концентрическими патрулями. Наземные отряды развернулись в огневые группы с перекрывающимися секторами обстрела. Линии снабжения были защищены до первого выстрела. Ультра Магнус наблюдал через прицелы, и чувство, которого он не испытывал со времён осады Автобот Сити — настоящий, подлинный ужас — обосновалось в его процессоре. — Что-то не так, — пробормотал он. — Он никогда не был таким собранным. — Лекарство от Чумы Ненависти, — доложил Персептор, его аналитический голос напряжён. — Оно восстановило его нейропути. Теперь мы столкнулись с Гальватроном таким, каким он и должен был быть — четырёхмиллионолетний тактический гений Мегатрона в сочетании с переформатированной мощью Юникрона, совершенно не стеснённый психозом. — То есть мы бьёмся с его худшей версией. — Именно. Гальватрон вышел вперёд из своих порядков. Один. Пушка обесточена. Белый флаг переговоров на штандарте за его спиной. — ОПТИМУС ПРАЙМ! — Его голос разнёсся над полем боя — чистый, повелительный, совершенно лишённый тех скачков тональности, которые характеризовали его годами. — Я хотел бы поговорить с тобой. Прежде чем начнётся. Хот Род двинулся наперехват, но Оптимус поднял руку. — Оставайся здесь. Держи линию. — Оптимус— — Это не просьба, Хот Род. Два вождя встретились на изрытой земле между своими армиями. Два титана, выкованные одной древней войной, перестроенные разными богами, несущие груз четырёх миллионов лет взаимного уничтожения. Гальватрон изучал Оптимуса ровной, сфокусированной, аналитической оптикой. Никакого безумия. Никакого мерцающего хаоса. Только холодный интеллект, оценивающий холодный интеллект. — Хорошо выглядишь, — сказал Гальватрон. — Смерть тебе к лицу. Сколько раз теперь? Два? Три? — Гальватрон. Когда мы по-настоящему разговаривали в последний раз, ты был— — Безумен. Да. — В голосе Гальватрона не было обороны. Только констатация. — Бешеная тварь, набрасывающаяся на тени, расстреливающая собственных верных солдат, воющая на звёзды, которые не могли меня слышать. Ты знаешь, каково это, Прайм? Наблюдать за собой из клетки в собственном процессоре, крича, пока твоё тело убивает без причины? — Не могу себе этого представить. — Нет. Не можешь. — Гальватрон начал расхаживать — медленно, размеренно, хищник, определяющий территорию. — Лекарство от Чумы Ненависти выжгло это. Твоя драгоценная мудрость Матрицы прошла через мой процессор и растворила повреждения, как кислота растворяет ржавчину. И знаешь, что я обнаружил под ними? Что ждало, когда крик прекратился? — Скажи мне. Гальватрон остановился и развернулся к Оптимусу. Его улыбка была тонка, как лезвие. — Ясность. И ненависть. Чистая, неразбавленная, рациональная ненависть. — Он дал слову повиснуть в воздухе. — Не безумие. Не программирование. ВЫБОР. Я выбираю ненавидеть всё, что ты собой представляешь. Твою свободу. Твоё милосердие. Твоих драгоценных органических питомцев. — Его жест охватил человеческие постройки за автоботскими линиями. — Ты защищаешь их, как будто они имеют значение. Как будто их цивилизации-однодневки стоят энергона, затраченного на их защиту. — Они — люди, Гальватрон. Заслуживающие— — Они НАСЕКОМЫЕ. И сегодня я продемонстрирую, насколько они хрупки. — Пушка Гальватрона начала гудеть, и звук был иным — не беспорядочный вой безумия, а ровная, нарастающая пульсация. — Но сначала — вопрос. Он шагнул ближе. Достаточно близко, чтобы Оптимус видел идеальную, жуткую сфокусированность этих оптик. — Любопытно, правда, — тихо произнёс Гальватрон, — что мы вообще здесь стоим? Ни один из нас не тот, кем начинал. Не Мегатрон. Не Орион Пакс. Две переделанные вещи, разыгрывающие соперничество, принадлежащее призракам. Оптимус напрягся. — Мегатрон мёртв. Ты— — Мёртв? Его воспоминания живут в моём процессоре. Его навыки текут через мои актуаторы. Его ненависть — моя ненависть — к тебе, ко всему, что ты представляешь, горит так же жарко, как в гладиаторских ямах Каона. — Гальватрон склонил голову. — А ты? Ты и правда Оптимус Прайм, или просто библиотечный клерк, которого перестроил старик, нуждавшийся в оружии? — Альфа Трион увидел потенциал— — Альфа Трион увидел ТЕЛО. Умирающий корпус, который мог перестроить во что-то полезное. — Голос Гальватрона был почти ласков в своей жестокости. — Ты помнишь, Прайм? Ты несёшь эти воспоминания? Юный Орион Пакс, такой наивный, такой ДОВЕРЧИВЫЙ, который смотрел на Мегатрона и его десептиконов с ВОСХИЩЕНИЕМ — потому что они умели летать, а он нет? Слова ударили, как залп из пушки. Потому что да — Оптимус помнил. Помнил, как был молод. Как был впечатлён. Как был глуп. — Вы нам ПОКЛОНЯЛИСЬ, — продолжал Гальватрон, смакуя каждое слово. — Ты и твои маленькие друзья на том энергетическом складе, глядевшие, как десептиконы проносятся над головой, и думавшие «как великолепно». И когда Мегатрон пришёл к тебе — когда я пришёл к тебе — спрашивая про тот склад, про хранящуюся внутри энергию, ты чуть с ног не сбился, стараясь помочь. — Это было— — А потом Мегатрон показал тебе, что десептиконы такое на самом деле. Он воспользовался твоей наивностью, чтобы добраться до запасов, а когда ты попытался его остановить — когда ты наконец, НАКОНЕЦ понял, что ты впустил — он тебя застрелил. Оставил умирать на полу твоего собственного рабочего места. — Гальватрон наклонился вперёд. — Мегатрон создал Оптимуса Прайма в тот день. Не Альфа Трион. МЕГАТРОН. Показав наивному юнцу, что вселенная не вознаграждает доверие. — Аэроботы— — Да-да, перемещённые во времени Аэроботы принесли твой сломанный корпус Альфе Триону, который перестроил тебя в ЭТО. — Гальватрон обвёл жестом фигуру Оптимуса. — Новая конфигурация. Сильнее. Крепче. Залпы термоядерной пушки Мегатрона отскакивают от брони. «Я — твой худший кошмар», сказал ты. Очень эффектно. Очень по-ПРАЙМОВСКИ. Теперь он ходил кругами, и Оптимус следил за ним, процессоры работали на пределе. — Но вот что меня по-настоящему забавляет, — сказал Гальватрон. — Я убил Сентинела Прайма. Вот этими руками. — Он сжал когти. — Вырвал Матрицу из его умирающего корпуса. Потом я смертельно ранил тебя — маленького Ориона Пакса, истекающего на полу энергетического склада. А потом, годы спустя, я бился с твоим преемником — с тем мальчишкой, Хот Родом в заёмных доспехах. Улыбка расширилась. — Скажи мне, Прайм. Это делает меня убийцей Праймов? Три из трёх? Сентинел. Орион. Родимус. Из-за автоботских линий раздался голос — молодой, дерзкий, яростный: — ОПТИМУС ПОБЕЖДАЛ ТЕБЯ! Взгляд Гальватрона сместился на Хот Рода, который стоял у баррикады со сжатыми кулаками, не в силах молчать. — Он бил тебя раз за разом! — крикнул Хот Род. — На Кибертроне, на Земле, через всю галактику — Оптимус ЛОМАЛ тебя, снова и снова! Выражение лица Гальватрона не изменилось. Если что, его улыбка стала холоднее. — Он умер, мальчик. — Слова были тихими, но пронеслись через поле боя с сокрушительной ясностью. — Твой любимый Оптимус Прайм умер, потому что ТЫ вмешался. ТЫ прыгнул в нашу схватку в Автобот Сити. ТЫ дал Мегатрону лазейку. Оптимус заплатил за ТВОЮ ошибку своей жизнью. Хот Род побелел. — Не— начал Оптимус. — На поле боя каждый метод на счету, — продолжал Гальватрон, его оптика буравила Хот Рода, хотя говорил он с Оптимусом. — Каждое преимущество заслужено. Если враг настолько глуп, что вручает тебе победу через некомпетентность своих союзников, ты её БЕРЁШЬ. Это не бесчестье. Это война. Вокализатор Хот Рода работал, но ни звука не выходило. Вина — та старая, знакомая, давящая вина — обрушилась на него физической силой. — Довольно. — Голос Оптимуса Прайма разрезал воздух, как клинок. — Хочешь драться, Гальватрон? Получи. Гальватрон повернулся обратно к Прайму, и видимость разговора слетела, как сброшенная маска. — Наконец-то. Первый выстрел попал в Оптимуса прежде, чем тот успел поднять оружие. Это был не Гальватрон плазменных ям. Безумная версия была ураганом — могучим, но расточительным, разрушавшим всё вокруг, включая себя. Этот Гальватрон был скальпелем, выкованным из ядерного пламени и четырёх миллионов лет боевого опыта. Он развил преимущество немедленно, сократив дистанцию прежде, чем Оптимус успел оправиться. Его атаки шли комбинациями, которые безумный разум не смог бы замыслить — пушечный залп, вынуждающий уклониться вправо, затем подсечка, ловящая уклонение, затем захват, использующий потерю равновесия. Каждое движение перетекало в следующее с плавностью воина, который убивал ещё до того, как человечество открыло огонь. Оптимус блокировал первую комбинацию. Парировал вторую. Третья достала его по лицу, дёрнув голову в сторону, изображение рассыпалось помехами. — Ты ЗАМЕДЛИЛСЯ, Прайм. — Ещё один пушечный залп, прицельно в коленный шарнир. Броня прогнулась. Оптимус пошатнулся. — Слишком увлёкся политикой. Перестройкой Кибертрона. Набивал пустую безделушку в груди банальностями и называл это мудростью. — Матрица— — ОБОЛОЧКА! — Гальватрон вбил кулак в нагрудную пластину Оптимуса, прямо поверх потемневшего кристалла. — Я чувствую. НИЧЕГО. Никаких древних голосов, никакой накопленной силы. Ты выплеснул всё, чтобы вылечить чуму, и теперь носишь мёртвую реликвию и делаешь вид, что она всё ещё что-то значит. Оптимус ударил — тяжёлый, сокрушительный хук, который разнёс бы десептикона послабее. Гальватрон поднырнул, вошёл внутрь гарда Оптимуса и боднул головой с силой, раскалывающей лицевую пластину Прайма. — Прежний Оптимус — тот, что нёс полную Матрицу — мог бы доставить мне сегодня неприятности, — произнёс Гальватрон почти светски, вбивая колено в живот Оптимуса. — Но ты? Ты идёшь на опыте и упрямстве. Благородные качества. НЕДОСТАТОЧНЫЕ. Вокруг них кипело сражение. Но это была не хаотичная свалка безумных штурмов Гальватрона. Циклонус сцепился с Ультра Магнусом в отчаянной точности — ни единого лишнего движения, ни показухи, только клиническое насилие от воина, знающего, что его господин впервые наблюдает в здравом рассудке. Свипы двигались как единый организм, их атаки скоординированы, отступления упорядочены. Автоботы откатывались под давлением, какого никогда не испытывали от этого врага. Хот Род пытался прорваться вперёд, добраться до Оптимуса, но десептиконский огонь раз за разом отбрасывал его назад. Сквозь дым и хаос он видел вспышки их боя — Оптимус шатается, Гальватрон наседает, разрыв между ними всё больше с каждым обменом ударами. Танковый эскадрон людей выдвинулся на поддержку автоботской линии — пять «Абрамсов» развернулись на позиции, их экипажи обучены действовать совместно с кибертронскими союзниками. Гальватрон обратил на них столько же внимания, сколько человек обратил бы на муравьёв на пикнике. Он не прервал атаку на Оптимуса. Просто вытянул руку с пушкой за спину и выстрелил пять раз, каждый выстрел точно рассчитан, пока основное внимание оставалось на Прайме. Пять взрывов. Пять танков. Экипажи, у которых были семьи, истории, имена. Исчезли за время, нужное Гальватрону на один удар. Оптимус взревел. Звук был сырым, первобытным, вырвавшимся откуда-то из-под спокойного лидерства и взвешенной мудрости. — ЭТО БЫЛИ СОЛДАТЫ! СОЮЗНИКИ! — Это были препятствия в моей периферийной системе наведения, — ответил Гальватрон. — Я уделил им ровно столько внимания, сколько они заслуживали. Он перехватил яростный замах Оптимуса и перенаправил его, используя собственный импульс Прайма, чтобы вбить его в землю. — Твоя эмоциональная привязанность к органикам — тактическая уязвимость, Прайм. Каждый человек на этом поле боя — точка давления, которой я могу воспользоваться. — Он наступил Оптимусу на спину. — Ты дерёшься яростнее, когда они гибнут. Но ты также дерёшься НЕБРЕЖНЕЕ. Военные вертолёты попытались эвакуировать раненых. Гальватрон даже не взглянул. Его пушка развернулась на автоматическом наведении, трижды выстрелив. Три огненных шара расцвели в небе, осыпая зону эвакуации обломками. — Прекрати— Оптимус попытался подняться. Гальватрон вдавил его обратно. — Вот что ты защищаешь, Прайм. Создания, которые гибнут, когда я даже не обращаю на них внимания. Существа настолько хрупкие, что ломаются, если я НЕВЕРНО СТУПЛЮ. — Он вжал ногу в спину Оптимуса. — И ты построил всю свою философию на их ценности. На идее, что эти... эти МГНОВЕНИЯ сознания заслуживают того же отношения, что и существа, просуществовавшие миллионы лет. Эвакуационные транспорты попытались уйти по северной дороге. Гальватрон рассчитал траектории, скорость ветра, скорость машин. Три залпа, идеально распределённые. Дорога взорвалась. Машины перевернулись, вспыхнули, замолчали. — Каждый из них, — сказал Гальватрон, — ещё одна трещина в твоей решимости. Я ВИЖУ это, Прайм. Каждая человеческая смерть откалывает кусок от твоей концентрации, дисциплины, воли к бою. Прежний Гальватрон — безумный — убивал их, потому что голоса требовали. Я убиваю их, потому что это делает тебя СЛАБЕЕ. Оптимус Прайм поднялся. Энергон лился из дюжины ран. Левая оптика мигала. Но он ПОДНЯЛСЯ. — Это делает меня ЗЛЫМ. — Отлично. — Гальватрон принял боевую стойку, и его оптика блеснула холодным удовлетворением. — Разъярённые противники совершают ошибки. Этому Мегатрон научил гладиаторские ямы Каона. Первый урок. Самый важный. Они сшиблись снова, и сама земля как будто содрогнулась. Оптимус бился всем, чему научился за четыре миллиона лет войны. Каждая техника от Праймов, бывших до него — память, не мудрость Матрицы, а то, что он изучал, отрабатывал, зарабатывал повторением. Он бился с отчаянием того, кто слышит, как за его спиной гибнут союзники. Этого было недостаточно. Гальватрон парировал удар и вогнал локоть Оптимусу в горло. Прайм захрипел, пошатнулся. Гальватрон продолжил подсечкой, выбившей ему ноги, затем свирепым нисходящим ударом, вбившим Оптимуса лицом в землю. — Ты сдерживаешься, — констатировал Гальватрон. — До сих пор. После всего. Часть тебя рассчитывает ущерб окружающим конструкциям, оценивает пути эвакуации для гражданских, тревожится о побочном уроне. — Он перевернул Оптимуса на спину ногой. — У меня подобных забот нет. Он потянулся вниз и оторвал кусок наплечной брони Оптимуса. Металл взвизгнул. Энергон брызнул. — Когда я был безумен, — сказал Гальватрон, рассматривая оторванную пластину, — я бы визжал и бесновался, делая это. Устроил бы представление. Тратил бы энергию на театральность. — Он отбросил пластину. — Теперь я понимаю, что эффективность — сама по себе элегантность. Он схватил левую руку Оптимуса за локтевой шарнир. — Это рука, которой ты фиксируешь ионный бластер. Без неё твоя точность падает приблизительно на сорок три процента. Он провернул. Шарнир поддался. Гальватрон продолжал проворачивать. Оптимус закричал. Рука оторвалась со звуком, который ни один автобот на этом поле боя не забудет никогда — скрежет, треск, визг конечности, вырываемой из крепления грубой силой, применённой с хирургической точностью. Энергон фонтаном ударил из разорванных соединений. Гальватрон подержал руку мгновение, затем бросил к ногам Оптимуса. — Сорок три процента, — повторил он. Хот Род смотрел из-за баррикады, и что-то внутри него сломалось. Не тело. Не процессор. Что-то глубже. Что-то, что сдерживалось виной, и чувством собственной неполноценности, и призраком силы, которой он больше не обладал. Он посмотрел на свои руки. Просто руки Хот Рода. Никакого усиления Матрицей. Никакой мощи Родимуса Прайма. Просто молодой бот, которого когда-то избрало нечто большее — и который НИКОГДА не мог стоять в стороне и смотреть, как уничтожают того, кого он любит. Он перемахнул через баррикаду. — ХОТ РОД! — крикнул Ультра Магнус. — ВЕРНИСЬ— Он уже бежал. Гальватрон держал Оптимуса за нагрудную пластину, его пальцы впивались в шов, где броня граничила с протоформой. Пустая Матрица лежала под этой пластиной — тёмный, безмолвный кристалл, несущий лишь первые ростки новой мудрости, которую автоботы медленно накапливали. — Я чувствую её, — пробормотал Гальватрон. — Оболочку. Мёртвую вещь, которую ты носишь как талисман. Ты выплеснул десять миллионов лет мудрости, чтобы спасти галактику неблагодарных, а теперь пытаешься наполнить её — чем? Благими намерениями? Нравоучениями? Он начал сжимать. Нагрудная пластина вогнулась. — Когда я вырву это из тебя, я раздавлю его. Не потому что в нём есть сила — её нет. А потому что в нём есть СМЫСЛ. А смысл — просто ещё одна форма слабости. Сотрясающий землю удар обрушился на него сзади. Хот Род трансформировался на полной скорости, в двадцати метрах, и врезался в Гальватрона как снаряд. Никакой силы Матрицы. Никакого усиления Родимуса. Просто масса, скорость и абсолютный отказ молодого бота смотреть, как гибнет его Прайм. Они пробили стену и покатились сквозь обломки и пламя. — ТЫ. — Гальватрон поднялся, искренне удивлённый. — Мальчишка без заёмных доспехов. Хот Род встал. Его корпус был помят от удара. Энергон сочился из бока. Он был меньше Гальватрона, слабее, медленнее — всё, что Родимус Прайм компенсировал, было снято. — Ага, — сказал Хот Род. — Просто я. — Ты не можешь меня победить. Ты не мог победить меня как РОДИМУС. Думаешь, у Хот Рода есть шанс? — Неважно. — Не— Гальватрон запнулся. Что-то в оптике молодого бота заставило его замешкаться. Не Матрица. Не заёмная сила. Просто... отказ. — Неважно, могу ли я тебя победить, — сказал Хот Род. — Важно, что я не перестану пытаться. Оптимус научил меня этому. Не Матрица. Не мудрость Праймов. ОН. Гальватрон долго смотрел на него. — Как трогательно. — Он ударил Хот Рода наотмашь с силой, разбившей лицевую пластину. Хот Род упал, перекатился и встал. Гальватрон ударил снова. Хот Род встал. Снова. Встал. — Знаешь, в чём твоя проблема, мальчик? — Гальватрон схватил его за горло. — Ты думаешь, что упорство заменяет силу. Не заменяет. Это просто более медленный способ умереть. — Может быть. — Голос Хот Рода был искажён сквозь разбитое лицо. — Но Оптимус однажды погиб, потому что я встал на пути. Я не дам ему погибнуть снова, потому что НЕ ВСТАЛ. Что-то промелькнуло по лицу Гальватрона. Не сочувствие. Гальватрон был далеко за пределами сочувствия. Но нечто смежное с уважением. Он отбросил Хот Рода — не бережно, но и не смертельно. Скорее отмахнулся, чем казнил. — Лежи, мальчик. Мне нужно закончить с Праймом. Хот Род попытался подняться. Ноги не слушались. — ЛЕЖИ. С другого конца руин донёсся голос Оптимуса Прайма. Слабый. Повреждённый. Но ТВЁРДЫЙ. — Гальватрон. Десептикон обернулся. Оптимус стоял. Одна рука оторвана. Нагрудная пластина расколота. Оптика мерцает. Но стоял. Пустая Матрица не ловила свет, потому что света ловить было нечего — но она была там, и она была ЕГО, и он будет нести её, пока не погаснет его Искра. — Всё кончается сейчас, — сказал Оптимус. — Да, — согласился Гальватрон. — Кончается. ПОСЛЕДНИЙ ОБМЕН Они сошлись в последний раз, и это было совсем не похоже на предыдущие схватки. Оптимус больше не бился тактически. Он не рассчитывал, не экономил, не защищал. Он бился так, как бился в самом начале — как только что перестроенный клерк из Айакона, впервые вставший против мощи Мегатрона, когда залпы термоядерной пушки отскакивали от его новой брони, и он объявил себя кошмаром. Чистая, яростная, непокорная воля. Его оставшийся кулак достал Гальватрона по лицу с такой силой, что голова десептикона мотнулась вбок. Гальватрон восстановился, контратаковал — но Оптимус наседал, обменивая удар на удар, принимая наказание, которое свалило бы его минуты назад. — КАК? — прорычал Гальватрон, вбивая кулак в повреждённую грудь Оптимуса. — Руки нет! Броня нарушена! Матрица ПУСТА! ОТКУДА ЭТО БЕРЁТСЯ? Оптимус перехватил ответный удар Гальватрона оставшейся рукой. Удержал. Их оптика встретилась. — Дело никогда не было в Матрице, — сказал Оптимус. Он боднул Гальватрона головой со всей силой, которую мог выжать из своего корпуса. Удар расколол лицевую пластину десептикона и впервые за весь бой отбросил его назад. Гальватрон отшатнулся, оптика расширена от чувства, которого он не испытывал с горнила Юникрона. Потрясение. — Дело никогда не было в накопленной мудрости, — продолжал Оптимус, наступая. — Никогда не было в силе Праймов. Они помогали. Они имели значение. Но не они были ПРИЧИНОЙ. Его кулак врезался Гальватрону в живот. Десептикон согнулся пополам, и Оптимус вогнал колено ему в лицо. — Мальчишка по имени Хот Род только что бросился на тебя — ЗНАЯ, что проиграет — потому что верит, что за некоторые вещи стоит сражаться невзирая на шансы. Это не мудрость Матрицы, Гальватрон. Это не древнее знание. Это первый урок новой эпохи. Гальватрон взревел и кинулся в атаку, пушка полыхала. Залпы вгрызлись в Оптимуса — один в плечо, один в бедро — но Прайм шёл вперёд. Они столкнулись, как астероиды, сцепившись, раздирая друг друга, оба истекая энергоном из катастрофических повреждений. — Ты УНИЧТОЖАЕШЬ себя! — прорычал Гальватрон, его руки на горле Оптимуса. — Если это то, чего стоит. Оптимус проник в брешь на грудной броне Гальватрона — туда, где его ранний удар расколол пластину — и РВАНУЛ. Металл взвизгнул. Компоненты полетели прочь. Гальватрон взвыл, когда Оптимус выдрал кусок его грудной брони, обнажив пульсирующие механизмы под ней. Гальватрон ответил тем же, вонзив когти в рану на месте оторванной руки Оптимуса, пробираясь глубже, выдирая внутренние системы. Они уничтожали друг друга. Ни один не останавливался. Кулак Гальватрона молотил по лицу Оптимуса. Раз. Два. Голова Прайма откидывалась назад каждый раз, и каждый раз он шёл вперёд снова. Колено Оптимуса врезалось в обнажённые внутренности Гальватрона. Десептикон согнулся, и Прайм обрушил локоть ему на затылок с треском, раскатившимся по всему полю боя. Гальватрон упал. Поднялся. Оптимус ударил его снова. Прямой в лицо, разнёсший остатки лицевой пластины десептикона. Гальватрон упал. Поднялся. Оптимус ударил его снова. На этот раз Гальватрон перехватил кулак. Удержал. Его оптика пылала яростью — не безумием, а холодной, расчётливой злобой существа, начинающего осознавать, что победа сегодня может обойтись дороже, чем он готов заплатить. — Это не конец, — сказал Гальватрон сквозь разбитый металл. — Никогда не конец. Гальватрон боднул его головой. Оптимус боднул в ответ. Они стояли так — лоб ко лбу, опираясь друг на друга, оба слишком повреждены, чтобы делать что-либо, кроме как удерживать собственный вес. — Я убью тебя, — прошептал Гальватрон. — Ты попытаешься. — Я УБЬЮ. Может быть, не сегодня. Но я разнесу всё, что ты построил. Золотой Век Кибертрона сгорит. Твоя пустая Матрица разлетится вдребезги. А когда всё закончится, от автоботов останется лишь поучительная история о цене милосердия. — И я буду там, чтобы тебя остановить. Каждый раз. Даже без Матрицы. Даже без руки. Даже без единого солдата за спиной. — ЗАЧЕМ? Слово как будто вырвалось откуда-то из глубины Гальватрона. Не тактический вопрос. Не стратегический запрос. Искреннее, озадаченное требование ответа, который он не мог вычислить. — Потому что это то, что делают Праймы, — просто ответил Оптимус. Небо взорвалось светом. Омега Суприм спустился с орбиты, как божественное возмездие, его оружие кромсало десептиконские порядки. За ним шли Аэроботы в плотном строю, Протектоботы разворачивались для спасательных операций, Скай Линкс извергал боевые кличи, слышные с орбиты. Все подкрепления, которые Бластер отчаянно вызывал, прибыли в промежуток между двумя ударами сердца. Гальватрон отступил от Оптимуса. Посмотрел на приближающуюся армаду. Потом на свои потрёпанные силы — всё ещё дисциплинированные, всё ещё организованные, но ВЫМОТАННЫЕ. — Циклонус. Верный воин подковылял ближе, одно крыло повисло без движения. — Сигнал к отступлению. Организованный отход. Прикрывающие порядки. — Мой лорд? — Мы достигли поставленных целей. — Голос Гальватрона был ровным, несмотря на повреждения — расколотая лицевая пластина, обнажённые внутренности, энергон, свободно хлещущий из дюжины ран. — Оптимус Прайм теперь знает, что я такое. Его люди узнали страх. Его автоботы узнали, что их может победить Гальватрон, способный ДУМАТЬ. Он трансформировался — мучительно, шестерни скрежетали там, где не должны были — и с рёвом ушёл в верхние слои атмосферы. — Мы вернёмся, — донеслось эхом. — И в следующий раз никаких подкреплений не хватит. Десептиконы отступали в идеальном строю. Даже при отходе разница была разительной. Никакого беспорядочного бегства. Никакой паники. Военный отход, исполненный с холодной точностью. Хот Род добрался до Оптимуса первым, волоча себя по обломкам на повреждённых ногах. — Оптимус— Прайм лежал в воронке разрушений — без руки, с расколотой грудью, тёмная и безмолвная Матрица в своём гнезде. Но Искра за ней пульсировала ровно. — Хот Род. — Не говори. Рэтчет на подходе. Ферст Эйд сразу за ним. — Люди? — Большинство выжили. Благодаря тебе. — Хот Род помолчал. — А те, кто нет — это на Гальватроне. Не на тебе. Долгая тишина. — Он теперь не тот враг, — сказал Оптимус, его голос едва слышен. — Безумие было единственным, что его сдерживало. Теперь он — то, чем Мегатрон всегда должен был быть. Чем ему всегда ПРЕДНАЗНАЧАЛОСЬ стать, если бы Юникрон его не сломал. — Тогда мы победим то, чем ему предназначено быть. — Матрица пуста, Хот Род. Прежняя мудрость ушла. То, что мы строим — новая мудрость, наше собственное понимание — едва начато. Могут потребоваться столетия, чтобы её наполнить. — Значит, начинаем сейчас. — Хот Род обвёл взглядом поле боя — огни, павших, потери среди людей и автоботов, обозначившие цену одного-единственного дня. — Каждый урок сегодняшнего дня идёт внутрь. Включая этот. — И что это за урок? Хот Род посмотрел на своего Прайма — разбитого, уменьшенного, несущего пустую реликвию и лишённого руки — и увидел не слабость, а нечто такое, чему никакая мудрость Матрицы не смогла бы научить. — Что подняться на ноги стоит больше, чем никогда не падать. В глубинах космоса флот Гальватрона перегруппировывался. В своём командирском кресле десептиконский тиран смотрел на собственные повреждённые руки и прокручивал бой. Не с безумием. Не с яростью. С холодным, клиническим анализом. Он был сильнее. Быстрее. Искуснее. Безжалостнее. И всё равно Оптимус Прайм поднялся. У Гальватрона не было ответа на это. Пока. Но он его найдёт. На Кибертроне продолжался Второй Золотой Век, его башни ловили звёздный свет, его народ жил в мире, о временности которого все знали. На Небулосе свободные народы занимались своими делами, не подозревая о тиране, который однажды вернётся за Скорпоноком и его армиями. На Чарре Зарак лелеял свои амбиции и свои обиды в равной мере. А на Земле, в руинах Автобот Сити, Ферст Аид работал всю ночь, восстанавливая Прайма, несущего пустую Матрицу и несломимую волю. Война продолжалась. Она всегда продолжалась. Но и надежда — тоже.