Трансформеры G1: Пепел Матрицы

АВТОБОТ СИТИ — РЕМОНТНЫЙ БЛОК Руки Ферст Эйда двигались с точностью, которую Рэтчет одобрил бы — будь Рэтчет ещё жив, чтобы что-либо одобрять. Медик-протектобот унаследовал роль, к которой его никто не готовил в одиночку. Рэтчет был лучшим — абсолютно лучшим — и все это знали, включая самого Ферст Эйда. Призрак этой репутации следовал за ним в каждую операцию, каждую экстренную ситуацию, каждый момент, когда жизнь висела на волоске и какая-то часть процессора шептала: Рэтчет справился бы быстрее. Сегодня жизнь на столе принадлежала Оптимусу Прайму. — Реплантация руки держится, — доложил Ферст Эйд, проводя сканером вдоль свежесваренного плечевого шарнира. Замещающая конечность была изготовлена за ночь из резервных компонентов — не идентична оригиналу, слегка отличается по цвету там, где варьировался состав сплава, но функциональна. — Нейроконнективность на восьмидесяти семи процентах. Полная интеграция должна наступить в течение сорока восьми часов. Персептор склонился над грудной полостью, его линза-микроскоп перебирала уровни увеличения. — Поразительно. Корпус Матрицы не получил абсолютно никаких структурных повреждений, несмотря на то что окружающая броня была нарушена до катастрофической степени. Кристаллическая оболочка обладает, по всей видимости, свойствами материала, превосходящими всё, что есть в наших металлургических базах данных. — Она крепче, чем я, — сказал Оптимус. Голос его был ровен. Он был в сознании на протяжении всей процедуры — его выбор, не рекомендация Ферст Эйда. — Так было всегда. — Вам следовало бы находиться в стазис-блокировке, — сказал Ферст Эйд, не в первый раз. — И оставить тебя без того, на кого жаловаться? Ферст Эйд почти улыбнулся. Почти. Он запечатал последнюю нагрудную пластину и отступил, осматривая свою работу. Повреждения были серьёзными — Гальватрон был тщателен, систематичен, жесток. Но кибертронцы были созданы для того, чтобы быть перестроенными. Трещины заварены. Системы переподключены. Корпус цел. — Вы отремонтированы, — сказал Ферст Эйд. — Не скажу «как новенький», потому что Рэтчет всегда называл это выражение «ненаучной чепухой». Оптимус медленно сел, тестируя новую руку. Пальцы согнулись. Запястье повернулось. Локоть разработался. Движения были плавными — не совсем естественными, нейропути ещё картировали замещающее оборудование, но функциональными. — Ты хорошо справился, Ферст Эйд. — Я выполнил свою работу. — Пауза. — Рэтчет справился бы вдвое быстрее. — Рэтчет справился бы вдвое быстрее, жалуясь втрое больше. — Оптимус положил руку на плечо медика. — Ты чтишь его наследие. За стеной ремонтного блока шевельнулась тень. Хот Род сидел в коридоре одиннадцать часов, прислушиваясь к каждому пингу сканера, каждому вою инструмента, каждому мгновению тишины, которое длилось слишком долго. Он не спал. Не заправлялся. Не двигался — лишь прислонял голову к стене, закрывал оптику и видел за ней, как Гальватрон разрывает Оптимуса на части, кусок за куском, пока он сам лежит в обломках, неспособный встать. КОРИДОР Арси нашла Хот Рода первой. Она не села рядом. Не стала утешать. Она встала над ним, скрестив руки, её корпус всё ещё нёс наспех залатанные повреждения от боя — вмятина на наплечной пластине, замещённая линза оптики чуть неправильного оттенка синего. — Он будет в порядке, — сказала она. — Я знаю. — Правда? Потому что ты тут сидишь одиннадцать часов, как будто он уже мёртв. — Арси— — Встань. Хот Род посмотрел на неё. Разбитая лицевая пластина была починена — Спрингер сделал это молча, перед тем как отправиться на собственную операцию из-за раны плеча — но оптика за ней была тусклой. Измождённой. — Я не смог его остановить, — сказал Хот Род. — Гальватрона. Я обрушил на него всё, что имел, и это было как швырять камешки в гору. — Ты поднимался. Каждый раз, когда он сбивал тебя с ног, ты поднимался. — И чего это добилось? Оптимус всё равно потерял руку. Люди всё равно погибли. Город— — Город стоит. Оптимус жив. ТЫ жив. — Арси раскрестила руки. — Я не собираюсь тебя нянчить, Хот Род. У нас нет на это времени. Тяжёлые шаги раскатились по коридору. Ультра Магнус завернул за угол, его корпус заполнял проход почти от стены до стены. Комендант города двигался размеренной поступью того, кто несёт больше, чем физический вес — он провёл последние десять часов, каталогизируя повреждения, координируя спасательные операции с участием людей, составляя отчёты о потерях. Он выглядел старым. Не так, как Кап выглядел старым — изношенным столетиями опыта. Магнус выглядел старым так, как здание выглядит старым после землетрясения. Всё ещё стоит, но видно, где сместился фундамент. — Как он? — спросил Магнус. — Ферст Эйд говорит, отремонтирован, — ответила Арси. — Зная Оптимуса, через час уже будет раздавать приказы. Магнус прислонился к стене. На мгновение, лишь на мгновение, несокрушимый солдат осел. — Четырнадцать подтверждённых человеческих потерь, — произнёс он тихо. — Военные и гражданские. Конвой на южной дороге. Экипажи вертолётов. Танковый эскадрон. — Он помолчал. — Я написал уведомления. Они будут доставлены через каналы связи NEST. Тишина. Тяжесть четырнадцати имён, которых никто из них не забудет. — Он другой, — сказал Хот Род. — Гальватрон? — Магнус кивнул. — Да. — Нет, я имею в виду— Хот Род подбирал слова. — Раньше, когда он был безумен, всегда присутствовал... хаос. Его можно было использовать. Он расстреливал собственные войска, тратил время на крики в пустоту, атаковал по схемам, лишённым тактического смысла. Можно было ВЫЖИТЬ рядом с ним, потому что половина его энергии уходила на борьбу с самим собой. — А теперь эта борьба окончена, — закончила Арси. — Он един. Один разум, одна цель, ни капли растраченной энергии. — Он спланировал человеческие потери, — сказал Магнус. Слова вышли ровными, аналитическими — так солдат обрабатывает нечто слишком чудовищное для эмоций. — Я изучил схемы атаки. Он убивал тех людей не случайно. Он убивал их в точно те моменты, которые оказывали максимальное психологическое воздействие на Оптимуса. Конвой — именно когда Оптимус вступил в бой. Вертолёты — в момент, когда Оптимус набирал преимущество. Он использовал их как ОРУЖИЕ против их же собственного союзника. — Прежний Гальватрон раздавил бы их за то, что они шумят, — сказал Хот Род. — Этот давит их ради стратегического преимущества. — А значит, — сказала Арси, — мы перестаём относиться к этому как к очередному буйству Гальватрона и начинаем относиться как к войне против компетентного полководца. Потому что именно с этим мы столкнулись. Не безумец. КОМАНДИР. Трое стояли в коридоре — солдат, воительница и мальчик, который когда-то был Праймом — и чувствовали, как форма будущего давит на них, словно атмосфера из свинца. Магнус нарушил тишину. — Арси. Пройдись со мной. ОБЗОРНАЯ ПАЛУБА Ультра Магнус и Арси стояли на обзорной палубе с видом на повреждённый горизонт. Внизу уже работали человеческие строительные бригады, бок о бок с автоботскими инженерами — партнёрство, ставшее второй натурой за годы сосуществования. Грэппл руководил структурным ремонтом с одержимостью художника, реставрирующего шедевр. Хойст убирал обломки с ровной, методичной эффективностью. Инферно курсировал между точками пожаротушения, его красный корпус покрыт копотью от огня, который он гасил с начала атаки. — Мне нужно обсудить с тобой кое-что, — сказал Магнус. — И мне нужно, чтобы ты восприняла это как стратегическую оценку, а не как личную просьбу. Арси повернулась к нему. Она была значительно ниже Магнуса, но ни разу не позволила разнице в росте обернуться почтительностью. — Я слушаю. — Я служил Магнусом автоботов... очень долго. Через Великую войну. Через Юникрона. Через каждый кризис, что последовал. — Он помолчал. — Ты знаешь, что означает «Магнус» в старом кибертронском употреблении? — Титул. Военный командир, который служит рядом с Праймом. — Рядом. Вот ключевое слово. Прайм ведёт. Магнус сражается. Это партнёрство — две половины командной структуры, созданной для того, чтобы справляться и с политическими, и с боевыми задачами защиты Кибертрона. — Я знаю историю, Магнус. — Тогда ты знаешь, что система была создана для преемственности. Праймы передают Матрицу. Каждое поколение наследует предыдущему. — Он посмотрел на неё прямо. — А что происходит с Магнусом? Арси изучала его. За той оптикой она видела это — не слабость, не сомнение, но честную оценку солдата, который разбирался в логистике лучше, чем кто-либо из живущих. — Ты спрашиваешь меня о преемственности. — Я спрашиваю о подготовке. — Магнус скрестил руки. — Гальватрон сегодня прорвал нашу оборонительную линию. Я вступил в бой с Циклонусом и держался наравне, но не смог прорваться на помощь Оптимусу. Если бы я пал— — Ты не пал. — Если бы Я ПАЛ, Арси. Кто принимает командование нашими военными силами? Кто координирует оборону? Кто принимает решения, которые Прайм не должен принимать, потому что внимание Прайма должно быть на более масштабной войне? — Он дал вопросам повиснуть. — У нас нет ответа. А в войне, которая грядёт, «нет ответа» стоит жизней. Арси долго молчала. Она смотрела на город — повреждённые стены, рабочих, людей и автоботов, трудящихся бок о бок. Она была воином. Всегда была воином. С самых первых дней войны, через каждую кампанию, каждую потерю, каждый невозможный бой. Но это было нечто иное. — Ты спрашиваешь меня, — произнесла она медленно, — не стала бы я Магнусом. — Я спрашиваю, не начала бы ты к этому готовиться. Осваивать командные системы, стратегические рамки, тяжесть решений, которые стоят жизней — какой бы вариант ты ни выбрала. — Голос Магнуса был ровен. — Ты — лучший тактический ум в наших рядах, не считая Оптимуса и меня. Ты сражаешься дисциплинированно. Ты думаешь под давлением. Ты не позволяешь эмоциям затуманивать суждение — а когда это случается, ты осознаёшь это и корректируешь. — Ещё никогда не было— — Ещё никогда не было и второго Магнуса, служащего одновременно с первым. Но мы никогда не сталкивались с тем, с чем нам предстоит столкнуться. — Он помолчал. — Я хочу представить это Оптимусу. Но сначала хотел спросить тебя. Руки Арси сжались вдоль тела. Не от нежелания — от внезапного, ошеломляющего понимания того, что ей предлагали. Не власть. Ответственность. Самого тяжёлого рода. — Дай мне подумать, — сказала она. — Не думай слишком долго. Гальватрон не думает. ЗОЛОТОЙ ВЕК Айакон сиял. Другого слова не подобрать. Столица Кибертрона ловила свет Альфы Центавра и швыряла его обратно призматическими каскадами, расписывая небо цветами, для которых у большинства видов никогда не было бы названий. Реконструкция заняла годы — бережная, продуманная, неспешная впервые за четыре миллиона лет. Автоботы не просто отстроили разрушенное. Они построили нечто НОВОЕ. Большой Променад тянулся от восстановленного Зала Летописей до подножия Башни Айакона, и по всей его длине кибертронцы ЖИЛИ. Не сражались. Не выживали. ЖИЛИ. В рыночных лавках продавались художественные гравюры и декоративная обшивка. Группа молодых ботов отрабатывала трансформационные последовательности на городской площади, демонстрируя альтернативные формы восхищённой публике. Музыка — настоящая кибертронская музыка, сочинения, которые не исполнялись с довоенных времён — доносилась из концертного зала, где Бластер курировал программу культурного возрождения с самоотдачей существа, понимавшего, что цивилизация без искусства — просто армия между битвами. Спрингер шёл по Променаду с одной рукой на перевязи — его плечевой шарнир всё ещё заживал после того, как Гальватрон пригвоздил его к земле — и старался ощутить мир, а не фантомную боль. — Красиво, правда? — Блёрр возник рядом с ним: самый быстрый автобот во вселенной двигался в темпе, который для него являлся неспешной прогулкой. Что по-прежнему означало, что Спрингеру приходилось идти быстрым шагом, чтобы не отстать. — Нет-я-серьёзно-ты-посмотри-Спрингер-ты-можешь-поверить-что-это-тот-же-Кибертрон-где-мы-бились-на-Полигексе-где-мы-чуть-не-погибли-в-Марганцевых-горах-где— — Блёрр. — всё-вечно-полыхало-а-теперь-тут-МУЗЫКА-и— — БЛЁРР. — Да? — Выдохни. Блёрр не дышал. Спрингер тоже. Но смысл дошёл. — Хорошо тут, — сказал Спрингер, глядя на играющую молодёжь. — Ага. Хорошо. Поблизости Уилли сидел на уступе с видом на Променад, его маленький корпус терялся на фоне окружающей архитектуры. Дэниел Витвики — повзрослевший, скорее юноша, чем мальчик, хотя всё ещё невелик по кибертронским меркам — сидел рядом. Они были неразлучны со времён небулосского кризиса — человек и минибот, маловероятная дружба, которая каким-то образом работала. — Думаешь, это продлится? — спросил Дэниел. — Золотой век — не навек, приходит и уходит человек, — зарифмовал Уилли машинально, потом поймал себя. Он пытался избавиться от этой привычки. — Я имею в виду... не знаю. Надеюсь, да. Дэниел посмотрел на свои руки — человеческие, хрупкие, недолговечные. Руки, которые когда-то были заключены в Экзокостюм, когда-то взаимодействовали с кибертронскими технологиями так, что грань между органическим и механическим размывалась. Теперь это были просто руки. — Папа говорит, что союз крепче, чем когда-либо, — сказал Дэниел. Спайк Витвики — посол, связной, человек, перекинувший мост между двумя цивилизациями — говорил это сыну сотню раз. Дэниел верил ему. В основном. — Но после того, что случилось в Автобот Сити... — Гальватрон пришёл, устроил бардак, ушёл, — сказал Уилли. — Автоботы отстроятся. Всегда так. — Он убил людей, Уилли. Не только солдат. Людей. У Уилли не нашлось на это рифмы. Глубже в Айаконе, где Большой Променад уступал место более старой архитектуре — постройкам, предшествовавшим Великой войне, пережившим войну и теперь скреплявшим новый город, как древние корни, удерживающие молодое дерево — Кап стоял перед мемориалом. Стена Павших не была монументом в традиционном смысле. Это была живая летопись — кристаллическая поверхность, в которую были вплавлены сигнатуры Искр каждого автобота, погибшего в Великой войне. Четыре миллиона лет потерь, спрессованных в стену, тянувшуюся от уровня земли до высоты, для обзора которой требовался полёт. Имён было слишком много, чтобы прочесть. Не тысячи. Не сотни тысяч. МИЛЛИОНЫ. Каждое — жизнь, история, Искра, погашенная в войне, которую большая часть нынешнего населения не застала. Кап стоял перед ней каждое утро. Стоял каждое утро с момента её возведения. Он знал имена ближе к основанию — недавно погибших, потерянных в последних кампаниях. Он знал имена ближе к вершине — древних павших, воинов первой войны, ботов, с которыми сражался бок о бок задолго до того, как большинство нынешнего состава автоботов было собрано. — Всё считаешь? — Силверболт приземлился рядом с ним, лидер Аэроботов сложил крылья с привычной лёгкостью того, кто давно победил свою боязнь высоты. Остальные Аэроботы — Скайдайв, Эйр Рейд, Файрфлайт, Слингшот — несли патрульную вахту над городом, их построения точны и бдительны. После атаки на Автобот Сити Силверболт удвоил патрульное расписание без просьб. — Не считаю, — сказал Кап. — Помню. — Есть разница? — Счёт заканчивается. Память — нет. — Кап коснулся имени в нижней части стены — недавнего дополнения. Солдат, погибший в стычке два года назад, одна из последних потерь, прежде чем Золотой Век по-настоящему утвердился. — Этот был молод. Едва миновал первый век. Сказал мне, что никогда не видел десептикона вживую — до того дня, когда один его убил. Силверболт молчал. — Вот ради чего мы всё это строили, — продолжал Кап, обводя жестом сверкающий город вокруг них. — Чтобы таким, как он — молодым, зелёным, едва с конвейера — никогда не пришлось увидеть десептикона. Никогда не пришлось с ним сражаться. Никогда не пришлось узнать, чего стоит выживание. Он повернулся к Силверболту, и в его старых глазах было что-то, не вполне печаль и не вполне гнев. Нечто между — то, что способны чувствовать только солдаты, прожившие слишком долго. — Вчера я прошёлся по Променаду. Видел группу студентов — молодые боты, лет пятидесяти, может. Они изучали войну как ИСТОРИЮ. Один из них спросил преподавателя, кто такой Мегатрон. — Это... это ведь хорошо. — Это И ЕСТЬ хорошо. И это пугает меня до смерти. — Рука Капа опустилась от стены. — Потому что Гальватрон идёт. Не безумец — полководец. И этот город, этот прекрасный золотой город, полный ботов, которые ни разу не слышали пушечного выстрела... они не готовы. Они даже не понимают, что значит «быть готовым». В небе над Айаконом Аэроботы чертили свои патрульные маршруты, и утренний свет делал их похожими на птиц, кружащих над садом. АВТОБОТ СИТИ Оптимус нашёл Хот Рода на крыше. Не на обзорной палубе — на настоящей крыше, открытом участке обшивки над командной башней, где ветер с гор бил сильнее всего. Хот Род сидел на краю, свесив ноги, в позе, от которой у большинства офицеров по безопасности случился бы сбой. — Не возражаешь, если присяду? — спросил Оптимус. Хот Род оглянулся. Увидел новую руку — чуть другого оттенка, не совсем совпадающего с исходной обшивкой. Увидел восстановленную грудь. Увидел Оптимуса Прайма — целого, снова стоящего, словно Гальватрон не едва не убил его четырнадцать часов назад. — У тебя рука другого цвета. — Ферст Эйд сделал лучшее из имевшихся материалов. Мне сказали, это придаёт мне «характер». Хот Род почти улыбнулся. — Это Спрингер сказал, да? — Спрингер говорит многое. — Оптимус сел рядом. Крыша слегка скрипнула под их общим весом. — Как ты? — Ужасно. А ты? — Ужасно. — Пауза. — Можем быть ужасно вместе, если хочешь. Они сидели в тишине какое-то время, наблюдая, как солнце поднимается над горами. Внизу звуки восстановления — человеческая техника, кибертронские инструменты, голоса, звучащие на двух языках — создавали ритм, почти мирный. — Я хочу рассказать тебе кое-что, — сказал Оптимус. — О Матрице. О том, чем она была. Чем является сейчас. — Оптимус— — Не как наставление. Не как командир, обращающийся к подчинённому. — Он повернулся к Хот Роду. — Как один носитель к другому. Хот Род замер. — Ты нёс её, Хот Род. Ты открыл её внутри Юникрона. Ты обращался к духам внутри неё. Ты пережил видения, которых не видел ни один другой живущий автобот. Это делает тебя одним из очень немногих существ во вселенной, кто по-настоящему понимает, что такое Матрица — и чего стоило её опустошить. — Я и потерял её тоже. Стантиконы её украли. Потому что я гонял по ДРАГ-РЕЙСИНГУ— — И ты вернул её. Не силой. Пониманием. — Голос Оптимуса был твёрд. — Ты понял то, чего Скордж никогда не смог бы — что силу Матрицы нельзя украсть. Её нужно заслужить. Ты заслужил её, Хот Род. Не раз. Неоднократно. Хот Род ничего не сказал. Его руки сжали край крыши. — Позволь мне рассказать тебе о том, что внутри этой оболочки, — сказал Оптимус. — Что БЫЛО внутри. Потому что ты заслуживаешь знать полную тяжесть того, что мы потеряли — и того, что мы пытаемся восстановить. Он начал. — Древнейшая сущность внутри Матрицы была известна просто как «Оно». Без имени. Без титула. Просто... присутствие, древнее за пределами вычислений, обитавшее в самой сердцевине. Я встретил Его, Хот Род. Во время кризиса Чумы Ненависти, когда я вошёл в Матрицу в поисках лекарства. — Каким Оно было? — Огромным. Терпеливым. Ужасающим. — Оптимус помолчал, тщательно подбирая слова. — Ты и сам пережил видение о Нём — помнишь? Когда был ранен на Чарре. Ты видел, как Его физическая форма разрушилась, и появилась тёмная сущность, уничтожившая одного за другим последовательность древних кибертронцев, прежде чем рассеяться, открыв лицо Квинтессонского Судьи. — Помню, — тихо сказал Хот Род. — Я не понял этого. — Я тоже. Не до конца. Матрица хранила секреты, которые даже её носители не могли полностью постичь. Но когда я заговорил с Ним напрямую — когда я стоял во внутреннем пространстве Матрицы и спрашивал, как остановить Чуму Ненависти — Оно сказало мне нечто, что изменило всё. Он снова помолчал. Порыв ветра. — Оно сказало, что чума поражала и прежде. Давным-давно, ещё до записанной кибертронской истории. Некий мудрец сумел удержать споры и запечатать их внутри звезды. Но ни один человек — какой бы мудростью он ни обладал — не имел достаточно знаний, чтобы уничтожить чуму полностью. Только сдержать. — И тогда ты открыл Матрицу. — Я СДЕЛАЛ СТАВКУ, Хот Род. — Слово вышло с большей силой, чем Оптимус намеревался. — Вот чего они не говорят в учебниках истории. Вот чего не скажут монументы и летописи. Я посмотрел на десять миллионов лет накопленной мудрости — собранный опыт каждого Прайма, когда-либо жившего — и ПОСТАВИЛ. Я поставил всё, что Праймы построили, всё, ради чего они жертвовали и учились и страдали, на НАДЕЖДУ, что этого окажется достаточно. — И оказалось. — Оказалось. Но если бы не оказалось — если бы я ошибся — мудрость была бы утрачена, И чума выжила бы. Я уничтожил бы содержимое Матрицы впустую. Каждый урок Праймы, Праймона, Сентинела — стёрт — а галактика всё ещё умирала бы. Он дал этому осесть. — Вот правда о лидерстве, Хот Род. Не мудрость. Не сила. Иногда это просто отчаянная ставка того, кто слишком упрям, чтобы признать, что выхода может не быть. Хот Род долго молчал. — Расскажи мне о других, — наконец сказал он. — О Праймах. Я видел некоторых из них внутри Матрицы, но я никогда... так по-настоящему и не понял линию преемственности. Оптимус кивнул. — Линия тянется примерно на двенадцать миллионов лет назад, к самым ранним дням кибертронской расы. Праймон был первым известным носителем — он нёс Матрицу, когда наш вид был молод, до фракций, до войн. После него пришёл Прима, который нёс её в разгар квинтессонского гнёта, когда наш народ был рабами. — Рабами? — Мы были созданы квинтессонами, Хот Род. Собраны как продукция. Потребительские товары и военное оборудование. Матрица стала символом нашего отказа принять это предназначение. Прайм Нова нёс её во время восстания — мятежа, изгнавшего квинтессонов с Кибертрона. Затем Гардиан Прайм и его преемник Зета Прайм несли её сквозь первую войну автоботов и десептиконов. — Первую войну. До Мегатрона. — До Мегатрона. Задолго до. Та война закончилась при Сентинеле Прайме. Он добился того, чего не удавалось никому из предшественников — настоящего, прочного мира. Война закончилась. Фракции разоружились. Кибертрон вступил в свой первый Золотой Век. Голос Оптимуса изменился. В него вошло нечто более тяжёлое. — А потом восстал Мегатрон. Новая фракция. Новая идеология. И одним из первых его действий — его первых ЗАЯВЛЕНИЙ вселенной о намерениях десептиконов — было убийство Сентинела Прайма. — Он убил мирного лидера. — Он убил СИМВОЛ мира. Намеренно. Чтобы доказать, что старый порядок кончен. — Оптимус помолчал. — В предсмертной агонии Сентинел доверил Матрицу не преемнику в традиционном смысле, а Альфе Триону. Древнейшему из нас. Хранителю летописей. Трион нёс Матрицу не как вождь — он СПРЯТАЛ её. Берёг, ожидая подходящего сосуда. — И тогда ты— — И тогда умирающего молодого клерка принесли к нему в мастерскую — простреленного в грудь тем самым Мегатроном, который убил Сентинела. — Долгое молчание. — Альфа Трион перестроил меня. Дал мне новый корпус. Новое имя. И Матрицу. — Ещё одно молчание. — Он выбрал меня не потому, что я был выдающимся, Хот Род. Он выбрал меня потому, что я был ТАМ. Сломанное тело на его верстаке, случайно оказавшееся нужной формы для того, что ему требовалось. — Это неправда. — Это правдивее, чем тебе хотелось бы. — Оптимус повернулся к нему полностью. — А когда я пал — когда Мегатрон нанёс мне смертельную рану и я чувствовал, как Искра утекает из корпуса — я передал Матрицу, потому что так поступают Праймы. Она перешла к Ультра Магнусу. Но Магнус не смог её открыть. Матрица лежала в его груди — инертная, ожидая кого-то другого. — Меня. — Когда я выронил её — последние силы отказали в последний момент — ты поймал её прежде, чем она коснулась пола. И она ЗАСВЕТИЛАСЬ, Хот Род. В твоих руках. Не в руках Магнуса. Не в чьих-либо ещё из присутствующих. В ТВОИХ. Хот Род смотрел на свои руки. — Ты стал Родимусом Праймом. Ты открыл Матрицу внутри Юникрона и уничтожил его. Ты обращался к духам внутри неё, чтобы раскрыть правду о квинтессонах. Ты потерял её и отвоевал. Ты нёс бремя лидерства, когда меня не было. — Оптимус положил руку — новую, чуть неправильного цвета — на плечо Хот Рода. — Матрица выбрала тебя. И когда я опустошил её, чтобы вылечить Чуму Ненависти, ты стал последним Праймом, которого она когда-либо создала. Не я. Меня перестроил Альфа Трион и дал мне Матрицу, потому что больше было некому. Но Родимус — Родимус был последним истинным наследником полной линии Матрицы. Последним Праймом, к которому прикоснулась мудрость веков. — Но я БОЛЬШЕ НЕ Родимус. — Нет. Сила ушла. Матрица — оболочка. После того как я опустошил её, я использовал то, что осталось — корпус, кристаллическую структуру — как замещающий ключ для доступа к Вектор Сигме. Там я обратился к Альфе Триону по поводу Камеры Плазменной Энергии. Оболочка всё ещё связана с глубинными системами Кибертрона, даже без мудрости внутри. Она не мертва, Хот Род. Она — ПОТЕНЦИАЛ. Сосуд, ждущий наполнения. Оптимус встал. Солнце поднялось полностью, горные тени отступали. — Мы наполняем её. Каждое решение, каждая жертва, каждый урок, который мы зарабатываем, живя, сражаясь и защищая то, что дорого — всё это входит внутрь. Медленно. Так, как мудрость по-настоящему строится. Не унаследованная от призраков, а выкованная опытом. Он протянул руку Хот Роду. — Я не прошу тебя быть Родимусом. Я прошу тебя быть Хот Родом — ботом, которого Матрица распознала прежде, чем дала ему что бы то ни было. Ботом, который был достоин ДО силы. Потому что именно этот бот нам нужен. Хот Род посмотрел на руку. На несовпадающую по цвету конечность. На Прайма, который был сломан, перестроен, сломан снова и всё равно — каким-то образом — стоял. Он принял её. ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЯМИ Покои были старые. Не перестроенные-под-старину, не реконструированные для вида, а подлинно, достоверно древние — одно из немногих строений в Айаконе, целиком предшествовавших Великой войне. Мастерская Альфы Триона когда-то находилась неподалёку. Зал Летописей, где молодой клерк по имени Орион Пакс каталогизировал данные и мечтал о чём-то большем, был тремя кварталами восточнее. Элита-1 стояла в центре комнаты и ждала. Она вела автоботское сопротивление на Кибертроне четыре миллиона лет — четыре миллиона лет партизанской войны, тайных операций и выживания вопреки шансам, которые сломили бы любого другого командира. Пока Оптимус сражался на Земле, Элита сражалась на Кибертроне. Пока у Оптимуса была Матрица, у Элиты были хитрость, решимость и абсолютный отказ позволить родному миру погибнуть. Теперь Кибертрон был восстановлен, и она руководила иначе. Гражданская реконструкция. Инфраструктура. Образование. Медленная, кропотливая работа по превращению израненного войной мира в дом. Это было менее зрелищно, чем война. Во многих отношениях — труднее. Дверь открылась, и вошёл Оптимус. На мгновение они просто смотрели друг на друга. Два существа, знавших друг друга с довоенных времён, до фракций, до того, как любой из них стал чем-то большим, чем молодым и полным надежд. Оптимус потянулся вверх и расцепил запирающие механизмы лицевой пластины. Металл откинулся с мягким щелчком, обнажив лицо под ним — лицо Ориона Пакса. Альфа Трион перестроил тело целиком, но лицо... лицо он оставил. Та же оптика. Та же структура. Лицо клерка, который когда-то смотрел на десептиконов с восхищением и думал: как великолепно. — Орион, — сказала Элита. — Ариэль. Она пересекла комнату и приложила ладонь к его лицу. Не к лицевой пластине. К ЛИЦУ. К лицу, которого больше никто во вселенной не видел. Не Ультра Магнус. Не Хот Род. Ни один автобот, служивший под его началом. Это было лицо, которое он прятал за маской лидерства, осколок того, кем он был до того, как всё изменилось. — Я слышала о Земле, — сказала она. — Я отремонтирован. Ферст Эйд искусен. — Я не о ремонте спрашиваю. Тишина. Такая, что бывает лишь между двумя существами, которые знают друг друга миллионы лет и слышат то, что другой не произносит. — Он цитировал нашу историю, — сказал Оптимус. Голос его был другим — не голос Прайма, не тот звучный командный тон, что поднимает армии. Тише. Моложе. Голос Ориона. — Гальватрон. Он помнит, как был Мегатроном. Он помнит ВСЁ. Каким я был молодым. Каким наивным. Как я восхищался десептиконами, потому что они умели летать, а я — нет. Элита — Ариэль — слушала. — Он сказал мне — на глазах моих собственных солдат, на глазах Хот Рода — как Орион Пакс помог Мегатрону получить доступ к тому энергетическому складу. Как я из кожи вон лез, стараясь помочь ему, потому что был ВПЕЧАТЛЁН. — Он помолчал. — И самое скверное — он прав. Я так и делал. Я был молод и доверчив, и я считал Мегатрона великолепным — ровно до того мгновения, как он застрелил меня и оставил умирать на полу. — Ты был сострадателен. Не наивен. — Есть ли разница? Результат один. Мегатрон использовал моё доверие, чтобы украсть те энергозапасы, а когда я попытался его остановить, он меня убил. ВСЁ, что последовало — Оптимус Прайм, Матрица, четыре миллиона лет войны — существует потому, что молодой клерк совершил ошибку. Рука Ариэль сжалась на его лице. Уже не нежно. Крепко. — Послушай меня, Орион. Я БЫЛА там. Я помню. Ты помог Мегатрону не потому, что был глуп или слаб. Ты помог ему, потому что был ХОРОШИМ. Потому что когда кто-то просил о помощи, твоим первым порывом было её дать. Мегатрон извратил это. Он воспользовался чем-то достойным и превратил это в оружие. Вот что ДЕЛАЮТ хищники. — Ариэль— — Качества, над которыми он глумится — доверие, открытость, готовность видеть в других лучшее — это те же качества, которые побудили Альфу Триона выбрать тебя. Которые заставили автоботов следовать за тобой. Которые заставили Кибертрон верить четыре миллиона лет, что война стоит того, чтобы её вести. Она выдержала его взгляд. — Это те качества, за которые я полюбила тебя. До войны. До всего этого. Когда ты был просто клерком, а я — просто аналитиком данных, и никто из нас не мог вообразить, что нас ждёт. Оптимус — Орион — закрыл оптику. — Он больше не безумен, — сказал он. — Вот что делает всё иным. Гальватрон, с которым мы сражались годами, был сломанной тварью — опасной, но бесцельной. Теперь он — то, чем Мегатрон всегда должен был быть. Всё, что делало Мегатрона грозным, без эго, без саморазрушительного соперничества. Он что-то замышляет, Ариэль. Что-то масштабнее, чем атака на Землю. — Знаю. Наши дальние сенсоры засекли передвижения флота во внешних секторах. Малые рейды. Колониальные миры, ограбленные ради ресурсов и оставленные гореть. — Он строит армаду. — Да. Снова тишина. За стенами древних покоев Айакон гудел гражданской жизнью — звуками Золотого Века. — Мы удержимся? — спросил Орион. Не Оптимус, задающий стратегический вопрос. Орион, спрашивающий существо, которому доверяет больше всех во вселенной, правду. — Мы можем попытаться, — сказала Ариэль. — Мы всегда пытались. Он потянулся к лицевой пластине. Она перехватила его руку. — Не ещё, — сказала она. — Останься. Хоть на мгновение. Прежде чем наденешь обратно. Орион Пакс остался. Хоть на мгновение. Потом лицевая пластина щёлкнула, становясь на место, и Оптимус Прайм вышел навстречу войне. АВТОБОТ СИТИ Оптимус созвал совещание в восстановленном командном центре. В комнате всё ещё стоял запах сварочного состава и свежего сплава — Грэппл и Хойст проработали всю ночь, восстанавливая помещение, и стены несли едва заметные следы спешного, но умелого ремонта. За столом: Ультра Магнус, Хот Род, Арси, Спрингер с рукой на перевязи, Персептор, Бластер, Кап — по голографической связи с Кибертрона. Ферст Эйд стоял у двери, дистанционно мониторя жизненные показатели Оптимуса с тихой бдительностью медика, не доверяющего своему пациенту в точности отчитываться о боли. — Стратегическая оценка, — начал Оптимус. — Штурм Автобот Сити Гальватроном не был рейдом. Это была демонстрация. Он хотел, чтобы мы увидели, что он такое теперь — на что способен, когда разум чист. — Послание принято, — пробормотал Спрингер, поведя раненым плечом. — Наша оборонительная позиция должна измениться. Не постепенно. Фундаментально. — Оптимус обвёл взглядом стол. — Ультра Магнус. Твоя рекомендация. Магнус поднялся. — Исторически командная структура автоботов действовала по единой оси: один Прайм, один Магнус. Прайм ведёт. Магнус командует военными операциями. Эта структура служила нам миллионы лет. — А теперь? — подтолкнул Оптимус. — Теперь мы сталкиваемся с войной на два фронта. Земля и Кибертрон. Гальватрон будет использовать расстояние между ними. Он заставит нас выбирать, что защищать, и ударит по тому, что мы оставим без защиты. — Магнус помолчал. — Один Магнус не может находиться в двух местах. Я размышляю над этим с самого боя и убеждён, что нам необходимо эволюционировать. Оптимус медленно кивнул. — Продолжай. — Я хотел бы предложить обучение и последующее назначение второго Магнуса. В комнате стало тихо. Голографическая бровь Капа поднялась. Бластер перестал вертеть инфопланшет. Даже Персептор оторвался от своих бесконечных вычислений. — Никогда не было двух Магнусов одновременно, — сказал Кап из своей голографической проекции. — За всю историю, что я прожил — а это ОЧЕНЬ много истории — всегда был один. — Никогда не было и пустой Матрицы, — ответил Оптимус. — Или Второго Золотого Века, построенного на пепле десятимиллионолетней линии наследования. Мы на неизведанной территории, Кап. Прецедент — ориентир, а не клетка. Он встал и подошёл к обзорному экрану, глядя на город. — Один Прайм и один Магнус. Так было всегда. Но рассмотрим нашу текущую реальность. — Он обернулся. — Хот Род нёс Матрицу. Он был Родимусом Праймом. Он возглавлял автоботов. Матрица пуста, и он не может снова стать Родимусом — но опыт, знание, ТЯЖЕСТЬ того, что был Праймом, не исчезает оттого, что источник силы иссяк. Хот Род неловко шевельнулся. Каждая оптика в комнате нашла его. — У нас, по сути, два Прайма, — продолжал Оптимус. — Один несёт Матрицу. Другой был ею выкован. Я веду. Хот Род советует, сражается, несёт перспективу того, кто стоял на моём месте. Это беспрецедентное преимущество, и мы должны отзеркалить его в военной структуре. Он посмотрел на Магнуса. — У тебя есть кандидат. — Есть. — Арси, — сказал Оптимус. Не вопрос. Оптика Арси чуть расширилась. Комната повернулась к ней. — Прежде чем кто-либо отреагирует, — сказал Магнус, — я хочу пояснить свои доводы. Арси — лучший тактический ум в наших действующих рядах, не считая меня и Оптимуса. Она обладает боевым опытом, охватывающим всю протяжённость Великой войны. Она сражается с дисциплиной, адаптируется под давлением и принимает командные решения без колебаний. Я наблюдал за ней на каждом театре этой войны, и нет никого, кому я доверил бы этот титул больше. — Я ещё ни на что не согласилась, — сказала Арси. — Но и не отказалась, — заметил Магнус. Оптимус шагнул вперёд. — Арси. Это не повышение. Это бремя. Магнус может рассказать тебе — тяжесть этого титула не в полномочиях. Она в том, чтобы быть тем, кто решает, каких солдат куда направить, зная, что некоторые не вернутся. В том, чтобы нести потери не как статистику, а как личные поражения. В том, чтобы встать между Праймом и худшим, что вселенная способна обрушить на нас, и сказать «через меня». — Я знаю, что это значит. — Ты этого хочешь? Тишина. — «Хочу» — не то слово, — наконец сказала Арси. — Я не ХОЧУ этого. Я понимаю, почему это необходимо. И я понимаю, что понимание необходимости — вероятно, ближайший аналог квалификации, который имеет значение. Оптимус почти улыбнулся. — Это почти слово в слово то, что сказал Ультра Магнус, когда ему предложили титул. Магнус подтвердил кивком. — Почти дословно. — Тогда продолжаем, — сказал Оптимус. — Ультра Магнус будет руководить обучением Арси. Процесс будет всеобъемлющим — стратегические командные системы, координация флота, оборонительная архитектура, логистика, а также специфическая боевая аугментация, которую требует обозначение Магнуса. — Аугментация? — Хот Род переводил взгляд между Оптимусом и Магнусом. — Какая аугментация? Магнус посмотрел на Оптимуса, тот кивнул. — Титул Магнуса — не просто звание, Хот Род, — пояснил Магнус. — С ним связаны определённые модификации — модули тактической обработки, усиленные компоненты корпуса, улучшенные коммуникационные массивы. Корпус перестраивается для соответствия требованиям роли. — Он помолчал. — Точно так же, как Матрица преображает Хот Рода в Родимуса, процесс Магнуса преображает воина в командную платформу. Арси впитывала это в тишине. — Когда начинаем? — спросила она. — Завтра, — сказал Магнус. — Хорошо. — Она выпрямилась. — Значит, у меня есть одна ночь, чтобы побыть просто Арси, прежде чем всё изменится. — Это не изменит, кто ты есть, — сказал Оптимус. — Оптимус — при всём уважении — ты был Орионом Паксом до того, как стал Праймом. Ты точно знаешь, насколько титул меняет то, кто ты есть. Оптимус не нашёл что ответить, потому что она была права. АВТОБОТЫ ПО ВСЕЙ ГАЛАКТИКЕ Пока Автобот Сити восстанавливался, а Кибертрон сиял, автоботские силы, рассредоточенные по галактике, продолжали свою работу — и готовились к грядущему. На Небулосе Брейнсторм и Хайброу координировались с местным населением, поддерживая союз, сложившийся во время кризиса Хэдмастеров. Небуланцы теперь жили свободно — тирания Зарака была недавним воспоминанием, и партнёрство между органическими небуланцами и кибертронскими Хэдмастерами переросло в нечто похожее на подлинную дружбу. Цереброс, связанный с человеком Спайком в единое целое — Фортресс Максимус, — стоял на страже планеты как сдерживающий фактор против возвращения десептиконов. Но разведданные о выживании Скорпонока и растущем флоте Гальватрона привели все оборонительные силы в состояние повышенной готовности. На Лунной базе-1 Земли Джаз вёл операции связи со свойственным ему сочетанием стиля и безжалостности. Каждая передача между автоботскими аванпостами проходила через его станцию. Каждая единица разведданных фильтровалась, анализировалась и каталогизировалась. Джаз занимался этим с тех пор, как большинства нынешнего состава ещё не активировали, и делал это с эффективностью, скрывавшей, какой вес он нёс на самом деле. — Я перехватываю переговоры, — доложил Джаз Оптимусу по защищённому каналу. — Рассредоточенные десептиконские ячейки по всем внешним секторам — спящие, законсервированные подразделения, скрывавшиеся с окончания войны. Что-то их будит. Координированные сигналы активации, зашифрованные на частотах, которые я не видел со времён Мегатрона. — Гальватрон зовёт их домой, — ответил Оптимус. — Я так и подумал. Хочешь плохие новости? — А есть хорошие? — Нет. Плохие новости в том, что их МНОГО. Больше, чем мы оценивали. Оказывается, четыре миллиона лет галактической войны оставляют после себя целую кучу солдат, до которых не дошла весть, что она закончилась. На Кибертроне диноботы патрулировали промышленные секторы с деликатностью метеоритного дождя. Гримлок не смягчился с приходом Золотого Века. Если что, мир делал его беспокойным — воин, созданный для битвы, заключённый в эпоху, которой не нужны воины. — Мне, Гримлоку, СКУЧНО, — объявил он в пространство, громыхая через сектор, который по патрульному расписанию полагалось «тихо наблюдать». Шлак, Сладж, Снарл и Свуп следовали в кильватере своего вождя — цепь разрушений, маскирующаяся под охранный эскорт. За последний час они опрокинули две декоративные колонны и нечаянно перепугали группу студентов на экскурсии. — Гримлок, — голос Силверболта прозвучал по коммуникатору, натянутый терпением бота, управлявшего Гримлоком слишком долго, — патрульный маршрут идёт ВОКРУГ Академии, а не ЧЕРЕЗ неё. — Мне, Гримлоку, ходить коротким путём. — Это третий «короткий путь» за сегодня, приведший к структурным повреждениям. — Здания слабые. Не Гримлока вина. ЧАРР Военный зал был отстроен. Не как прежний — тот, который Гальватрон уничтожал девять раз в своём безумии, расстреливая консоли за воображаемую измену и споря с разбитыми экранами. Этот военный зал был чист, функционален, выстроен по спецификациям, разработанным здравым разумом. Голографические проекторы отображали точные тактические данные. Коммуникационные массивы были подключены к десептиконским ячейкам по всей галактике. И в центре всего Гальватрон стоял над трёхмерной звёздной картой, показывавшей каждый мир между Чарром и Кибертроном. Сто четырнадцать миров, выделенных красным. — Фаза первая, — сказал Гальватрон. Его голос был клинком — чистым, острым, свободным от искажений, деформировавших его годами. — Приобретение ресурсов. Циклонус стоял по правую руку. Верный воин ещё не до конца приспособился к этой версии своего командира. Было что-то тревожное в служении Гальватрону, который не кричит, не стреляет наугад, который смотрит тебе в оптику и видит ТЕБЯ, а не фантом, спроецированный сломанным процессором. В каком-то смысле Циклонус скучал по безумцу. По крайней мере, безумец был предсказуем в своей непредсказуемости. — Внешние колонии — здесь, здесь и здесь, — продолжал Гальватрон, касаясь трёх миров в быстрой последовательности. Каждый вспыхивал ярче при его прикосновении. — Минимальное автоботское присутствие. Богаты ресурсами. Залежи энергона, сырьё для постройки флота. Мы их берём. Не уничтожаем — БЕРЁМ. Обдираем эффективно и двигаемся дальше. — А население? — спросил Скордж из-за стола. — Нерелевантно. Если сопротивляются — уничтожить сопротивление. Если нет — игнорировать. Мы пока не строим империю. Мы строим АРМИЮ. Он развернул карту. Ещё больше миров загорелись — цепочка красных точек, прочерчивающая путь от внешнего обода к галактическому ядру. — Фаза вторая. Земля. — Он коснулся голубой планеты, и та медленно завращалась на голографическом дисплее. — Эмоциональный якорь автоботов. Дом их органических союзников. Оптимус Прайм любит этот мир с преданностью, граничащей с патологией. — Мы ударим для завоевания? — спросил Циклонус. — Мы ударим, чтобы РАНИТЬ. Автобот Сити. Военные объекты людей. Населённые центры, если потребуется. — Голос Гальватрона не изменился. Слова выходили с той же клинической отстранённостью, что и ресурсные расчёты. — Цель не завоевание. Цель — заставить Оптимуса выбирать: защищать Землю или защищать Кибертрон. Он не может и то и другое. Его сил недостаточно. Матрица пуста. Резервы рассредоточены. Он раздвинул карту ещё шире. Появился Кибертрон — золотой, сияющий, драгоценный камень в центре дисплея. — Фаза третья. — Голос Гальватрона упал. — Сам Кибертрон. Но не военные объекты. Не оборонительные периметры. ГОРОДА. Рынки. Концертные залы. Академия. Оптика Циклонуса сузилась. — Гражданские цели? — Золотой Век — главная уязвимость автоботов, — сказал Гальватрон. — Не их армия — их НАДЕЖДА. Они построили цивилизацию на вере, что война окончена. Они вырастили поколение, которое ни разу не слышало пушечного выстрела. Когда эти гражданские увидят, как горят их золотые башни, когда эти студенты с криками побегут по улицам, которые считали безопасными — ВОТ тогда автоботская военная машина сломается. Он коснулся последней точки на карте. Глубоко под поверхностью Кибертрона. Местоположения, от которого Циклонус напрягся. — Фаза четвёртая. Вектор Сигма. — Суперкомпьютер. — Ключ к самому кибертронскому творению. Оптимус использовал оболочку Матрицы для доступа к нему, когда полная Матрица была опустошена. Оболочка всё ещё функционирует как замещающий ключ. — Улыбка Гальватрона была тонка, как проволока. — Если мы контролируем Вектор Сигму, ни один новый кибертронец не может быть создан без нашего разрешения. Автоботы становятся КОНЕЧНЫМ ресурсом. Каждая потеря необратима. Каждые потери приближают их к вымиранию. Он отступил от карты и оглядел своих офицеров. Циклонус. Скордж. Свипы. В углу громоздилась массивная фигура Скорпонока, Зарак наблюдал глазами Хэдмастера с плохо скрываемым честолюбием. — Когда я был безумен, — сказал Гальватрон, и комната замолкла при этом слове, — я атаковал, потому что голоса требовали. Я разрушал, потому что крик нуждался в пище. У меня была сила крушить миры, и я ТРАТИЛ её на истерики. Он сжал кулак. Металл застонал. — Мегатрон проиграл Великую войну, потому что сделал её личной. Каждая битва была о НЁМ против Оптимуса. ЕГО эго против идеализма Прайма. Четыре миллиона лет конфликта, сведённые к соперничеству, пока стратегические задачи сгнивали. — Его оптика обвела комнату. — Я не повторю эту ошибку. Оптимус Прайм — не мой враг. Он — ПРЕПЯТСТВИЕ. С препятствиями не сражаются. Их УСТРАНЯЮТ. Зарак шевельнулся в кабине Скорпонока. — Пламенная речь. Но стомировая кампания потребует времени. Циклов. Возможно, дольше. Автоботы увидят нас издалека. — Да, — сказал Гальватрон. — Увидят. — И это вас не беспокоит? — Это РАДУЕТ меня. — Гальватрон повернулся к карте, где цепочка красных точек пылала между Чарром и Кибертроном. — О каждом мире, который мы возьмём, автоботы узнают. О каждой колонии, которую мы разграбим, они получат сигнал бедствия. И им придётся выбирать — отправлять силы на защиту каждого, распыляясь всё сильнее, или принять потери и сосредоточиться. — А если они сосредоточатся? — Тогда сто миров станут топливом для моей армады, и когда я прибуду к Кибертрону, я прибуду с флотом, затмевающим всё, что они способны собрать. — Он улыбнулся. — А если НЕ сосредоточатся — если попытаются защитить всё — они окажутся рассеяны по сотне фронтов без центральных сил, способных остановить меня где бы то ни было. У Зарака не нашлось возражений. Стратегия была безупречна. Жестоко, элегантно безупречна. — Циклонус, — сказал Гальватрон. — Мой лорд. — Готовь флот. Выдвигаемся на рассвете. Циклонус поклонился и повернулся к выходу. В дверях он замер. Что-то заставило его оглянуться — инстинкт, привычка, рождённая годами наблюдений за мерцанием, предшествовавшим вспышке насилия. Гальватрон стоял перед звёздной картой, его рука покоилась на голографической поверхности Земли. Его оптика была сфокусирована с лазерной интенсивностью, не имевшей ничего общего со стратегическим планированием и всё — с чем-то более старым, более глубоким, менее контролируемым. Лицо Оптимуса Прайма. В памяти Гальватрона. Лицо, преследовавшее Мегатрона четыре миллиона лет и обречённое преследовать Гальватрона столько, сколько вселенная дозволит. С препятствиями не сражаются, сказал Гальватрон. Их устраняют. Но его рука дрожала на образе Земли, и Циклонус знал — с холодной уверенностью солдата, достаточно долго прослужившего безумию, чтобы узнавать его тихих родственников — что ЭТОТ препятствие был особенным. Этот был личным. Этот будет всегда личным. Безумие, возможно, ушло. Но одержимость осталась. Циклонус отложил наблюдение в памяти и промолчал. АВТОБОТ СИТИ Наступил рассвет. Арси стояла в укреплённом тренировочном отсеке под Автобот Сити — пространстве, обычно предназначенном для тестирования вооружений и интенсивных боевых симуляций. Ультра Магнус стоял напротив неё, скрестив руки, с непроницаемым выражением. — Обозначение Магнуса — не награда, — начал он. — Это реконструкция. Когда меня назначили, весь мой корпус был модифицирован — модули тактической обработки, интегрированная усиленная броня, улучшенная коммуникационная архитектура. Процесс не безболезнен. — Я и не ожидала. — Но это потом. Сначала тебе нужно понять, что этот титул ОЗНАЧАЕТ. — Он начал ходить по периметру тренировочного отсека, его тяжёлые шаги раскатывались эхом. — Прайм вдохновляет. Магнус воплощает. Когда Оптимус говорит «защитить эту позицию», я определяю как. Когда он говорит «спасти эти жизни», я решаю, каких солдат послать, а каких оставить. Когда он говорит «держать линию», я встаю В линию и держу её лично. — Я видела, как ты это делаешь. — Ты видела результат. Ты не ощущала тяжесть. — Он остановился. — Каждого солдата, которого я направил на позицию, стоившую ему жизни — я несу. Не как память. Как ДОЛГ. Каждое решение, пожертвовавшее одной жизнью ради десяти — я несу ту одну. Это бремя Магнуса. Арси выдержала его взгляд, не дрогнув. — И ты хочешь знать, смогу ли я его нести. — Я знаю, что СМОЖЕШЬ. Я хочу знать, понимаешь ли ты, чего это будет стоить. — Он раскрестил руки. — Начнём с симуляции тактического командования. Тебе будет передано управление оборонительными силами против атакующей армии, смоделированной по текущим тактическим паттернам Гальватрона. Ты будешь принимать решения. Солдаты будут гибнуть — в симуляции, но ты прочувствуешь каждого. — Сколько симуляций? — Столько, сколько понадобится, чтобы ты перестала вздрагивать. Потом перейдём к реальным учениям. — Магнус помолчал. — А потом, когда я удовлетворюсь готовностью твоего разума, Персептор и Ферст Эйд начнут физические модификации. Арси посмотрела на свои руки. Руки воина. Корпус бойца, созданный для скорости и точности. Он изменится. Реконструкция Магнуса добавит массу, броню, системы, предназначенные для командования, а не для боя. Она не будет Арси после. Не вполне. Так же как Орион Пакс не вполне оставался Орионом Паксом после работы Альфы Триона. — Один вопрос, — сказала она. — Спрашивай. — Когда ты нёс Матрицу — когда Оптимус передал её и ты пытался открыть её против десептиконов — что ты чувствовал? Держать весь этот потенциал и не мочь им воспользоваться? Магнус долго молчал. — Как будто держишь чужую судьбу, — сказал он. — Зная, что она не твоя. Зная, что ты не тот, кого она ждёт. — Пауза. — Тогда я понял, кто такой Магнус на самом деле. Не тот, кто несёт Матрицу. Тот, кто защищает того, кто несёт. Арси кивнула. — Начнём. Симуляция загрузилась. Тактические паттерны Гальватрона заполнили голографическое поле боя. И Арси — вскоре обречённая стать чем-то большим, чем Арси — начала постигать тяжесть короны, о которой никогда не просила и которую никогда не сможет сложить. КИБЕРТРОН Оптимус стоял на восстановленных стенах Айакона, глядя на золотые башни. Хот Род присоединился к нему. Пустая Матрица покоилась в груди Оптимуса — тёмная, безмолвная, но на месте. Они долго не разговаривали. Внизу Второй Золотой Век продолжался. Молодые боты учились. Музыканты играли. Стена Павших ловила свет и удерживала его — напоминание о том, чего стоил мир. — Как думаешь, сколько у нас времени? — спросил Хот Род. Оптимус смотрел, как свет играет на башнях, которые он поклялся защищать. — Недостаточно. ЧАРР Гальватрон стоял на мостике своего нового флагмана — «Грани Сумерек» — глядя на звёзды. Каждая была путевой точкой. Целью. Ступенью на пути к Кибертрону. Циклонус присоединился к нему. Они долго не разговаривали. Потом Гальватрон произнёс: — Завтра начинается. — Мы будем готовы, мой лорд. Оптика Гальватрона проследила путь между Чарром и далёкой золотой искрой, которая была Кибертроном. Сто четырнадцать миров лежали между ними. Каждый сгорит или склонится. — Нет, — сказал он тихо. — ОНИ не будут. Двигатели флота загудели, оживая. Один за другим, словно хищники, пробуждающиеся ото сна, десептиконские боевые корабли подали питание и развернулись к первой цели. У Второго Золотого Века оставалось двадцать семь дней. Он просто ещё не знал об этом.