Трансформеры G1: Пепел Матрицы

ДОРАДУС Теперь у колонии было имя. К этому Сэндсторм никак не мог привыкнуть. Почти четыре миллиона лет мир был координатой — точкой дозаправки, местом, где истекаешь кровью, числом, которое вписываешь в декларацию и вычёркиваешь, когда мира не станет. Места, которые предстояло потерять, по имени не называли. Но поселенцы Дорадуса назвали свой в тот же цикл, как высадились, — нацарапали имя на первой фундаментной плите ещё прежде, чем возвели хоть одну стену, — и произносили его так, как другие мехи произносят имена погибших. Благоговейно. Словно его могли отнять. Могли. Сэндсторм стоял на краю восточных энергоновых террас и смотрел, как рассвет золотом разливается над полями жатвы. Дорадус обращался вокруг молодой звезды, неподалёку от одной из исполинских звёздных колыбелей, где из пыли и гравитации всё ещё сгущались новые солнца, и свет здесь обладал качеством, которое его оптика зарегистрировала лишь на одном-единственном другом мире за всё его существование. Он ненавидел, что память это сохранила. Ненавидел, что файл был помечен «дом» и «потеряно» одним и тем же росчерком. Внизу под ним сияли террасы. Дорадус покоился на коре, столь насыщенной сырым энергоном, что вещество сочилось сквозь камень медленными светящимися жилами, скапливаясь в естественных котловинах, из которых поселенцы черпали выверенную меру за раз. Никаких ревущих день и ночь перегонных заводов. Никакой открытой выработки. Просто терпеливые мехи с терпеливыми инструментами, бережно сцеживающие жизненную кровь мира и оставляющие остальное отстаиваться. Это была богатейшая залежь энергона, что автоботы зарегистрировали с конца войны. Потому его и послали. Сэндсторма, тройного трансформера, знавшего энергоновые колонии. Сэндсторма — того, кто одну такую пережил. — Ты опять за своё, — раздался голос за его спиной. Мягкий. Неторопливый. Голос меха, который ни разу за всё своё существование никуда не спешил. Бичкомбер преодолел последние несколько метров тропы по террасе и сложился, опустившись на плоский каменный уступ рядом с ним, свесив ноги над четырёхсотметровым обрывом, точно над ручьём, в котором мог бы поплескаться. На груди у него висел кейс для образцов, а в сочленениях пальцев въелась кристаллическая пыль. Он опять не спал всю ночь. Он здесь всегда не спал ночами. — За что «своё», — сказал Сэндсторм. — За то, как ты смотришь на что-то прекрасное и уже по нему скорбишь. — Бичкомбер запрокинул лицевую пластину к свету, полуприкрыв оптику. — Я ж тебе говорю, друг. Дай месту быть живым, пока оно живо. Скорбь сама тебя найдёт. Ей не нужно записываться на приём. — Ты не знаешь, каково это. — Не-а. — Бичкомбер сказал это без обиды. Он вытянул из кейса тонкую щепку энергонового кристалла и поднял её против восхода, поворачивая, наблюдая, как решётка дробит свет. — Зато я знаю этот камень. Три месяца его читаю. Знаешь, что он мне говорит? — Что он полон топлива. — Что он древний. Древнее Кибертрона, может статься. Вся эта кора росла медленным путём — молекула за молекулой, за срок, на фоне которого Великая война кажется икотой. — Он опустил кристалл и посмотрел на Сэндсторма этой своей кроткой, невыносимой оптикой. — Ничто, что делается так долго, не хочет быть полем боя. Миры для этого не созданы. Это мы всё настаиваем. Высоко над головой, там, где золото неба истончалось в черноту орбиты, нечто маленькое, круглое и очень одинокое следило за тьмой. Космос ненавидел эту вахту. Не работу — работа была в порядке, единственное, для чего он был создан, и единственное, в чём он когда-либо был хорош. Космос был летающей тарелкой с сенсорным комплексом, способным расслышать кашель термоядерного двигателя за половину светового года, и вся его тихая служба состояла в том, чтобы висеть в высоких пустых местах, которых никто другой не желал, и слушать. Большинство автоботов этого не выносили. Тишину. То, как звёздам нет дела. Космосу было не важно, что звёздам нет дела. Это было с их стороны честно. Ненавидел он то, что тишина начала ощущаться как задержанный выдох. Он простоял на высокой стационарной орбите над Дорадусом одиннадцать циклов, прочёсывая дальние подступы, гоняя одни и те же дуги, пока узор не выжегся в его навигационном ядре. Одиннадцать циклов пустоты. Отчёты о жатве. Погода. Новорождённые колонии — здесь теперь были новые искры, собранные в самом безопасном месте, какое только можно было сыскать, — пинговавшие его по связи, чтобы спросить, каков из себя космос. На двенадцатый цикл, в 06:17 по местному, дальние подступы перестали быть пустыми. Сперва это появилось на его дальней развёртке — мазок массы на краю обнаружения, который его библиотека угроз в обычном случае пометила бы как кометное скопление. Что-то в самой форме остановило его. Кометы дрейфуют. Это держало строй. Он подал мощность на антенную решётку, разрешил картинку — и выдох, который он держал одиннадцать циклов, вырвался разом. Не скопление. Флот. Боевые корабли в плотном цилиндрическом экране, эскорты, заходящие по флангам, командный корабль в тёмном сердце строя, который его библиотека опознала меньше чем за секунду и о котором он всем, что в нём было, молился, чтобы опознала неверно. «Грань Сумерек». Целую секунду Космос не делал ничего. Он висел в холоде и смотрел на то, что всю свою тихую службу выслушивал и умолял никогда не услышать, и тихий голос в самом старом углу его процессора произнёс совершенно ясно: Ах. Значит, всё-таки по-настоящему. Потом его захватила выучка — так, как и должно, — и он открыл все каналы, что у него были, и закричал тем единственным криком, какой умел издавать мех вроде Космоса. — Колония Дорадус, колония Дорадус, говорит Дозорный — взлёт, взлёт немедленно, десептиконский флот на подходе, подтверждена сигнатура флагмана, это не учения... — Он выстрелил тревогу в колонию и швырнул тот же пакет узким лучом к ретрансляционному бую. — Командование автоботов, экстренный приоритет, говорит Дозорный — Дорадус атакован. Силами флота. Гальватрон здесь. Буй принял пакет и метнул его в темноту — к далёкой Земле, к далёкому Кибертрону, ко всем, кто мог помочь, и ни к кому, кто был близко. Сообщение полетит со скоростью света. Флот уже входил в атмосферу. АВТОБОТ СИТИ — АРИФМЕТИКА В укреплённом тренировочном отсеке под Автобот Сити Арси уже шесть часов теряла один и тот же мир. Симуляция принадлежала Ультра Магнусу и была жестока тем особым образом, каким жестоки лишь подлинные вещи. Защитить отдалённое поселение от превосходящих сил налётчиков. Колония на голостоле, тонкий гарнизон, часы — и противник, смоделированный штрих в штрих по земной тактике Гальватрона: холодные комбинации, потери, рассчитанные на максимальный урон боевому духу, абсолютное безразличие к собственным потерям. Она прогнала её девять раз. Она перепробовала всё. Передовая оборона — гарнизон искрошен на открытом месте. Отход с боем — поселение захвачено с тыла, пока она держала линию, которая ничего не значила. Эвакуация под огнём — и противник попросту расстреливал транспорты, потому что Гальватрон хотел, чтобы она грузила гражданских в транспорты; транспорты убить легче, чем окопавшихся солдат. Дважды она спасала поселенцев. Оба раза она делала это, истратив весь гарнизон на то, чтобы выкупить минуты, и оба раза Магнус замораживал симуляцию и заставлял её прочитать каждое смоделированное обозначение в списке потерь, прежде чем дать продолжить. — Ты дёргаешься, — сказал он. Он стоял в другом конце сумрачной палаты, сложив серво, подсвеченный синим от стола. Он не шевелился уже час. — Я думаю. — Ты думаешь, как победить. — Магнус сбросил доску одним тяжёлым пальцем. Колония отстроилась из света — целая, яркая, обречённая. — Перестань. В этом сценарии победы нет. Я не строил сценарий, который можно выиграть. Я построил тот, который тебе и вправду вручат, построил честно, и честный ответ в том, что некоторые из этих миров сгорят, что бы ты ни делала, потому что Гальватрон так устроил галактику, чтобы они сгорели. — Он посмотрел на неё. — Вопрос, на который отвечает Магнус, не как мне спасти их. А что мне спасти, когда я не могу спасти всё. А потом она живёт с той частью, которую отпустила. Арси смотрела на крошечную светящуюся колонию. — Это не стратегия, — тихо сказала она. — Это просто медленное поражение. — Да, — сказал Магнус. — Добро пожаловать в командование. Освещение палаты резко сменилось с синего на жёсткий пульсирующий красный. Оба застыли. Клаксон экстренного приоритета не звучал в тренировочном отсеке, если только сам город не транслировал его повсюду разом, а клаксон такого тона означал, что тревога перескочила все очереди между этим местом и башней связи, — потому что кто-то, где-то решил, что нельзя ждать те четыре секунды, что уйдут на запрос разрешения. Над динамиками отсека раздался голос Бластера, и Бластер звучал не как он сам. Бластер всегда звучал как он сам — легко, текуче, диджей с термоядерной винтовкой. Сейчас — нет. — Весь командный состав в центр. Немедленно. У нас вспышка по глубокой ретрансляционной сети. — Пауза. — Это Космос. Арси посмотрела на колонию из света, всё ещё светившуюся на столе между ними. Потом развернулась и бросилась к двери, и Ультра Магнус шёл на полшага позади, и ни один из них не сказал того, о чём оба думали, — что симуляция не закончилась. Она просто перестала быть симуляцией. Командный центр был уже полон, когда они прибыли. Оптимус стоял во главе голостола — замещающее серво ловило свет на полтона неправильно, теперь так будет всегда, — с Хот Родом у плеча, Персептором, склонившимся над ретрансляционным каналом, и манипуляторами Бластера, двигавшимися по трём панелям разом, выжимая каждую крупицу данных из сообщения, выкрикнутого в связь перепуганной тарелкой за одиннадцать циклов отовсюду. — Выведи на стол, — сказал Оптимус. Голостол выбросил Дорадус — систему, молодую звезду, маяк колонии устойчивой зелёной точкой. В точку, со стороны края системы, втекал — восстановленный из сенсорного сброса Космоса — рой красного. — Подтверждённая сигнатура флагмана, — сказал Персептор. Его вокализатор был ровным от усилия удержать его ровным. — «Грань Сумерек», полный экран эскорта. Состав почти точно соответствует прогнозируемой доктрине налётов с Чарра. Это Фаза первая. — Он увеличил рой. — Гарнизон колонии — четверо. Сэндсторм, Бичкомбер, Аутбэк на земле; Космос на орбите. Там приблизительно триста кибертронских поселенцев, включая... — он замялся, — зарегистрированную популяцию новорождённых искр. Юных. Слова обошли комнату и осели в каждом по-своему. Пальцы Хот Рода сжались в кулаки. Спрингер у дальней стены, с рукой на перевязи, тихо выругался. Кап, присутствовавший голограммой с Кибертрона, опустил шлем. — Сколько времени, — сказал Оптимус. — Отсюда. Или откуда угодно, откуда мы можем до них дотянуться. Бластер просчитал. Числа выскочили на столе, и числа были самым жестоким, что было в комнате. — Вспышка уже нам обошлась. Световое запаздывание в ретрансляционной сети — это шло до нас бо́льшую часть цикла, босс. Оно старое. К моменту, когда Космос нажал «отправить», флот был в атмосфере. — Его вокализатор сорвался. — Самый быстрый наш актив, пригодный для космоса и способный драться, — это Скай Линкс, и Скай Линкс быстр, быстрейшее, что у нас есть, — но Дорадус там, далеко. Даже за красной чертой, даже с броском через Космический мост, чтобы перекинуть его почти весь путь... — Сколько времени, — снова сказал Оптимус. — Одиннадцать часов, — сказал Бластер. — Минимум. Чтобы вывести туда кулак, способный причинить им вред. Тишина имела вес. Она имела вес того самого, чему Магнус шесть часов пытался научить Арси в комнате этажом ниже. — Налёт закончится за два, — сказала Арси. Каждая оптика повернулась к ней. Она всё ещё была усеяна диагностическими метками из симуляции — крошечными клейкими сенсорами, что Магнус лепит на корпус курсанта, чтобы считывать его стрессовую реакцию, — и она их не сняла. Она посмотрела на рой красного и не дрогнула, и это недрогнувшее что-то ей стоило, и это было видно. — Я только что шесть часов отвоевала ровно эту битву на столе внизу, — сказала она. — Магнус смоделировал её по земной атаке Гальватрона. Я прогнала её девять раз. Нет такой версии, где сила в одиннадцати часах пути спасает колонию, уже стоящую под прицелом. К тому времени, как Скай Линкс прибудет, энергона не будет, гарнизона не будет, и мы будем выполнять эвакуацию останков, а не деблокаду. — Её вокализатор держался. Это было хуже, чем сорваться. — Вот ловушка. Он назвал нам ловушку, а мы в ней стоим. — Тогда не посылаем никого, — сказал Спрингер хрипло. — Если уже потеряно — если всё, что мы сделаем, это швырнём быстрейшую единицу во флот через одиннадцать часов после того, как это имело значение, — мы сбережём его. Для следующего раза. Мы не можем тратить Скай Линкса на похороны. — Спрингер... — начал Хот Род. — Я не бессердечен, малыш, я прав. Ты её слышал. Математика есть математика. — Но Спрингер не смотрел на метку новорождённой искры на столе, и челюсть его была сжата, и каждый в комнате знал, что правота пожирает его заживо. Оптимус с мгновение ничего не говорил. Он смотрел на маяк — устойчивый, зелёный, уже по часам одиннадцать часов как вошедший в худший день своего существования. — Хот Род. Ты молчишь. Хот Род поднял взгляд. В его лице было что-то сырое — то, что появилось там после Автобот Сити, после того, как он перемахнул баррикаду и усвоил разницу между не могу победить и не остановлюсь. — В Автобот Сити Гальватрон стоял над тобой и говорил мне, что подняться снова — просто более медленный способ умереть. Он сказал, что упорство не заменяет силу. — Хот Род обвёл комнату взглядом. — И он побеждал, когда это говорил. По каждому числу на этом столе он был прав. Математика говорила, что я не могу его одолеть, и я не мог, и я всё равно поднялся, и ты всё равно поднялся, и мы не победили — но и не сломались. И подкрепление пришло. — Он стиснул челюсть. — Если мы не пошлём на Дорадус никого, мы с ним соглашаемся. Мы говорим, что математика — единственное, что истинно. Может, Скай Линкс доберётся туда слишком поздно, чтобы спасти колонию. Скорее всего, так. Но на том камне триста поселенцев, и кто-то, может, ещё будет бежать, когда он прибудет, и если хоть один окажется жив, чтобы взвалить его на спину Скай Линкса, — значит, это были не похороны. Это было спасение, которое мы чуть не отменили. Арси смотрела на него. За её оптикой шевельнулось что-то сложное — девять мёртвых смоделированных колоний, урок, что вбил в неё Магнус, сталкивались с более юным, более упрямым ответом. — Он прав и не прав, — сказала она. — Мы не можем спасти колонию. Мы посылаем Скай Линкса и принимаем — вслух, все мы, прямо сейчас, — что летим за останками, а не на деблокаду. Мы не притворяемся. В тот миг, когда мы притворимся, что можем удержать каждый мир, мы проиграем войну так, как хочет Гальватрон, — рассеявшись по сотне фронтов. — Она посмотрела на Спрингера. — Но мы идём. Потому что цикл, в который мы начнём позволять арифметике решать, кто стоит дороги, — это цикл, в который мы станем более вежливой версией той твари на корабле. Спрингер долго держал её взгляд. Потом выдохнул и отвёл глаза, и это было его согласие. Оптимус выпрямился. Когда он заговорил, командный резонанс вернулся — наложенный поверх усталости, которую не вполне мог прикрыть. — Бластер. Буди Скай Линкса и разогревай Космический мост. Отправь с ним Блёрра — если кто-то достигнет земли ещё живым, я хочу, чтобы их вытаскивали быстрейшие ноги, что у нас есть. — Он посмотрел на стол. — Их приказ — эвакуация и спасение. Они не вступают в бой с главным флотом. Если Гальватрон ещё будет на позиции, когда они прибудут, они забирают выживших и уходят и не дают гордыне превратить эвакуацию в кладбище. Ясно? — Ясно, — сказал Бластер, уже в движении. — И вспышку — разослать на каждый автоботский аванпост в сети. Небулос. Лунная база-1. Кибертрон. Каждую колонию, каждый гарнизон. — Его вокализатор упал. — Они должны знать, что началось. И они должны знать, что мы придём за ними так быстро, как позволят расстояния, — чего иногда будет недостаточно. Они заслуживают услышать это от нас прежде, чем услышат от него. Он ещё раз посмотрел на устойчивый зелёный маяк. — Вперёд. ДОРАДУС — СТОЙКА Битвы не было. Сэндсторм понял это в первые тридцать секунд — с холодной ясностью меха, который уже стоял ровно на этом месте, на другой террасе, под другим небом. У битвы две стороны. Здесь была одна сторона и список задач. «Грань Сумерек» не бомбардировала колонию с орбиты, как сделал бы безумный Гальватрон, — как сделала однажды тварь, уничтожившая Парадрон, визжа, обрушивая огонь ради радости шума. Этот Гальватрон не потратил ни выстрела на энергон. Энергон был целью. Свой трофей не превращают в воронку. Флот сошёл в управляемом снижении, поставившем десантные суда на котловины с точностью землемера, и хлынувшие из них войска не неистовствовали. Они работали. У них были насосные установки, ёмкости-накопители, декларация. Сэндсторм смотрел в дальний прицел, как наряд разворачивал сифонную систему на западной котловине со скучающей деловитостью спасательной бригады, и понимал, что для них это не завоевание. Это поставка. — Сэндсторм. — Аутбэк по ближней связи, напряжённо. Внедорожник занял позицию над собственно поселением, там, где были юные. — Они двигаются к жилым террасам. Медленно. Будто загоняют. — Они и загоняют. — Вокализатор Сэндсторма казался заёмным. — Им нужны поселенцы в загоне и подальше от жатвы. Будешь тих — выживешь; иначе ты шум, а шум зачищают. Уведи их вниз. В глубокие тоннели под восточной террасой. Скажи им, что это учения. Скажи им быть маленькими. — А мы? Сэндсторм посмотрел на сифонные системы, расцветающие по его золотым котловинам, сцеживающие медленную древнюю жизненную кровь мира, что рос дольше Кибертрона, и подумал о бережном пацифисте, который этим самым утром сказал ему, что ничто, делающееся так долго, не хочет быть полем боя. — Мы заставим их кое-что потратить, — сказал он. — Победить мы не можем. Но поселенцы смотрят, и юные смотрят, и однажды кто-нибудь запишет, что здесь случилось, а я устал смотреть, как энергоновые колонии умирают тихо. Мы замедлим сифон. Мы взорвём ёмкости. Мы заставим его распределять силы. И будем держать их взгляд на нас, а не на тоннелях. Пауза на линии. — Бичкомбер для этого не создан, — тихо сказал Аутбэк. — Он ни разу не стрелял из этой винтовки. Ни разу за всё время, что я его знаю. — Знаю. Скажи ему оставаться под землёй с юными. Но Бичкомбер уже был на связи, и голос его был таким же, как всегда, — мягким, неторопливым, — и это было хуже всего. — Тоннели на восточной стороне уходят на три уровня вниз, — сказал Бичкомбер. — Я сам их картировал, в первый месяц. На самом дне есть шов, естественный разлом. Как только юные пройдут, я обрушу свод в узком месте за их спинами, и ничто не пройдёт следом. Ни десептикон, ни заряд. Запечатает. Я единственный, кто точно знает, куда положить рез. Хочешь, чтобы они были в безопасности? Вот он я, делаю их безопасными. Это единственное на всём этом камне, на что я и вправду гожусь. — Бичкомбер... — Это геология, Сэндсторм. — И в этой кротости теперь было нечто более твёрдое, чем всё, что Сэндсторм когда-либо от него слышал. — Дай мне быть хорошим в том, в чём я хорош. Хоть раз. Доставь ко мне юных. Сэндсторм на полсекунды закрыл оптику. — Вперёд, — сказал он. — Аутбэк, отведи их к нему. Потом он трансформировался и с рёвом бросился вниз по дороге террасы к сифонам, и на короткое время — на несколько ярких, тщетных, прекрасных минут — у колонии Дорадус всё-таки появились две стороны. Всё пошло так, как должно было пойти. Но пошло не даром. Сэндсторм ударил по западной системе на полной скорости и разлетелся об неё брызгами огня, его оружие прошивало ёмкости-накопители, пока две не рванули и котловина сырого энергона не взошла столбом белизны, какой, верно, видно было с орбиты. На три минуты декларация перестала иметь значение. Он убивал — десептиконы падали в золотом разоре, сифонная команда вспорота под его пушками, энергон и хладагент фонтанировали из перебитых магистралей. Свип рухнул в горящую котловину со срезанным крыльевым узлом. Десептиконский пехотинец, не значившийся ни в одной декларации, какую Сэндсторм когда-либо прочтёт, пал с пробитой насквозь грудной полостью, и Сэндсторм не чувствовал об этом ничего, кроме да — вот один, кого ты обязан записать, вот один, ради которого это было не даром. Аутбэк гнал поселенцев вниз по восточным тоннелям длинным перепуганным потоком, пока Сэндсторм делал из себя самую громкую, самую дорогую мишень на планете. Десептиконы приспособились меньше чем за четыре минуты. Разумеется. Доктрина теперь была Гальватрона, а в доктрине Гальватрона была строка местное сопротивление: подавить. Они отделили огневую группу от жатвы и взялись за подавление Сэндсторма так, как брались за всё, — без жара, без спешки, задача из списка. Они зажали его у разорванной котловины. Залп снёс корпус левой гусеницы; серво подкосилось, распорки срезало, и он опустился на одно колено в разлитом светящемся топливе. Другой залп вынес из его спины роторный узел, так что в полёт ему было не уйти. Он дрался с земли, на коленях, в жизненной крови мира, который был послан защищать, и продолжал драться, потому что чем дольше они смотрели на него, тем дольше не смотрели вниз. Он не видел выстрела, что пригвоздил его. Он его почувствовал — сквозь плечо, в камень, металл собственного наплечника завизжал, замерев намертво о камень. Та же рана в том же месте, куда Гальватрон однажды вогнал Спрингеру лопасть ротора, словно десептиконы решили, что это место хорошо годится, чтобы держать тройных трансформеров неподвижно. Они оставили его там. Он был подавлен. Он больше не был строкой в списке. С колен, пригвождённый, истекающий, с гироскопами, ноющими в борьбе за то, чтобы держать его прямо над пустотой, Сэндсторм смотрел, как возобновляется жатва. А под землёй, на третьем уровне, на дне мира, последний из юных, спотыкаясь, протиснулся мимо Бичкомбера в глубокие тоннели, и кротчайший автобот из всех, кого кто-либо знал, повернулся к естественному разлому, что картировал с такой терпеливой любовью, и расставил заряды вдоль шва ровно там, где камень хотел разломиться. Десептиконский наряд нашёл устье тоннеля. Они спускались — быстро, со своими зарядами и строкой декларации, гласившей выживших на свободе не оставлять, — и Бичкомбер слышал их, в трёх уровнях камня и всё ближе, и понимал геометрию этого с совершенной ясностью. Если резать с дальней стороны, со стороны юных, свод сойдёт чисто, запечатает, и триста поселенцев окажутся в безопасности за сотней метров разломной породы, сквозь которую ничто не прокопается вовремя. Он будет на безопасной стороне, с ними. Но наряд уже был в верхнем тоннеле. Они достигнут узкого места прежде, чем он успеет сделать дальний рез. Они пройдут. Если только кто-то не удержит ближнюю сторону. Кто-то, кто точно знает, куда положить заряд. Кто-то, кто сможет взорвать шов снизу, с неправильной стороны, и обрушить весь вес древнего-древнего мира между десептиконами и дверью — и будет стоять под ним, когда он падёт. — Хм, — сказал Бичкомбер в никуда, в темноту, мягко. — Ага. Ладно. Он в последний раз тронул связь. Сэндсторм принял это, пригвождённый и истекающий в золотом разоре наверху. Принял и Аутбэк, в хвосте колонны. Принял — за одиннадцать часов пути, летя со скоростью света, — и ретрансляционный буй, что унесёт это домой, в командный центр на Земле, чтобы позднее проиграть в тишине, из которой никто из них уже никогда вполне не выйдет. — Эй, Сэндсторм, — сказал Бичкомбер. Огни наряда скользнули по стене верхнего тоннеля, ближе. Он не звучал испуганно. И впрямь нет. — Ты был прав. Надо было дать месту быть живым, пока оно живо. Кажется, я наконец понял, о чём ты. — Пауза. Огни приблизились. — Но и я был прав. Ничто, что делается так долго, не хочет быть полем боя. Так что я верну камню чуть-чуть. Медленным путём. Молекула за молекулой. — Что-то, что почти могло сойти за смех. — Скажи юным, что за ними присмотрела гора. Это им понравится больше правды. — Бичкомбер, не надо... — Уже сделано, друг, — мягко сказал Бичкомбер. — Это было сделано в тот миг, как нас сюда послали. Мы просто не знали даты. Он привёл заряд в действие. Разлом принял его так, как он и знал, что примет, — так, как вычитал в камне три месяца назад и за это его полюбил, — и сотня метров древнейшей коры в системе сложилась вниз вдоль шва со звуком, точно мир прочищал интейк. Узкое место закрылось. Сторона юных устояла. Ближняя — нет, и тысяча тонн камня сошла на место, где мех, ни разу за всё существование не сделавший выстрела, стоял, держа линию ради чужаков, и кротчайший автобот из всех, кого кто-либо знал, вернул чуть-чуть Дорадуса Дорадусу — медленным путём, разом. Наверху, в котловине, Сэндсторм склонил пригвождённый шлем и издал звук, в котором не было слов. Жатва продолжалась. ХОЛОДНЫЙ АРХИТЕКТОР Гальватрон ощутил толчок сквозь палубу десантного судна и не поднял взгляда от декларации. — Подповерхностная детонация, — доложил Циклонус, сканируя. — Восточная терраса. Разлом обрушился. Мы потеряли наряд подавления — шесть единиц, — а популяция поселенцев, судя по всему, запечатала себя в сети глубоких тоннелей за крупным обвалом. — Пауза. — Чтобы их откопать, потребуется значительное время и ресурсы. — Не надо, — сказал Гальватрон. Циклонус обернулся. — Мой лорд? — Не откапывайте их. — Гальватрон одним когтем захлопнул раздел декларации. Он был совершенно спокоен. Он был совершенно спокоен всю операцию, и Циклонус всё ещё не мог к этому привыкнуть — к отсутствию криков, к отсутствию хохота, к холодному чистому ничто там, где прежде жило безумие. — Поселенцы никогда не были целью. Целью были энергон и демонстрация. Энергон у нас есть. Демонстрация только выигрывает, если они живы — запечатанные во тьме, знающие, что мы оставили их жить, потому что они были ниже стоимости убийства. — Его оптика была ровной. — Злоба дорога. Безразличие бесплатно. Мегатрон так и не усвоил разницы. Я усвоил. — А сопротивление? — Тройной трансформер. Сэндсторм. С Парадрона. — Он сказал это без интонации, но он это сказал — он это помнил, колонию, что сжёг его прежний, мегатроновский облик, занесённую в процессор, который больше не терял ни единой нити. — Он стоил нам сифона, шести единиц и котловины топлива. Несколько минут шума. — Он взвесил это. — Он дрался в битве, которую не мог выиграть, зная, что не может выиграть, чтобы заставить меня кое-что потратить. Чтобы поставить число на странице, дабы страница не осталась пустой. Это верный инстинкт. Он ничего не изменил, но он был верен. Пригвоздите его. Оставьте живым. Пусть смотрит, как мы заканчиваем, и пусть унесёт увиденное домой, к Прайму. Свидетель, который дрался, стоит больше, чем труп, который не дрался. Циклонус передал это. Потом замешкался — той малой заминкой солдата, что служил безумию достаточно долго, чтобы читать более тихую погоду, наступившую после. — Вы не таковы, каким был он, мой лорд, — осторожно сказал Циклонус. — Я служил Мегатрону. Он сровнял бы этот мир с орбиты за оскорбление сопротивлением, топливо или нет. Он принимал такие вещи близко к искре. — Мегатрон всё принимал близко к искре. Свои соперничества, свою гордыню, саму войну — он делал всё это личным, и это делало его предсказуемым. Оптимус Прайм бил его четыре миллиона лет, потому что Мегатрона всегда можно было выманить на неправильную битву по неправильной причине. — Гальватрон поднялся и прошёл к смотровому иллюминатору. Внизу одна котловина горела там, где Сэндсторм её разорвал; остальные текли чисто в десептиконские ёмкости, и его команды работали на жатве, как профессионалы, которых он выковывал циклами. — Я не Мегатрон, Циклонус. Усвой это, если не усвоишь ничего другого об этой кампании. Мегатрон мёртв. Он умер в день, когда огонь Юникрона перековал этот корпус, и скатертью дорога — блистательный глупец, ведомый чувством, дороживший своими солдатами, своими обидами и своим троном и потерявший всё, потому что у него всегда было что отнять в заложники. Я не дорожу ничем. Нет заложника, которого можно отнять у меха, который ничего не хочет назад. В этом всё моё преимущество над трупом, чьё лицо я ношу. Циклонус молчал. Где-то в этом и крылось то, что страшило его больше всего, — не жестокость, а её ясность. Безумный Гальватрон по крайней мере был Гальватроном, сломанной вещью, которую можно было пожалеть. Этот говорил о смерти Мегатрона так, как наследник говорит о поместье. Жатва близилась к завершению. Полные, гудящие ёмкости-накопители переправляли наверх, на «Грань Сумерек». Флот начал, в добром порядке, готовиться к отбытию. — Просканируй подступы, — сказал Гальватрон. — Они опоздают на бой с нами. Сканируй всё равно. Я хочу знать, что они послали. — Пауза. — И я хочу знать, кто пришёл с этим. Циклонус прогнал дальний прицел, пока флот сходил с орбиты. Дорадус съёжился позади в раненую золотую бусину — котловины осушены, поселенцы запечатаны во тьме, небо густо от дыма той единственной котловины, что взорвал тройной трансформер. — На подходе, — доложил наконец Циклонус. — Единичный контакт, высокая скорость, космического класса. Две сигнатуры. — Он прочитал их. — Скай Линкс. И курьер, Блёрр. Других нет. Это эвакуационный рейс, мой лорд. Быстрые ноги и длинная спина, чтобы вывезти выживших. Не деблокадная сила. Они приняли потерю колонии. С мгновение Гальватрон ничего не говорил. И Циклонус — стоявший в трёх метрах позади него сквозь одиннадцать циклов без подзарядки, сведённую с ума планету и тысячу малых казней, усвоивший геометрию выживания в прежние дни и иную геометрию ужаса в эти новые, — увидел то, что видел на мостике над Чарром. То, что отложил в памяти и о чём промолчал. Гальватрон просканировал состав входящего рейса — Скай Линкс и Блёрр, без Прайма — и его холодное, ровное лицо зарегистрировало, лишь на миг, нечто, что у него не было стратегической причины регистрировать. Что Оптимус Прайм не пришёл. Это было верное решение, разумеется. Оптимус на эвакуационном рейсе к потерянной колонии стал бы глупой подставой — ровно той личной поблажкой, которую презирала вся новая доктрина Гальватрона. Здравый ход, единственный ход — это чтобы Прайм остался в центре, берёг силы, отверг наживку битвы, уже проигранной. Гальватрон это знал. Гальватрон спроектировал ловушку так, чтобы получить именно этот расчёт. И что-то погребённое в нём всё равно было разочаровано. — Скорректировать курс на следующую систему, — сказал Гальватрон. Его вокализатор был ровным. Совершенно подконтрольным. — Мы не вступаем в бой с эвакуационным рейсом. Пусть забирают свои трупы. Мне это ничего не стоит. — Сейчас же, мой лорд. «Грань Сумерек» обратила тёмное лицо к более глубокой черноте и набрала ход. Циклонус отложил наблюдение в памяти, ровно как и прежде, и промолчал — и понял теперь, с холодной уверенностью, не имевшей более ничего общего с надеждой, что безумие ушло, а одержимость — нет, и что один усталый Прайм с разномастным серво и пустым кристаллом в груди был единственным изъяном в безупречной во всём остальном машине. Это было немного. Но в войне, столь однобокой, Циклонус начал думать, что однажды это может стать всем. СЛИШКОМ ПОЗДНО Скай Линкс вышел из броска Космического моста в ста тысячах километров от Дорадуса — визжа, за красной чертой, со всеми системами в знак протеста, — и даже он, кто ни разу за всё своё великолепное существование не приуменьшал собственного выхода на сцену, не сказал ничего грандиозного, когда планета разрешилась на его развёртках. — О, — сказал он. И только. Флот ушёл. Котловины осушены — он читал с орбиты пустые шрамы сифонов, их методичную сетку, профессионализм, отчего-то худший любой воронки. Одна котловина всё ещё горела. Небо над восточной террасой было густо от каменной пыли там, где сошло нечто исполинское. А на западной террасе, в золотом разоре, одиночный автоботский транспондер пульсировал слабо и ровно. Пригвождён. Жив. — Блёрр. Я сажусь на западную котловину. Доберись до выжившего. Я прочешу местность в поисках поселенцев. — Понял-понял-понял... — Блёрр был со спины Скай Линкса прежде, чем они полностью приземлились, синей чертой пронёсся по разорённым террасам, и даже Блёрр — что озвучивал всё, что не мог удержать мысль, не выстрелив её из вокализатора вчетверо быстрее обычного, — умолк, когда добрался до Сэндсторма. Тройной трансформер был пригвождён к камню сквозь плечо, истекал, гусеницы и ротор отстрелены, оптика прикована к точке в трёх террасах отсюда, где гора свежего обвала запечатала устье глубоких тоннелей. Он не спал. Он смотрел на этот обвал, понял Блёрр с толчком, часами. — Сэндсторм-Сэндсторм-эй-это-я-это-Блёрр-мы-здесь-мы-тебя-держим-не-шевелись-не-шевелись... — Блёрр обхватил манипуляторами штырь и упёрся. — ...на-счёт-три-Скай-Линкс-говорит-поселенцы-может-ещё-внизу-в-тоннелях-мы-читаем-признаки-жизни-за-обвалом-они-живы-Сэндсторм-ты-меня-слышишь... — Они живы, — сказал Сэндсторм откуда-то с очень большой глубины. — Ага. Я слышал. Я был здесь. Блёрр вырвал штырь. Сэндсторм даже не дёрнулся. Через террасы Скай Линкс нашёл поселенцев ровно там, где сказало скопление транспондеров, — на три уровня вниз, триста с лишним, набитых за сотней метров обрушенного разлома, перепуганных и невредимых. Он говорил с ними сквозь камень на канале колонии, смягчая свой великий театральный вокализатор до чего-то, за что могла бы удержаться перепуганная новая искра, и начал осторожно вскрывать путь внутрь с безопасной стороны — так, чтобы не обрушить остальной свод. На это уйдут часы. Часы у них теперь были. Флот ушёл. Опасность стекла с мира вместе с его жизненной кровью. Вот на что Сэндсторм не мог перестать смотреть. Опасность ушла. Поселенцы спасены. По всякой мерке, какую Командование вписало бы в отчёт, это была успешная эвакуация. Выжившие извлечены. Потери гарнизона: один подтверждён. Один. — Где четвёртая сигнатура, — сказал Блёрр, замедляясь хоть раз, читая собственный наручный дисплей. — Космос-на-орбите-и-ты-здесь-и-Аутбэк-читается-внизу-в-тоннелях-с-поселенцами-но-в-списке-было-четверо-на-земле-где... — Он остановился. Посмотрел на обвал. Посмотрел на Сэндсторма. Он был достаточно быстр, чтобы сделать арифметику прежде, чем его к ней принудят. — Он в камне, — сказал Сэндсторм. — Он сам его туда положил. Он точно знал, куда резать. Он всегда точно знал, куда резать — это и было то, в чём он хорош, он всё мне твердил: дай мне быть хорошим в том, в чём я хорош, хоть раз... — Вокализатор Сэндсторма сделал тогда что-то, чего Блёрр потом никому не опишет, даже Скай Линксу. — Он держал ближнюю сторону, чтобы сторона юных запечаталась. Он взорвал шов снизу. Он вернул чуть-чуть мира миру — медленным путём, разом. Его слова. Его слова, Блёрр. Блёрр опустился на колени в разлитом золотом свете и не сказал ничего, что для Блёрра было своего рода монументом. Наверху Космос наконец сошёл из раненого неба — дозорный, спускающийся со своей долгой одинокой орбиты теперь, когда ничего не осталось высматривать. Он завис над террасами, маленький и круглый, вбирая осушенные котловины, и горящую, и гору, которой не было этим утром. Он видел всё это сверху. У него был лучший в системе обзор того единственного, чего никто из них уже никогда не развидит. Он смотрел, как входит флот. Смотрел жатву. Смотрел, как складывается восточная терраса. Свидетель, которого хотел Гальватрон, — и он унесёт это домой, ровно как Гальватрон и задумал, потому что таков был теперь Гальватрон: он заставлял даже милосердие служить войне. — Скай Линкс, — тихо сказал Космос на открытом канале, всем им. — Я всё записал. Всё. Полный сенсорный лог, от первого контакта до последнего. Командованию понадобится. Для анализа. — Пауза, и голос исполнительного дозорного — голос меха, созданного слушать вселенную, которой не было дела, — сорвался. — Я не хочу быть тем, кто им это покажет. Часть с Бичкомбером. Я не могу быть тем, кто... — И не будешь, — сказал Скай Линкс. Так мягко, как великое гордое создание ещё ничего не говорило. — Ты передашь это мне, и я это понесу, и я буду тем, кто покажет. Для того я и есть, Космос. Я очень велик, очень силён и очень быстр, и я несу то, что слишком тяжело для меньших мехов. Это — одно из такого. Садись. Помоги Блёрру с Сэндстормом. Мы соберём каждого выжившего на этом камне, не оставим ничего, что сможем унести, а потом совершим очень долгий полёт домой. Они работали сквозь то, что сходило на Дорадусе за ночь. К тому времени, как Скай Линкс вскрыл безопасный путь в тоннели и первые ошеломлённые, в копоти, поселенцы вскарабкались наверх, в разорённый золотой свет своего осушенного мира — живые, все они, каждый до единого, триста с лишним, каждая новая искра, — солнце снова всходило над восточными террасами. Над новой горой. Так же, как взошло тем утром, когда бережный пацифист сказал измученному солдату дать месту быть живым, пока оно живо. Свет всё ещё обладал тем качеством. Тем, что узнала оптика Сэндсторма. Тем, что его память занесла в файлы «дом» и «потеряно». Теперь у него была третья папка. Слова для неё у него ещё не было. КИБЕРТРОН — ПЕРВАЯ ТРЕЩИНА Стена Павших была недвижна два года. Кап знал, потому что Кап стоял перед ней каждое утро, и Кап бы заметил. Стена была не списком — это была живая кристаллическая летопись, привязанная к искровым сигнатурам автоботских погибших, и когда искра угасала где угодно в галактике с ещё горящим в ней автознаком, Стена знала, и новая точка света возгоралась в том необъятном поле ушедших и оседала в устойчивую, минеральную неподвижность памяти. Два года — всю длину Второго Золотого Века — поле не добавляло ни единого нового огня. Дольше, чем Стена когда-либо покоилась за четыре миллиона лет. Кап был там, в старом квартале Айакона, где корни нового города уходили в древнюю землю, когда неподвижность кончилась. Он почувствовал это прежде, чем увидел, — так, как чувствуешь, что кто-то вошёл в комнату за твоей спиной. Перемену в глубоком гуле Стены. Он поднял взгляд от недавних погибших — имён у самого низа, тех, кого знал, — и смотрел, как новая точка света возгорается высоко в поле, в свежем пространстве над двумя годами пустоты, горит и оседает. Один огонь. Кап был солдатом дольше, чем существовало большинство цивилизаций. Он стоял перед этой Стеной и смотрел, как она добавляет огни тысячами, сотнями тысяч, смотрел, как целые поля их расцветают за один день, пока Стену вовсе нельзя было прочесть — лишь слепящее, лишённое черт зарево ушедших. Где-то в долгом мире он думал, что утратил способность чувствовать хоть один. Что после нескольких миллионов немеешь, и что милосердие — в этом онемении. Он ошибался. Он стоял перед Стеной и смотрел, как один огонь оседает во тьме над двумя годами недвижности, и онемение не приходило, и он обнаружил, что и рад этому, и не может этого вынести одним и тем же вдохом. — Кап. — Силверболт приземлился рядом — он повадился проведывать старого солдата у Стены после земной атаки, — а потом увидел лицо Капа, и Стену, и сам застыл. Аэробот был активирован после худшего из умирания. Он никогда не видел, как Стена добавляет огонь. Он видел только, как она помнит. — Это... — Колония Дорадус, — сказал Кап. Вспышка пришла час назад, разослана на каждый аванпост, как приказал Оптимус. Он прочёл её. Прочёл строку потерь — потери гарнизона: один подтверждён — и не знал, который, пока Стена не сказала. — Энергоновое поселение, за ободом. Первая остановка Гальватрона на его стомировой дороге. Триста поселенцев вернулись домой живыми. Все. Есть мех по имени Бичкомбер, что выкупил это — всё это — единственным, что у него было потратить. — Он не отрывал оптику от нового огня. — Кротчайшая искра, с какой я служил. Ни разу за всё существование не хотел сделать выстрела. Любил лежать на спине в земной грязи и твердить всякому, кто слушал, что вселенная слишком прекрасна, чтобы из-за неё драться. — Старая оптика Капа была ярка от хладагента, и ему было всё равно, кто видит. — Первое имя на Стене за два года. Его. Конечно, его. Война всегда точно знает, кого забрать первым. Силверболт поднял взгляд на одиночный огонь в необъятном тёмном поле, и что-то изменилось в лице юного Аэробота — что-то, что Кап узнал, потому что носил это сам, очень давно, в первый раз, когда война дотянулась и тронула то, что он считал в безопасности. — Моя эскадрилья ни разу не теряла лётчика, — медленно сказал Силверболт. — Ни одного. За весь золотой век. Мои братья летают айаконский патруль как показательное выступление. Они делают трюки, Кап. Для толпы на Променаде. Студенты машут. — Его крылья сжались. — Я удвоил патрули после Земли и сказал себе, что это дисциплина. Это была не дисциплина. Это было чувство. Это чувство. У меня не было для него имени — до этой минуты. — Оно называется «знать», — сказал Кап. — Оно будет с тобой до конца войны. Каждый, кому вот-вот предстоит узнать, что грядёт, получит его, по одному, так, как ты только что. — Он наконец отвернулся от Стены. — Идём. У нас там студенты, изучающие войну как историю. Один из них на прошлой неделе спросил наставника, кто такой Мегатрон, и я думал, искру мне разорвёт это слышать. — Мрачная, усталая складка легла на его челюсть. — Оказывается, искру тебе разрывает обратное. Это утро, когда они перестанут спрашивать. Потому что утро, когда они перестанут спрашивать, — это утро, когда они уже знают. Слух прошёл по золотому городу так, как вода проходит сквозь песок, — медленно, потом везде разом, а потом земля уже никогда не была вполне сухой. На Большом Променаде Спрингер услышал это первым, как солдаты всегда слышат всё, — по боковому каналу, прежде публичных лент, — и стоял очень неподвижно в ярком рыночном многолюдье, с рукой на перевязи и старыми рефлексами, и чувствовал, как война, которую он пережил, тянется вперёд, в мир, что был ему обещан. Уилли был на своём обычном уступе над Променадом, рядом — Дэниел Уитвики, и маленькое лицо Уилли стало странным. — Спрингер, ленты говорят... колония, говорят, Гальватрон ударил по колонии... кто-то... — Ага, — сказал Спрингер. Дэниел — теперь старше, юноша там, где когда-то был мальчик, — посмотрел вниз, на яркий многолюдный Променад, рыночные лавки, музыку, плывущую из концертного зала, юных мехов, отрабатывающих трансформационные упражнения на радость толпе, на весь сияющий невозможный мир, к которому его отец шёл всю жизнь. Потом снова на лицо Спрингера. — Он убил людей, — сказал Дэниел. Не вопрос. Он сказал почти ровно эти слова однажды прежде, в Автобот Сити, когда ещё был способ услышать их как отклонение. — Не только солдат. Людей. Снова. — Вообще-то он их спас, — сказал Спрингер, и вокализатор его был груб, как сорванная шестерня. — Вот часть, которую на лентах ещё никто не умеет произнести. Гальватрон не убил поселенцев. Он оставил их живыми нарочно. Запечатал во тьме, чтобы они это несли. Единственный, кто погиб, — это мех, что засадил их во тьму, чтобы они дышали. — Он посмотрел на парня, которого видел растущим. — Вот его новый облик, Дэниел. Прежний Гальватрон убивал, потому что крик ему велел. Этот делает математику. И прямо сейчас математика говорит, что триста перепуганных выживших поселенцев стоят ему дороже трёхсот мёртвых, потому что живые ломают нашу надежду, а мёртвые лишь злят нас. — Челюсть его заработала. — Он превращает милосердие в оружие. Наше милосердие. И я не... — Впервые за очень долгое время тройной трансформер, что был пригвождён к земле в Автобот Сити и поднялся, не имел остатка фразы. Уилли молчал. У него когда-то была рифма почти на всё. Он пытался избавиться от привычки, и привычка, как выяснилось, была своего рода бронёй, и брони теперь не было, и он за ней не потянулся. Рифмы на это у него не было. Внизу, на Променаде, играла музыка, и юные мехи отрабатывали упражнения, и студенты шли к Академии мимо сотни вещей, которые считали вечными. Двадцать шесть дней. Этого они тоже не знали. АВТОБОТ СИТИ — ЧТО МЫ СПАСАЕМ Скай Линкс вернулся домой одиннадцать часов спустя с тремястами одиннадцатью выжившими, одним пригвождённым и сломанным тройным трансформером, одним круглым безмолвным свидетелем, несущим сенсорную запись, которую никто не хотел смотреть, и пустым местом в списке, где когда-то был кроткий геолог. Оптимус встретил рейс сам. Он стоял на посадочной платформе в холодном горном рассвете и приветствовал каждого выжившего, как они сходили со спины Скай Линкса, — триста одиннадцать, включая новые искры, юных, собранных в самом безопасном месте, какое только можно было сыскать, которым теперь предстояло расти, зная, что самое безопасное место, какое только можно сыскать, вовсе не безопасно. Ему нечего было предложить им из мудрости Матрицы. У него был только он сам — усталое создание с разномастным серво, — стоящий на холоде, чтобы сказать вы теперь в безопасности, вы дома, простите, мне так жаль, что мы были слишком далеко, триста одиннадцать раз, пока слова не протёрлись до чего-то под ними, что было правдивее любой речи. Потом, когда последний выживший оказался внутри, в тепле, он пошёл искать тех, кто их привёз. Они были в командном центре. Все. Хот Род. Арси, с корпуса которой наконец отлепили диагностические метки. Ультра Магнус. Спрингер, только что вернувшийся с Кибертрона на быстрейшем транспорте, какой смог реквизировать в тот же миг, как услышал, потому что скорее пусть его переплавят, чем он будет сидеть на золотом Променаде, пока это возвращается домой. Персептор. Бластер. Кап по голосвязи. А на центральном столе, замороженный на первом кадре, — файл, что записал Космос и который Скай Линкс обещал показать сам. — Нам не обязательно смотреть это сейчас, — сказал Ферст Эйд из дверного проёма. Он только что стабилизировал Сэндсторма в ремонтном блоке — та же рана плеча, то же место, и Ферст Эйд не упустил жестокой рифмы. — Тактический анализ может подождать. Вам всем нужно... — Включай, — сказал Сэндсторм. Он стоял в дверях за спиной Ферст Эйда, держась за раму, истекая герметиком из дюжины свежих швов, отказываясь от ремонтного блока, потому что было нечто, что он должен был сделать сперва. — Включи целиком. Каждый кадр. Не смей резать конец. — Оптика его была ужасна. — Его должны засвидетельствовать не только камень и орбита. Он потратил всё, что у него было, чтобы триста чужаков смогли вернуться домой, и единственные, кто это видел, — это тарелка, слишком высоко, чтобы помочь, и солдат, слишком пригвождённый, чтобы шевельнуться. Этого мало. Вы посмотрите, что он сделал, все вы, и тогда этого будет довольно. Никто не спорил. Скай Линкс очень тихо запустил файл. Они смотрели, как входит флот. Жатву — холодный профессионализм, декларацию, котловины, утекающие в ёмкости, аналитический комментарий Персептора, умирающий в его вокализаторе на середине, потому что анализировать было нечего, можно было лишь вытерпеть. Они смотрели, как Сэндсторм с рёвом бросается на западный сифон и заставляет идеальную поставку Гальватрона стоить шести единиц, котловины топлива и трёх минут, что ничего не изменили и всё равно имели значение. Они смотрели, как его пригвоздили. Смотрели, как бегут поселенцы. И они смотрели конец. Орбитальные сенсоры Космоса поймали канал связи, так что они слышали это, все они, — дай мне быть хорошим в том, в чём я хорош, хоть раз — и скажи юным, что за ними присмотрела гора, это им понравится больше правды — и они смотрели, как восточная терраса складывается вдоль разлома, который кроткий пацифист полюбил за три месяца до того, как погиб с неправильной его стороны. Когда всё кончилось, командный центр долго молчал. Нарушила тишину Арси. — Шесть часов, — сказала она. Вокализатор её был ровным, и ровность была теперь дисциплиной, тем, что она училась носить так, как носит это Магнус. — Шесть часов, внизу, я гоняла симуляцию обороны колонии. Девять раз. Каждый раз урок, что вбивал в меня Магнус, был: ты не можешь спасти колонию, так реши, что спасёшь взамен. Сортировка. Арифметика. То, что отпускаешь. — Она посмотрела на замороженный последний кадр. — А потом случилось настоящее, и мех, что ни разу за всё существование не сделал выстрела, посмотрел на ту же невозможную математику, на какую смотрели мы все, и нашёл ответ, какого не было ни в одной моей симуляции. Он не спас колонию. Не мог. Он спас поселенцев. Всех. Он нашёл то единственное на всём том камне, что ещё было возможно спасти, истратил себя на это не колеблясь — и сделал это мягко, пошутил про гору, чтобы юные не боялись. — Оптика её поднялась и нашла Оптимуса. — Этого нет ни в одном тактическом наставлении. Магнус, ты учил меня: что ты спасаешь, когда не можешь спасти всё. Бичкомбер ответил. Ответ: ты спасаешь то, что ещё возможно, ты тратишь себя на это целиком, и делаешь это так, чтобы выжившие смогли с этим жить. И тебе не дано знать, входя, окажешься ли ты тем, кто вернётся домой. Ультра Магнус смотрел на неё с чем-то, что не было вполне гордостью и не было вполне скорбью. — Это, — тихо сказал он, — ответ, на который у меня ушло четыре миллиона лет. Ты нашла его за один. — Пауза. — Думаю, из тебя выйдет очень хороший Магнус, Арси. Мне жаль больше, чем я могу сказать, что урок стоил того, чего стоил. — Он всегда столько стоит, — сказал Кап по голосвязи, тяжело опустив шлем. — Это единственная плата, какую война принимает. Нам просто напомнили, как выглядит счёт, после двух лет, что мы притворялись, будто он оплачен. Хот Род не говорил. Он стоял у плеча Оптимуса, где стоял с земной атаки, глядя на замороженный последний кадр с выражением, которое Оптимус узнал, — потому что носил его сам однажды, на полу энергетического склада очень, очень давно, в тот миг, когда юный клерк понял, что́ он впустил в дверь. — Гальватрон сказал мне, что упорство — более медленный способ умереть, — наконец сказал Хот Род. — В Автобот Сити. Он стоял над тобой и говорил, что подняться снова не побеждает силу, а лишь откладывает поражение. — Он посмотрел на кадр — на складку восточной террасы, на гору, которую сделал кроткий мех. — А потом Бичкомбер поднялся. Зная, что проиграет. Зная в точности как, до каменной стенки. Он не одолел Гальватрона. Колония по-прежнему осушена, энергона по-прежнему нет, флот уже в пути к следующей. — Челюсть его сжалась. — Но триста одиннадцать человек вернулись домой. И вот то, чему математика Гальватрона не может назначить цену, потому что для него они шум, а для нас они — весь смысл. Он может взять каждый мир. Может осушить каждую котловину, запечатать каждого поселенца во тьме и превратить наше же милосердие в нож. А мы всё равно будем подниматься и тратить себя, чтобы спасти тех, кого можно спасти, потому что это... — Он остановился. Выдохнул. — Потому что это то, что мы делаем. С Матрицей или без неё. Полной или пустой. Оптимус положил манипулятор — новый, разномастный — на плечо Хот Рода и с мгновение не говорил вовсе. — Внеси это, — сказал он наконец. Персептор поднял взгляд. — Сэр? — В Матрицу. — Оптимус коснулся тёмного кристалла в груди — пустой оболочки, что они наполняли по уроку за раз, так, как строится настоящая мудрость. — Всё, что мы только что видели. Всё, что сказала Арси. Ответ Бичкомбера на вопрос, на какой Магнус не мог ответить четыре миллиона лет. Арифметику — и то, что побеждает арифметику. Это мудрость. Она куплена по наихудшей возможной цене кротчайшим из нас, и она идёт внутрь. Чтобы мехи, которые придут после нас, — те в золотых городах, что ни разу не слышали пушки, новые искры, что вернулись домой сегодня, — унаследовали её, не покупая заново. — Он обвёл комнату взглядом. — Это единственная победа, доступная нам в иные дни. Не победить. Наполнить кристалл. По уроку за раз. Чтобы однажды он снова был полон — полон нашей мудрости, заработанной, а не унаследованной от призраков, — и однажды Прайм откроет его, и там окажется довольно, чтобы сделать то, что я однажды сделал против Чумы Ненависти, только в следующий раз это не будет ставкой. Он повернулся к двери, где, покачиваясь, стоял Сэндсторм. — Иди в ремонтный блок, — мягко сказал Оптимус. — Ты сделал то, ради чего сюда вошёл. Его засвидетельствовали. Все мы. Этого теперь довольно. Дай Ферст Эйду собрать тебя обратно. Сэндсторм ещё раз посмотрел на замороженный кадр. — Этого никогда не будет довольно, — сказал он. Но он дал Ферст Эйду взять своё серво, и это было его согласие, и дверь закрылась за ними. ГРАНЬ СУМЕРЕК — ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ДНЕЙ Гальватрон стоял на мостике своего флагмана и смотрел, как мир номер два вырастает из точки света в место, которое можно взять. Он был ничуть не похож на Дорадус — голый перегонный мир, автоматический, без поселенцев, без гарнизона, без кротких мехов с картами линий разлома. Сопротивления не будет. Ни одного сифона не взорвут. Ни одно имя не возгорится ни на одной стене. Это будет чистая, пустая, идеальная жатва, ровно как требует декларация, и это его устраивало. Дорадус послужил своей цели. Ему не нужно было, чтобы каждый мир был трагедией. Ему нужно было лишь, чтобы каждый мир был монетой. — Фаза первая идёт по графику, — доложил Циклонус. — Топливо с одного только Дорадуса продвигает постройку флота примерно на девять процентов. — Я знаю темп, — сказал Гальватрон. Циклонус умолк. Гальватрон смотрел, как поворачивается перегонный мир. Где-то позади него, во тьме меж звёзд, раненая золотая бусина, полная выживших, рассказывала Командованию автоботов в точности, как это будет, сто четырнадцать раз, и Командование автоботов уже усваивало то, что он выстроил всю кампанию преподать: что им не быть везде, что расстояния — оружие, которым он владеет лучше любой пушки, что каждый мир, ради спасения которого они истекут кровью, оставит другой без защиты, и каждый мир, который они оставят, оставит рану в том, что делает их теми, кто они есть. Он задал им свой вопрос, первый из ста четырнадцати. Он прочёл их ответ в составе эвакуационного рейса. Скай Линкс и Блёрр. Без Прайма. Они были дисциплинированы. Верны. Они приняли потерю, сберегли силы и отвергли наживку. Это было ровно то, чего он от них хотел. Он стоял на мостике «Грани Сумерек» и должен был чувствовать холодное чистое удовлетворение ловушки, сработавшей в точности как задумано. Вместо этого его коготь покоился на поручне мостика, и под безупречной архитектурой его стратегии, в месте, что выжгли плазменные ямы, где визжало безумие и которое он с тех пор выжег дочиста, единственная погребённая нить гоняла одно слово снова и снова — так, как прежде гонял крик мёртвых: Он не пришёл. Циклонус видел коготь на поручне. Циклонус промолчал. Далеко позади них колония, полная юных, которым никогда не узнать обозначения геолога, спала в безопасности во тьме за сотней метров камня, что он отдал миру медленным путём, разом. Далеко впереди поворачивался перегонный мир, пустой, чистый и ждущий. А между ними, рассеянный по ста четырнадцати монетам света, Второй Золотой Век имел в запасе двадцать шесть дней — и одну новую звезду, горящую на стене в Айаконе, и кристалл в груди усталого Прайма, что был на один ужасный, незаменимый урок менее пуст, чем был днём раньше. Двигатели флота гудели. Жатва продолжалась. А на стене в старейшем квартале золотого города, в необъятном тёмном поле ушедших, единственный огонь, которого не было два дня назад, осел в устойчивую минеральную неподвижность памяти и не погас и не погаснет — не пока функционирует хоть один мех, что смотрел тот файл, не пока кристалл, который он помог наполнить, всё ещё ждёт в груди Прайма того дня, когда будет полон достаточно, чтобы иметь значение. Кротчайшая искра, с какой кто-либо из них служил. Первое имя на Стене за два года. Война всегда точно знала, кого забрать первым. Но теперь — знали и они.