То, что осталось

      После Третьей мировой войны человечество оказалось на грани исчезновения. Мир, выживший после собственного безумия, понял: в сердцах людей живёт болезнь. Именно она — корень всех бед. Её симптомы — ненависть, злоба, ярость. Её последствия — войны.       Человеческие эмоции и чувства были причиной всего зла. Способность чувствовать оказалась истинным источником агрессии человека к человеку.       Единственное спасение — отречение от пагубного атавизма. Жизнь, подчинённая общему и идентичному ритму, жизнь основа которой концепция единообразия — идеальна.       Человеческие эмоции стали вирусом, от которого нашли лекарство — прозиум. Он был единственным выходом.       Отказавшись от высших проявлений человеческих чувств, люди искоренили и их самые тёмные стороны. Благодаря прозиуму человечество едино, и каждый живёт в мире с собой. Войны остались в прошлом, а ненависть — лишь тень в памяти.       С появлением прозиума родился новый порядок, новый закон. Имя ему Тетра-грамматон.       Каждому гражданину было предписано принимать прозиум, подавляющий способность чувствовать. А всё, что могло пробудить эмоции, объявлено вне закона. Искусство, музыка, литература — подлежали конфискации, каталогизации и уничтожению.       Столпами нового порядка, орудием и силой нового мира стали клерики. Они не знали страха, не ведали жалости. Их сердца бились ровно, их движения точны, их мысли направлены лишь на одно — искоренить очаги заражения.       Чувства — это огонь, в котором мог сгореть мир. Их долг — держать пламя под контролем.

***

      Утро начиналось всегда одинаково.       Люди, в чьих телах вместе с кровью тёк прозиум, не видели красочных всполохов рассвета. Они не поднимали взгляда вверх — ни к чему. В идеальном мире не существовало цвета. Стерильная серость города разбавлялась лишь чёрным и белым — правильными оттенками порядка.       Лазурная гладь неба никого не интересовала. В мире, где стабильность — закон, небо всегда одинаково. Оно такое же бесцветное, как бетон, из которого выстроено тело города — тело Либрии, ровное, безликое, идеально симметричное.       Здания тянулись вверх, как колонны храма, возведённого во имя отрешённости. Дороги не знали ни мусора, ни запахов, ни случайно пробившихся сквозь плиты и асфальт травинок.       Люди двигались, дышали, жили синхронно, будто часть одного организма. Те же лица, те же взгляды. Безразличие стало чертой, уравнявшей всех. Люди шли ровными рядами к местам распределения прозиума, к пунктам учёта, на свои рабочие посты.       В одной из одинаково-идеальных квартир — на сорок третьем уровне жилого сектора — открыл глаза грамматон-клерик высшего ранга.       Саймон Райли просыпался всегда без звука будильника. Это не было привычкой. Это был рефлекс, как и всё остальное в его жизни: точный, идеальный ритм.       Сознание включилось так же легко, как загорелся экран планшета. Он сел на край кровати, выпрямился.       Комната встретила привычной стерильной чистотой: белые стены, ровные углы, отсутствие лишних деталей, комфортная температура. Здесь ничто не могло отвлечь, ничто не могло вызвать отклонений.       Саймон поднялся, аккуратно заправил постель — без единой складки. Каждое движение механически точное.       Путь до ванной занял стандартные пятнадцать шагов.       Вода омыла лицо, шею, запястья — в её прикосновении не было ни бодрости, ни удовольствия. Только функция: почистить зубы, очистить кожу, начать новый цикл.       Когда Саймон выпрямился, в зеркале напротив отразилось знакомое до мельчайшего шрама лицо без выражения.       Тонкий писк наручного браслета прервал тишину. Звук не был ни тревожным, ни успокаивающим — просто отметка нового цикла, напоминание о дозе прозиума.       Маленький механический пистолет с ампулами лежал на привычном месте у лампы. Саймон взял его без колебаний, отработанным движением ввёл препарат, убрал пистолет в футляр, вложив его в карман форменного плаща.       Прозиум растворился в теле с лёгким напоминанием: чувства — это то, что должно быть уничтожено.       Каждое последующее действие занимало ровно то время в распорядке, что было ему отведено. Полезный, соответствующий всем нормам завтрак, кружка чая, просмотр рабочей почты, облачение в форму клерика, проверка оружия.       Перед выходом Саймон замер напротив зеркальной стены прихожей. Застегнул ворот чёрного плаща, натянул перчатки.       Последним движением — уверенным и точным — надел маску.       Металл холодно коснулся кожи. Ровные линии рельефа повторяли очертания человеческого черепа, закрывая верхнюю половину лица и оставляя на виду только рот и подбородок.       Отражение в зеркале стало безымянным.       Маска была единственным, что выделяло его среди прочих клериков. Остальные предпочитали открытые лица — механическую безэмоциональность, возведённую в норму. Райли же выбрал обезличенность буквальную. Он получил разрешение на это от самого Вождя.       Во время церемонии награждения, когда ему предложили любую привилегию, Райли ответил:       — Моя награда — служение высшей идее Тетра-грамматона. Единственное, что я прошу, дозволение скрыть лицо.       На вопрос «зачем» он сухо произнёс:       — Безличность вселяет страх в эмоциональных преступников. Верные клерики Вождя ему не подвержены, но страх можно использовать против повстанцев.       Ему позволили.       Так маска стала его знаком, его наградой, его лицом.

***

      За стенами Либрии лежала Пустошь — территория, официально признанная мёртвой.       Сейчас это лишь выжженная земля, прорезанная осколками бетона и искорёженного металла, покрытая оспинами заброшенных домов. В отчётах Тетра-грамматона её называли «зоной карантина», местом, где нежелательные элементы скрывались от контроля.       На деле же — именно здесь ещё теплилась жизнь.       Здесь прятались те, кто отказался от прозиума — повстанцы, хранители искусства, контрабандисты воспоминаний. Они собирали и хранили запрещённое — картины, книги, музыкальные пластинки, даже запахи. Всё, что способно было вызвать чувства. Всё, что считалось заразным.       Повстанцы называли себя Сопротивлением.       Система называла их инфицированными.       Для клериков рейды в Пустошь были рутиной, актом очищения, священной процедурой и напоминанием всем, что чувства неотвратимо вели к смерти.       Но этот рейд отличался.       Сначала — зачистка и ликвидация хранилища, потом — выдвижение к южному сектору, где, по данным разведки, повстанцы изготавливали взрывчатку. По слухам, именно ею они недавно подорвали один из складов прозиума.       Райли шёл первым. Под ногами потрескивали гравий и стекло. Он всегда работал один, предпочитая одиночные операции, где не нужно было подстраиваться под темп других. В рядах даже безэмоциональных клериков не находилось желающих, которые хотели бы работать с Саймоном Райли. Он внушал им уважение и некое иррациональное чувство, заставляющее держаться подальше.       Сегодня же его сопровождали трое.       Не по его воле, и точно не по их собственному желанию — приказ Тетра-грамматона.       Белый свет фонарей скользил по стенам полуразрушенного здания, высвечивая частицы пыли в воздухе. Пахло сыростью.       — Точка входа в тридцати метрах, — раздался сухой, безинтонационный голос по внутренней связи.       — Контакт, — произнёс один из клериков.       Выстрел. Едва слышный хлопок.       Из-за угла выбежала женщина, за ней — двое мужчин. Грязные, ободранные, с оружием, похожим на охотничье снаряжение, которым пользовались ещё до Третьей мировой войны.       Они кричали — не от ярости, а от отчаяния.       Саймон поднял пистолет. Три выстрела. Три тела. Никакого движения больше. Райли даже не замедлил шаг, проходя мимо.       Они проникли глубже в полуразрушенное здание и добрались до комнаты, которая явно использовалась как жилая.       Здесь группа нашла ещё двоих — один ранен, другой не успел даже дёрнуться, когда точный выстрел повалил его на пол.       Раненый судорожно сжимал в руках затёртый альбом. Хватка ослабла, как только прозвучал ещё один выстрел.       Помимо сваленных спальных мешков и прочего хлама в углу стоял старый рояль. Он был потаскан и затёрт, у него отсутствовало более половины клавиш.       Райли коснулся одной кончиком пальца в перчатке. Звук был глухим, коротким.       — Здесь, — сказал один из клериков.       Под полом нашли тайник. В нём были свалены стопки книг, несколько полотен с пейзажами.       — Сжечь, — коротко приказал Саймон, бросив сверху альбом, который вытащил из рук уже мёртвого. В нём были цветные детские рисунки.       Они вышли наружу, когда здание уже горело. Столб чёрного дыма поднимался в небо. Всполохи пламени отражались в гранях металлической маски Райли, отчего та казалась ещё более зловещей.       Саймон включил передатчик, коротко доложил:       — Объект уничтожен. Потерь нет. Переходим к следующей точке.       — Принято. Проверить сектор D-12. Возможное место производства взрывчатки. Ликвидировать всех инфицированных.       — Принято, — коротко сказал Саймон, хотя ответ не требовался.       Сквозь шорох ветра слышался треск горящего здания.         

***

      Сектор D-12 представлял собой сеть полуразвалившихся ангаров, соединённых коридорами из металла и бетона. Когда-то тут производили детали для гражданской техники.       Здесь всё ещё пахло гарью от предыдущего пожара. Очевидно, повстанцы рискнули снова использовать это место для своих целей. Сектор долго игнорировался Либрией из-за того, что ранее уже был зачищен.       Основная группа вошла с юга. Райли замыкал периметр, перекрывая пути отхода. Он двигался по смежному коридору, обходя здание по дуге.       — Движение на шестнадцать часов, — сухо прозвучало в гарнитуре.       Он отстранённо слушал короткие переговоры, треск выстрелов и крики, доносившиеся из наушника. Группа захвата уже начала зачистку.        В узких проходах пахло сыростью и машинным маслом. Под ногами хрустело стекло, обугленные фрагменты пластика липли к подошве.       Первый бегущий выскочил из боковой двери, даже не глядя вперёд. Хватило одного выстрела. Тело осело, не издав звука. Второй попытался отступить, испугавшись: выстрел пришёлся в спину и повстанец рухнул.       Саймон продолжал движение, методично зачищая здание.       — Северо-восточный коридор, — коротко произнёс он, — минус пять. Продолжаю зачистку.       Где-то в глубине раздался металлический лязг — Саймон двинулся туда.       Коридор окончился выходом в полуразвалившийся ангар.       Свет пробивался сквозь проломы в крыше, ложился полосами на пыльный бетонный пол. В дальнем конце что-то мерцало — остатки оборудования, покрытого ржавчиной и копотью.       Саймон остановился у входа, проверил углы.       Тихо. Слишком тихо.       Он сделал несколько шагов вперёд, держа оружие на уровне груди. Каждый звук — отголосок собственных шагов.       У стены валялась опрокинутая канистра, где-то капала вода. Райли проверил подступы за бетонными плитами, между рёбрами перекрытий. Всё выглядело заброшенным, вымершим.       Инстинкт заставил его повернуть голову.       Из-за разрушенной стены вылетела тень — быстрая, как вспышка. Противник напал из-за груды обломков там, где его никто не ждал. На клериков вообще редко кто добровольно бросался.       В воздухе блеснул металл, удар почти достиг цели, но Саймон уклонился, разворачиваясь и немедленно выстрелив. Противник это предвидел, резко нырнув вниз.       Он проворно скользнул в сторону, избегая удара Райли. Неожиданный нападающий намеренно сократил дистанцию, вынуждая перейти к рукопашному бою. Вертелся ужом, удачно уклонялся, но и стойко принимал пропущенные удары.        Их движения слились в ритм — глухие удары, шорох ткани, хриплое дыхание. Мощь против ловкости. Саймон бил коротко, точно, старался прижать к стене; его противник отвечал быстрыми выпадами.       На мгновение они замерли друг напротив друга.       Глаза нежданного противника азартно сверкали. В них читалось упрямое пламя, не ярость, а чистая решимость. На его лице появилась лёгкая насмешка, тонкая, как порез бритвой.       — Не думал, что встречу самого Гоуста, — голос повстанца звучал насмешливо.       Саймон никак не отреагировал, внимательно следя за мужчиной напротив.       — Так тебя зовут у нас, — не унимался противник. — Гоуст. Приходишь из ниоткуда и оставляешь только трупы.       Повстанец снова усмехнулся, ловко уклоняясь от удара, метнувшегося к нему Саймона.        — Для клерика у тебя слишком... приметная маска. Сложно не запомнить.       Райли снова пошёл в атаку — короткий бросок корпуса, отработанное движение. Когда противник вновь начал атаку, Саймон поймал его за руку, сжал — тот не успел отшатнуться. Локоть прилетел точно в переносицу.       Хруст — короткий вздох.       Кровь из носа мгновенно окрасила лицо повстанца. Он рефлекторно отпрянул, а потом рассмеялся — глухо, сипло.       Райли усилил хватку, но противник, вместо того чтобы сопротивляться напрямую, провернул кисть внутрь захвата — по направлению к большому пальцу Саймона. Резкий рывок вниз, встречное движение корпусом и хватка ослабла. Ещё мгновение и повстанец оказался на свободе.       Он вытер кровь запястьем, тяжело дыша, но ухмылка с лица не сошла.       — Хорошо бьёшь, — прохрипел повстанец.       Он откинул голову чуть назад, улыбка стала шире.       — Меня, кстати, зовут Соуп.       Кровь блеснула на зубах, когда он усмехнулся:       — Потому что я, — короткий шаг в сторону, лёгкий, почти танцевальный, — всегда ускользаю от либрийских псов.       Саймон не дал ему отдышаться — снова бросок, снова серия быстрых, безжалостных ударов. Обманный манёвр и противник прижат к стене.       Тело Соупа напряглось, дыхание сбилось.       — Слишком… интимно, — выдохнул он с хрипловатым смешком. — Обычно я на такое соглашаюсь только после третьего свидания.       Саймон усилил давление, не реагируя.       Поднял пистолет, приставил дуло ко лбу противника. Холод стали вдавился в кожу.       — И что теперь? — тихо сказал Соуп, не сводя взгляда с прорезей маски.       Райли не ответил. Палец лёг на курок.       Этот Соуп был не похож на обычных сошек. Возможно, его стоило взять живым.       Повстанец усмехнулся шире, чувствуя колебания клерика.       — Ай-яй-яй, — протянул Соуп тихо, почти шёпотом. — Осторожней, Гоуст. Если мой пульс остановится — тут всё взлетит на воздух.       — Блеф, — сухо сказал Райли.       — Мамочка, оно разговаривает! — наигранно воскликнул Соуп, а потом взглядом указал на свою перехваченную руку.       На крепком запястье был браслет — громоздкий и самодельный, с рядом индикаторов и ритмично мигающим диодом.       — Видишь? — сказал Джон спокойно. — Мой собственный пульсометр. Заодно и детонатор. Если перестанет считывать сердечный ритм случится большой бум, — он сделал короткую паузу и улыбнулся шире. — Не советую ломать. Без деактивации рванёт сразу.       Соуп чуть наклонил голову, и произнёс почти доверительно:       — Серьёзно, Гоуст. Я не настолько глуп, чтобы не подумать о страховке.       Райли перевёл взгляд на устройство, следя за ритмичным миганием. Сердцебиение — ровное, уверенное. Ни единого признака лжи на лице.       Палец чуть ослабил давление на курке.       — Отпусти, — сказал Соуп негромко, без издёвки и наигранности. — И у всех останется шанс дожить до вечера.       — Гарантии? — спросил Райли ровно.       Соуп фыркнул, губы тронула короткая ухмылка.       — А у тебя, я смотрю, с доверием туго.       Он чуть шевельнул запястьем, показывая мигающий индикатор.       — Вот она, твоя гарантия, Гоуст. Пока мигает — мы оба живы. Пока мигает — твои и мои люди живы.       В воздухе пахло пылью и железом.       Саймон не ответил — лишь отпустил Соупа и отступил на пару шагов, всё ещё держа его на мушке.       Соуп усмехнулся снова, но мягче — без яда.       — Расслабься. Я сегодня не планирую умирать, — сказал он спокойно и шагнул назад, не отводя взгляда. — Да и мы скоро снова встретимся. Обязательно.       На лицо Соупа вернулось дерзкое, вызывающее выражение.       — Говорил же — я всегда ускользаю.       Он повернулся и исчез за грудами обломков.       Саймон ещё мгновение стоял неподвижно, пока мигание индикатора не растворилось во тьме дальнего коридора.       Потом опустил оружие и активировал гарнитуру.       — Объект заминирован. Всем покинуть сектор, — произнёс он спокойно, будто ничего не произошло.       Тишина в наушнике тянулась долю секунды, затем послышалось скупое:       — Принято.       Райли развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.       За спиной тихо оседала пыль.       

***

      Квартира встретила Райли привычной тишиной.       Металл дверного замка щёлкнул — раз, другой. За этим звуком всегда следовало облегчение, хотя Саймон никогда не называл это так.       Он снял форму, положил оружие на стол, собираясь почистить его перед сном. Маска легла на отведённое ей место, отражая слабый свет настольной лампы.       Саймон включил планшет, потратил время на заполнение короткого отчёта.  Решил, что завтра в первую очередь нужно составить фоторобот этого повстанца. Стоило пробить его по базе и поднять архивные записи.       Этот Соуп явно не был обычным повстанцем, не был и простым эмоциональным преступником.       Слишком дерзкий. Слишком живой.       Эмоциональнее всех, кого Саймон встречал. Одни глаза чего стоили. Водоворот сменяющих друг друга чувств. А выразительное лицо можно было читать как текст письменного инструктажа.       Ни один из тех, кого Райли встречал в Пустоши, не вёл себя так с клериком. Обычно страх читался сразу — в движениях, в дыхании, во взгляде. Этот Соуп не боялся.       А может, боялся, но не показывал.       Он действовал иначе: не как бегущий, не как загнанный. Принял бой, как равный. Более того — именно он и начал бой. Не защищался — атаковал. Без оружия, в ближнем бою, зная, кто стоит перед ним. Не пытался убить и это было странно.       Саймон нахмурился, воспроизводя в памяти каждый жест, каждый поворот головы.       Нападение не было хаотичным. В нём был расчёт. Он отвлёк, вывел из равновесия, заставил реагировать, а потом исчез.       Это столкновение имело цель. Соуп знал, на кого шёл.       Мысли не оставляли Райли на протяжении ужина, вечерней тренировки, ежедневной чистки оружия.       Зеркало в ванне отражало бесстрастное лицо в вязи шрамов, широкий разворот плеч, спокойный тёмный взгляд.       Саймон приготовился ко сну, отметив, что всё шло привычно по расписанию кроме мыслей. Он не мог отделаться от них, не мог перестать думать, чувствовал их, как фоновый шум.       Когда браслет коротко просигналил, напоминая о времени приёма дозы прозиума — Саймон почти облегчённо вздохнул.       Это был ритуал, способный вернуть тишину.       Из-за фонового шума мыслей Саймон забыл, как обычно, по приходу выложить футляр из кармана плаща. Укол того, что эмоциональные преступники бы назвали раздражением, заставил Райли слегка дёрнуть бровью.       Форменный плащ висел шкафу. Карман оказался пуст — оба были пусты.       Пальцы медленно сомкнулись на ткани, сжав её. Саймон расправил плащ, вывернул подкладку, осмотрел полку рядом. Всё лежало идеально ровно, как всегда.       Футляра не было.       На несколько секунд Саймон застыл, просто глядя в пространство. Райли сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Кусочки головоломки встали на свои места.       Контакт, бой, ближняя дистанция. Слишком много возможностей и моментов для того, чтобы совершить кражу — если знать, где находится то, что надо.       Одна доза была введена перед выездом в Пустошь. У него были ещё три ампулы, не считая предусмотрительно заряженную заранее.       Саймон посмотрел на браслет. Индикатор мягко мигнул, снова напомнив о дозе.       Саймон сел на край кровати. Спина прямая, руки на коленях. В теории отсутствие дозы не должно было вызывать отклонений в первые часы.       В теории.       Саймон сидел в полутьме, чувствуя, как сердце, отбивающее ровный ритм ранее, забилось чуть быстрее.       Воздух стал казаться плотнее. Тишина начала превращаться в навязчивую. Каждый звук, даже ровный гул вентиляции, теперь казался слишком громким.       Саймон провёл ладонью по лицу. Кожа — сухая, чуть горячая.       Мысль за мыслью возвращалась к Соупу — к его смеху, к крови на лице, к глазам. Райли снова посмотрел на браслет. Огонёк напоминания погас. Соуп знал, что делал. И теперь он знал о Райли больше, чем должен был знать кто бы то ни был.