Часть 5
6 марта 2026 г., 07:23
Возвращение к приёму прозиума оказалось похоже на внезапную слепоту — на сбой в работе собственных глаз, когда некий внутренний механизм, считывающий короткие и длинные волны цвета, перестал функционировать и окружающая действительность поблекла.
Это произошло не сразу, а ровно через двенадцать приёмов. Стандартная вечерняя доза четвёртого дня стала той каплей, после которой Саймон вновь ощутил бессмысленное, равнодушное ничего.
И всё же это ничего шло рука об руку с воспоминаниями о Джонни, которые Саймон перебирал, словно драгоценные жемчужины. Он помнил, что испытывал; мог дать характеристику каждому из тех чувств, мысленно описывал самому себе, какими они были, как ощущались. Каждый вечер он возвращался к этим воспоминаниям. Этот своеобразный ритуал стал таким же фрагментом рутины, как приём препарата, чистка оружия и все монотонные действия, из которых состояла жизнь грамматон-клерика.
Воспоминания оставались с Райли. Он логически понимал, что испытывал тогда, — просто вся эта эмоциональная гамма была заперта где-то внутри, приглушённая бегущим по венам прозиумом.
Однако сны он так и не смог подавить. Саймон продолжал их видеть. Он не пытался разобраться, были ли это всплывшие воспоминания или фрагменты фантазий — того, что прозиум не отнял у него этих снов, не заделал брешь в сознании, через которую прорывались картины прошлого, было достаточно. Это знание поддерживало Райли.
Эмоциональная отрешённость даже оказалась ему на руку. Холодный разум, не трепещущий и не волнующийся, был отличным инструментом для анализа и логических выводов. Саймон пришёл к заключению, что отсутствие снов ранее не было связано с прозиумом как таковым.
Сны исчезли раньше — тогда, когда из его памяти было вычищено всё, что могло взбудоражить мозг в фазе быстрого сна. Сознанию просто нечего было интерпретировать: «материала» для сновидений не существовало. Дни, выстроенные в идеально повторяющуюся последовательность, монотонные и одинаковые, были пустыми — не оставляли следов, не рождали образов. Пустота не могла стать источником снов.
Теперь же ситуация изменилась.
Прозиум не вмешивался в субъективное восприятие образов. Он не стирал зрительные, слуховые, тактильные, вкусовые или обонятельные компоненты пережитого — того опыта, который Саймон помнил. Препарат лишь гасил эмоциональную окраску, отсекал телесную реакцию, превращая пережитое в сухой факт. Но сон работал с образами, а не оперировал фактами.
Во сне Саймон видел лицо Джона, слышал его голос, ощущал прикосновения и некую тень чувств, которую невозможно было классифицировать как радость или страх. Они были реальны, они существовали и, что важнее, не подчинялись фармакологическому контролю.
Ко всему прочему Саймон не мог не заметить, что стало слишком тихо — и это уже никак не было связано с прозиумом и внутренним состоянием Райли. В Пустошах исчезли даже косвенные признаки присутствия повстанцев: не поступало новых данных о тайниках, не было зафиксировано никаких перемещений, не появлялись ложные следы, которыми раньше изобиловали файлы с последними сводками. Что бы ни происходило в Пустошах, оно было вне поля зрения.
Либрия как никогда была эталоном порядка и спокойствия. Ни сбоев в поставках прозиума, ни хотя бы крошечных расхождений в отчётах. Повстанцы явно затаились — однако настораживало Саймона то, что в Управлении этому не придали никакого значения. Словно никаких проблем никогда и не существовало.
Затишье в Управлении выглядело не менее подозрительно, и Саймон не мог полностью его игнорировать. Однако действовать пришлось осторожно — так, чтобы не привлечь к себе внимания. Он по-прежнему играл роль послушного грамматон-клерика, и в рамках этого амплуа единственным логичным шагом для него было зафиксировать аномалию официально.
Райли составил отчёт о резко снизившейся активности повстанческих ячеек. В ответ не последовало ни приказа о проверке, ни запроса на уточнение, ни распоряжения насчёт дополнительного анализа. Вместо этого Саймон получил формально оформленный протокол, подтверждающий, что ситуация находится под контролем, а зафиксированное снижение активности признано допустимым в рамках текущей фазы стабилизации. Рекомендаций к дальнейшим действиям не прилагалось.
В результате в оставшиеся до медицинского осмотра дни его работа свелась к стандартному патрулированию, проверке подконтрольных объектов, сверке данных и последующему составлению одинаковых отчётов, в которых не было ничего, выходящего за рамки допустимого.
Отсутствие новостей в Управлении, по всей видимости, расценивали именно как подтверждение эффективности контроля. В таком случае повстанцев недооценивали — и, если бы Саймон мог испытывать эмоции, он, возможно, ощутил бы нечто сродни злорадству.
Так или иначе, Джонни пока был в безопасности.
Эта ласковая и до странного правильная форма имени МакТавиша ещё недавно отзывалась внутри трепетом. Теперь же ощущение было иным — скорее похожим на мелкий камешек, попавший в ботинок. Не боль, но постоянное, навязчивое присутствие — всё, что сейчас было доступно Райли. Саймон смирился с тем, что теперь — по крайней мере пока — это и был максимум доступных ему эмоций.
Утро последнего дня перед медицинским осмотром ничем не должно было отличаться от предыдущих. К тому, что оно оказалось другим, Саймон был не готов — однако грамматон-клерик высшего ранга принял происходящее в полном соответствии со своим статусом.
Едва приблизившись к зданию Управления, он отметил непривычную оживлённость. Центральный двор оказался заполнен клериками и солдатами порядка, выглядевшими потрёпанными. Пыль въелась в складки ткани формы, а на некоторых местах смешалась с чужой запёкшейся кровью. Движения людей выдавали накопившуюся усталость.
Саймону было более чем очевидно, что они вернулись с рейда, и, судя по количеству задействованных людей, операция была масштабной. Но почему он не знал о ней? Его ранг исключал подобные пробелы в информировании. Любое ночное задействование сил в Пустошах, тем более — крупное, имело к нему прямое отношение: он должен был участвовать в этом рейде.
Райли скользнул взглядом по лицам — спокойно, без спешки — и остановился на знакомой фигуре. Филлип Грейвз был грамматон-клериком, получившим высший, как и у Саймона ранг относительно недавно. Сейчас он разговаривал с двумя офицерами, отдавая короткие распоряжения, и по тому, как к нему прислушивались, было ясно: именно он координировал операцию.
Саймон подошёл, дождавшись, когда солдаты ушли выполнять свои поручения.
— Грейвз, — произнёс он ровно. — Ночная операция, — фраза прозвучала утвердительно — так, будто Саймон уже знал ответ и лишь обозначил факт.
Клерик обернулся и формально, почти механически кивнул.
— Ликвидация повстанческой ячейки, ответственной за недавние подрывы складов прозиума и сопутствующие диверсии, — ответил он.
— Потери? — спросил Саймон.
Грейвз сразу же отчеканил ответ:
— В пределах допустимого. Не превысили пятнадцати процентов от задействованного состава.
Формулировка его ответа была стандартной. Она подразумевала наличие погибших, что в контексте успешной операции не были особо значимыми.
— Потери со стороны повстанцев? — равнодушно продолжил задавать вопросы Райли.
На этот раз Грейвз сделал едва заметную паузу — не более секунды, а затем так же ровно ответил:
— Полная зачистка. Уничтожены все ключевые фигуры, инфраструктура, каналы снабжения и связи. Выживших не зафиксировано.
Саймону показалось, что в голосе клерика звучало довольство.
Грейвз добавил, уже формально завершая доклад:
— Операция признана стопроцентно успешной.
Внутренняя безразличная и ровная пустота Саймона на миг утратила монолитность — словно по её поверхности прошла трещина, от которой разбегались ещё и ещё тонкие, и почти незаметные. Однако грамматон-клерик высшего ранга удержал это состояние железной волей и нерушимой дисциплиной — пусть, возможно, и не без помощи утренней дозы прозиума. Райли сохранил внешнюю незыблемость: лицо осталось спокойным, дыхание и сердечный ритм ровными, голос образцово нейтральным.
— Поздравляю с первой крупной зачисткой на новом посту, — равнодушно произнёс Саймон.
— Почему я не был уведомлён о проведении операции? — задал он наиболее интересующий его вопрос тем же тоном.
— Решение принято с учётом вашего предстоящего медицинского осмотра, — ответил Грейвз. — Было признано целесообразным исключить ваше непосредственное участие.
Клерик сделал короткую паузу, словно сверялся с заученными формулировками, а затем продолжил:
— Аналитические материалы, а также сопутствующие отчёты за текущий год позволили выявить внутренний источник утечки информации. Субъект был установлен и изолирован. В обмен на смягчение приговора он предоставил сведения, которыми располагал. Полученная информация позволила уточнить структуру ячейки, маршруты перемещения и точки концентрации. Этого оказалось достаточно для проведения операции.
— Отличная работа, — ответил Саймон.
Больше вопросов не требовалось. Он кивнул и развернулся, фиксируя полученную информацию как завершённый блок данных. Повстанческая ячейка была полностью уничтожена. Та самая, что отвечала за взрывы складов прозиума. Та самая, частью которой был Джон МакТавиш.
Грамматон-клерик высшего ранга, лицом которого была металлическая череп-маска, крепче сжал внутренние тиски, не позволяя человеку — Саймону Райли — разрушить стену выверенного безразличия.
Сухая, логичная и окончательная мысль о том, что Джонни мёртв, была отодвинута на задний план сознания текучкой стандартного рабочего дня.
***
Обратный путь домой, как и весь текущий день, не запомнились. Течение жизни в Либрии осталось прежним. Проверенная сводка о проведённой ночью операции в Пустошах содержала детальное описание успешно выполненной миссии. Пришедшее Саймону уведомление о завтрашнем утреннем медицинском осмотре поставило точку в его рабочем дне. Дверь в квартиру закрылась, рука провернула замки, сухо щёлкнувшие в тишине. В последние недели этот звук служил границей между порядком Либрии и пространством, где можно было ослабить контроль. Саймон, как всегда, размеренно снял перчатки, аккуратно сложив их на тумбу у входа. Повесил плащ на отведённое ему место, разулся. Затем поднял руки к ремням маски и, действуя привычно, без суеты, расстегнул застёжки. Металлический череп легко поддался, оставшись в ладонях. Взгляд опустился на внутреннюю тканевую подкладку, обеспечивавшую относительный комфорт при носке. Несколько мгновений лицо Саймона не выражало ничего, а затем резкая гримаса перекосила линии шрамов — маска полетела в стену напротив. Металл с глухим, злым звуком ударился о поверхность, отскочил и рухнул на пол, проехавшись по гладкому покрытию. В броске была накопленная за день бессильная ярость, вырвавшаяся наружу вместе с резким выдохом. Внутренний грамматон-клерик, с самого утра удерживавший Саймона Райли в своей хватке, обессиленно разжал пальцы. Пустота внутри дрогнула, а затем, покрывшись трещинами, взорвалась и рассыпалась на множество стеклянных осколков, вспоровших оголённую плоть живого, чувствующего нутра. Прозиум, принятый утром, и две стандартные дозы, введённые днём, не могли заглушить того, что выло внутри. — Джонни… — вырвалось сквозь зубы болезненным, жалким скулежом раненого зверя. Мысль, которую Саймон целый день удерживал на краю сознания в виде сухого факта, чёрной гадюкой скользнула ближе, обвила рёбра и безжалостно вонзилась ядовитыми клыками в кровоточащий орган, продолжающий качать кровь. Джонни был мёртв, а эта упрямая мышца сокращалась. Совершенно алогичная боль раздирала, душила, выворачивала где-то в районе солнечного сплетения. Настолько сильная, что должна была убить его — но тело продолжало существовать, а чудовище потери пережёвывало то место, которое занимал Джонни, рвало и чавкало, не оставляя ничего. Саймон медленно опустился на пол у самой двери, спиной к стене. Ему было необъяснимо, иррационально больно — так больно, что желание подтвердить эту неправильную, невозможную душевную боль физической, простой и понятной, становилось всё сильнее. Останавливала лишь уверенность в том, что Джонни бы этого не одобрил. Саймону нужно было куда-то выплеснуть это скручивающее и мучающее. Выплеснуть немедленно, прямо сейчас. Он попытался заплакать: в документах и информации, которую Райли помнил, говорилось, что слёзы помогали, были способом сбросить давление, позволить боли выйти наружу. Но глаза оставались сухими. Вероятно, именно над этим прозиум всё ещё имел власть. Саймон резко вскочил на ноги. Следующее движение было лишено осознанности. Он ринулся вглубь квартиры, схватил ближайший предмет и швырнул его в стену. Следом полетела лампа, стекло которой разлетелось по полу, как продолжение того, что крошилось и ломалось внутри Саймона. Он перевернул стол, смахнул с полки немногочисленные вещи. В пустой аскетичной квартире было слишком мало вещей, чтобы их собственноручное крушение поспособствовало бы успокоению боли, хотя этого хватило, чтобы превратить пламя ярости в тлеющие угли. Саймон замер посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша. Он медленно скользнул взглядом по полу — по осколкам стекла, перевёрнутой мебели, разбросанным вещам — и только сейчас заметил блокнот Джонни, выпавший из ящика тумбочки. На краткий, мучительный миг Райли подумал, что блокнот мог пострадать. Саймон опустился на колени и взял его так осторожно, будто боялся причинить ему боль. Лишь убедившись, что страницы целы, напряжение отступило. — Джонни… — жалобно выдохнул он вслух, почти неслышно. Что-то внутри окончательно осело, обвалилось, оставив после себя пустоту и странное, опустошающее отрешение. Саймону стало всё равно, плевать, что может случиться завтра, да пусть хоть публично казнят. Всё утратило вес и значение. Если Джонни действительно мёртв, то и он, Саймон Райли, уже не был полноценной частью этого мира. Он пока что просто продолжал по инерции функционировать. Но сквозь это отрешение, болезненно чётко проступило нечто иное: в рациональной части сознания сформировалась холодная и острая мысль, что просто так он не мог всё оставить. Если боль нельзя было заглушить — её можно направить. Месть не вернёт Джонни, но, возможно, сможет удержать Саймона от окончательного распада. Стоило цели и решимости оформиться в сознании, как дыхание постепенно выровнялось. Гул пульса в висках пропал. Холодный рассудок вернулся как послушный инструмент и оружие. Саймон закрыл блокнот и прижал его к груди. Завтра он пройдёт медицинский осмотр — даже если ему снова сотрут память, он оставит себе подсказки. Он станет идеальным, а потом уничтожит систему изнутри. Некоторое время Райли сидел неподвижно, прижимая блокнот к груди, пока пульс окончательно не пришёл в норму, затем он поднялся. Резкости в движениях больше не было. Они снова стали точными, экономными, почти автоматическими — тело само знало, что делать. Саймон начал наводить порядок, и пока его руки работали, разум анализировал и просчитывал возможные варианты развития событий. Если завтра память всё же будут корректировать, то логично предположить, что стирание затронет конкретный массив: первую встречу, зафиксированный интерес, цепочку аналитических выводов, которые он предоставлял в отчётах, его поход в архив, приведший к Джону МакТавишу. Возможно, стирание памяти работало через визуальный образ. Изображение Джона в системе было. Какова вероятность, что им достаточно загрузить его, и всё, где будет соответствующее лицо, исчезнет? А что насчёт эмоций? Он знал о них как о факте, который был, он мог описать их. Были ли эмоции сами по себе данными? Прозиуму не удалось подавить воспоминания о том, что испытывал Саймон, когда он вернулся к приёму лекарства. Повлиял ли как-то срыв Саймона? Весь сегодняшний день он держался безупречно, отпустил себя только когда оказался в той безопасности, которая у него была. Закончив уборку, Саймон задумался о том, куда он мог спрятать блокнот. Перестраховка лишней не будет. Выбор пал на одну из вентиляций. Тщательно упаковав блокнот в сохранившийся зип-пакет, он задвинул его как можно глубже. Затем Саймон взял в руки свою маску. Без спешки и со сосредоточенностью хирурга он осторожно поддел по шву край внутренней тканевой подкладки и распорол его. Металл изнутри не был отполирован, как лицевая часть. Саймон взял адаптер-иглу, которой пользовался при чистке оружия, и принялся царапать на внутренней поверхности буквы. Он не стал писать много. Лишь несколько слов — тех, что сработали бы как триггеры. Буквы выходили неровными, угловатыми, но читаемыми. Саймон вывел внутри слова: «Джонни. Блокнот — квартира. Стёртая память». Вернув ткань на место, он закрепил её намеренно не идеально — так, чтобы одна тонкая, незаметная для взгляда, но ощутимая при носке, нить осталась. Когда браслет на запястье тихо пропищал, напоминая о вечерней дозе, Саймон принял прозиум. Прикрыл глаза на несколько секунд, позволяя препарату разойтись по венам. Если завтра ему сотрут всё, если триггеры не помогут, тогда Саймон Райли исчезнет и останется лишь грамматон-клерик высшего ранга — идеально функционирующий элемент системы. И в таком случае ему действительно будет всё равно.***
Утро встретило Саймона не так, как он ожидал. Райли был уверен, что придётся выстраивать внутреннюю броню, поднимать стены, гасить лишнее — готовить себя к вопросам, взглядам, процедурам, возможной коррекции. Но ничего этого не потребовалось. Внутри — в мыслях и ощущениях — царил неожиданный штиль. Цель жизни любого клерика была предельно простой — служение системе. Не метафора и не высокие слова, а чёткая функция: выполнение задач, поддержание порядка, исключение отклонений. Когда цель задана извне, сомнения, выбор и вопросы становились излишними. Требовалось лишь одно — точно, последовательно и эффективно действовать. Этому его учили с юности. Это вбивалось в него методично, впечатывалось в тело, в рефлексы, в саму логику мышления, формируя устойчивую структуру личности. Система выжгла в нём саму возможность и способность жить без цели. И потому, поставив перед собой задачу, Саймон не метался, не тонул в сомнениях, не терялся в эмоциях. Он отбросил всё лишнее и подчинил себя новому. Ближайшей целью был медицинский осмотр. Его следовало пройти идеально — без малейших отклонений, без колебаний, без намёков на нестабильность. Ровно так, как того требовали от безупречного винтика. Системе нужен был идеальный инструмент в лице клерика, и она его получит. Путь к медицинскому блоку не отличался от десятков предыдущих: стерильно-светлые стены коридоров, сухой и прохладный воздух в пределах установленных стандартов. Саймон шёл спокойно, размеренно, с той выверенной уверенностью, которую от него ожидали. Охрана у контрольного поста лишь скользнула по нему взглядом. Лифт поднял его на нужный уровень, мягко остановился, двери раскрылись. Несколько человек в белых халатах прошли мимо, не задерживая на нём внимания. Дверь нужного сектора беззвучно распахнулась. В приёмной уже находилось несколько клериков. Они молча сидели вдоль стены с одинаково выпрямленными спинами, ожидая вызова. Никто не смотрел по сторонам, никто не пытался завести разговор. Саймон подошёл к стойке регистрации. Сотрудник, не поднимая взгляда, протянул ему стандартный комплект: серые штаны, тонкую майку и металлический ключ с номером шкафчика. В раздевалке Райли аккуратно снял обмундирование клерика, сложил его в шкафчик. Оружие легло в отведённый отсек. Маску он снял самой последней, на мгновение задержав взгляд на внутренней подкладке. Он знал, что теперь там были нацарапанные неровной линией слова-триггеры. Без маски контроль над самим собой ещё больше усилился. Выражение лица — параметр, подлежащий постоянной калибровке. Клерики проходили осмотр по очереди, переходя от одного специалиста к другому, не задерживаясь дольше необходимого. Физические показатели фиксировались автоматически: давление — в пределах нормы, стабильный пульс, ровное дыхание, реакция зрачков, нейромышечная проводимость. Процедуры сменяли друг друга. Как всегда, работала целая группа врачей: один фиксировал показатели, второй сверял результаты, третий контролировал ход осмотра, изредка задавая короткие уточняющие вопросы. По соседству кто-то уже закончил осмотр, в другом кабинете начинался следующий. Шаги, приглушённые голоса, сигналы аппаратуры сливались в единый ровный фон. Всё происходило синхронно, отлаженно и без сбоев. После первичного осмотра Саймона ждал забор анализов. Тонкая игла, едва ощутимое давление — и капсула с кровью исчезла в приёмном слоте анализатора. Устройство загудело, световая полоса пробежала по прозрачному корпусу. Результаты автоматически вывелись на панель, обновив таблицу старых анализов в режиме реального времени. Саймона интересовал только оранжевый столбец — индикатор прозиума в крови. Ни единая мышца лица не дрогнула, сердце не сбилось с ритма, когда он понял, что показатель находился в пределах идеальной нормы. Облегчение, которое могло бы вырваться коротким выдохом, было не менее опасно, чем яркие эмоции на лице. Врач бегло просмотрел данные, не задерживаясь ни на одном пункте дольше необходимого. — Незначительный дефицит белка, — отметил он ровно, почти машинально. — Рекомендуется скорректировать рацион. Ничего критичного. Саймон кивнул, принимая информацию без комментариев. Ещё несколько формальных отметок и данные были переданы дальше по цепочке. После завершения лабораторных процедур Саймона отправили в следующий кабинет. Помещение отличалось лишь незначительными деталями: свет был мягче, приборов меньше. За столом сидел мужчина средних лет с аккуратно подстриженными усами и бородой; на голове — медицинский колпак. Он просматривал данные на планшете, не поднимая взгляда. Саймон занял место на стуле прямо напротив стола. — Это формальность, — произнёс врач. — Финальная сверка. Мужчина пролистал результаты одним движением, задержался на нескольких строках, затем отметил что-то в системе. — Общие показатели стабильны. Реакции в пределах нормы. Фармакологический фон без отклонений. Саймон кивнул. Он надеялся именно на этот ответ. Врач сделал последнюю отметку, а затем поднял голову и посмотрел прямо на Райли. Однако его взгляд не был таким же сухим и равнодушно-профессиональным, как у остальных докторов в белых халатах, в чьих руках Саймону сегодня довелось побывать. Он был скорее оценивающим и каким-то, словно, понимающим. — Осталась последняя процедура, — сказал он, и Саймону показалось, что в тени усов притаилась ухмылка. — Всего лишь финальная проверка нейропрофиля. Саймон снова кивнул и взял выданный бланк с печатью. С виду он был совершенно равнодушен, но тонкая струна напряжения тихонько зазвенела внутри. Должно быть, проверка нейропрофиля и была той самой процедурой по стиранию воспоминаний. Райли знал, что надеяться на иное было бы наивно. Но где-то в глубине он всё же рассчитывал, что ему удастся избежать этого, надеялся, что безупречных показателей окажется достаточно. Оставалось только принять это. Теперь вопрос был в том, насколько глубокой будет коррекция. Подчистят ли всё или ограничатся поверхностным стиранием. Саймон не питал иллюзий и всё для себя решил, поэтому, продолжая играть идеального клерика, без задержки вошёл в процедурный кабинет. Помещение оказалось холоднее остальных. Резкий белый свет, словно прожектор, высвечивал модуль диагностического кресла в центре. На металлических столах рядом аккуратно были разложены датчики, а от установки тянулись пучки кабелей к системе из нескольких компьютерных панелей, за которыми сидели три специалиста в белых халатах. Ещё двое врачей стояли рядом, сверяясь с информацией в своих планшетах, последний настраивал что-то у кресла. Саймона уложили в кресло, запястья и голени зафиксировали широкими манжетами, ограничивая движение, но не причиняя боли. Кресло слегка изменило угол наклона, подстроившись под параметры тела. — Контакты готовы, — произнёс один из врачей. — Проверить синхронизацию каналов, — отозвался другой. Специалисты за компьютерными панелями оживились. Экраны загорелись один за другим. Доктор у кресла принялся прикреплять датчики. Саймон мельком скользнул взглядом по его бейджу. К. Гэррик. Он действовал уверенно и спокойно, один за другим закреплял датчики на груди, вдоль позвоночника — прохладные пластины легко прилипли. Когда Гэррик приблизился, чтобы закрепить сенсоры у висков, он наклонился чуть ниже необходимого, едва заметно. Его безэмоциональный голос прозвучал почти неслышно: — Соуп всегда ускользает. Лишь то, что Саймон фоново напоминал самому себе про контроль, помогло ему остаться равнодушным, не вздрогнуть, удержать маску спокойной отрешённости. Правда, сердце в груди сбилось с ровного ритма, ускорило свой бег, и Саймон был благодарен провидению — или же чужому умыслу — за то, что датчик, считывающий пульс, был подключён в последнюю очередь. Он успел успокоить нервное сердце, сделав несколько медленных, равномерных вдохов. Так что наполнивший кабинет равномерный писк не выдал Саймона. Одной короткой фразы, одного намёка на то, что Джон МакТавиш по прозвищу Соуп жив, оказалось достаточно, чтобы штиль внутри Райли озарился тёплым светом восходящего солнца, заблестевшего на глади воды цвета, такого пронзительного и яркого, как чистое небо, как живые глаза Джонни. Саймон медленно закрыл глаза, и образ Джона всплыл в сознании сам собой — не чёткий и не до конца оформленный, а скорее, словно вспышка света во тьме: отблеск взгляда, движение губ, ощущение присутствия, от которого в груди становилось теплее. Этого было достаточно. Даже если память снова подчистят, если сотрут имя, лицо, там, глубоко, под слоями контроля и дисциплины, там, куда не дотянутся ни протоколы, ни инъекции, этот след останется. Если Саймон снова проснётся в пустоте, не зная, зачем и почему, он всё равно пойдёт на этот свет. А Джон… Джон поможет ему вспомнить. Саймон медленно и ровно выдохнул, расслабляя тело. Процедура началась.
