То, что осталось

      Квартира встретила Саймона привычной тишиной — ровной, холодной, но теперь почему-то отталкивающей.       Райли закрыл дверь, проверил замок.       Чёрный зип-пакет был отложен на край рабочего стола в спальне. Сначала Саймона ждала привычная рутина. Сегодня он цеплялся за неё сильнее обычного, почти прятался в ней, оттягивая момент.       Смесь страха и волнения бежала по венам.       Страха — алогичного, неуместного, противоречащего его же собственному желанию вспомнить всё о Джоне. Саймону нужно было немного времени, чтобы собраться, подготовить себя.       Медленная и методичная чистка оружия. Освежающе-прохладный душ. Лёгкий ужин.       Эти будничные мелочи постепенно успокоили. Повторяющиеся действия привычного ритуала будто сгладили внутреннюю бурю, выровняли дыхание, собрали мысли, вернули контроль.       Не полностью, но достаточно, чтобы пальцы не дрожали, когда Саймон наконец взял в руки пакет.       Он выключил основной свет, сел на край кровати. Под пальцами угадывалось что-то вытянутой формы. В свете маленького прикроватного светильника пакет матово поблёскивал. Саймон несколько секунд смотрел на него, сжал в пальцах, улавливая лёгкое похрустывание пластика.       Глубоко вдохнул.       Медленно выдохнул.       И только потом одним движением расстегнул застёжку пакета.       Внутри оказался блокнот — небольшой, в тёмной обложке, края которой стёрлись на сгибе. Таких блокнотов в Либрии не делали. Это было ни к чему — лишний предмет, лишняя вещь, лишний намёк на индивидуальность. Саймон провёл по корешку, ощущая под подушечками пальцев шероховатость неровных стежков.       Это был самодельный блокнот.       Внутри оказались листы от официальных бланков. На краях некоторых был пропечатан символ Тетра-грамматона. Точно такие же только кипельно-белые и гладкие на ощупь бланки лежали на рабочих столах каждого клерика.       Блокнот не был подписан, но Саймон не сомневался, что его сделал Джон.       В уголках листов тем самым почерком, которым была написана записка, были скрупулёзно проставлены даты. Райли вчитался в текст и тут же понял, что это рабочие записи. Короткие заметки с брифингов с важной информацией. Среди текста встречались схемы зданий в окружении тактических символов, используемых при разработке планов.       Информация в блокноте была рабочей. Каждая следующая запись подтверждала очевидное: этот блокнот вёл клерик, пусть и с такой причудой, как заметки от руки, а не использование планшета.       Среди схем встречались знакомые. Саймон помнил эти задания, помнил, как проводил там зачистки, вот только Джона в воспоминаниях не было. Чем тщательнее Райли пытался восстановить то или иное задание в памяти, тем больше пробелов он начинал замечать  — незначительных по отдельности, но складывающихся вместе в большое белое пятно, пятно, где кто-то раньше был.       Саймон листал дальше. Через несколько страниц схемы начали перемежаться странными рисунками. Это были лёгкие и быстрые наброски. Силуэты зданий — но не технические планы, а скорее художественные зарисовки. В торопливых линиях угадывались узнаваемые линий либрийских построек: квадратные фасады жилых блоков, высокие окна административного центра, городская панорама с высоты. Наброски становились всё менее техническими и всё более человеческими.       Странная легкость штрихов, мягкость контуров — не фиксация, а взгляд.       Созерцание.       Саймон поймал себя на мысли, что где-то здесь, среди этих моментов на страницах, Джон больше не принимал прозиум.       Чем дальше, тем меньше блокнот напоминал рабочий. Появились силуэты людей. Неясные, чёрно-белые, быстрые. Один — стоящий с оружием. Другой — сидящий, опершись локтями на колени. Затем — идущие вдвоём, почти неразличимые среди теней.       Саймон перелистывал страницу за страницей, пока не замер над открывшемся развороте, в центре которого была массивная фигура — тёмная, высокая. Силуэт в длинном плаще клерика.       Вокруг него — беспорядочные наброски лица с разных ракурсов. Грубые штрихи обозначали линию скул, форму носа, изгиб губ, росчерки шрамов.       Это были его шрамы.       Райли знал их так же хорошо, как оружие, которое мог разобрать и собрать с завязанными глазами в полной темноте.       Наброски повторяли их с пугающей точностью. На одном — тонкий разрыв у подбородка. На другом — изломанная дуга над бровью.       Дальше Саймон увидел ещё больше рисунков. Его руки, державшие оружие, ладонь, опиравшаяся о край стола, расслабленная кисть, с чуть согнутыми пальцами — на одном листе, сжатый кулак — на другом. Профили и силуэты — в полный рост и частично. Он узнавал себя во всём, в каждом контуре.       Джон рисовал то, что видел часто. Рисовал то, во что всматривался слишком внимательно.       Иногда среди страниц мелькали животные — быстрые, лёгкие зарисовки птиц, кошек, бездомных собак из Пустоши.       Последние листы оказались пустыми.       Но на внутреннем форзаце, в конце, там, где обложка была сделана так, что образовывался карман, торчал край свёрнутого листа. Саймон вытащил его.       На точно такой же бумаге была написана записка Джона.       На листе формата А4 был его полноценный портрет — собственное лицо Саймона, нарисованное так детально, что можно было подумать, будто смотришь в чёрно-белое зеркало или на фотографию. Это был Райли, но в то же время и не он. В отражении Саймон никогда не видел у себя такого мягкого взгляда, а в уголках губ — тени той тёплой улыбки, неуловимой, но заметной, что была нарисована рукой Джона.       Саймон поднял руку к лицу — движение вышло само собой. Он коснулся кончиком пальцев уголка рта, будто пытался вспомнить.       Внизу, под портретом, тем же угловатым почерком было написано: «Таким я видел тебя в последний раз».       Лист вместе с блокнотом Саймон положил на тумбочку. Он выключил свет и лёг на кровать, уставившись в темноту. Его мысли охватило странное оцепенение, но кожа словно горела из-за взгляда, которым смотрел его собственный портрет. Саймон глядел в темноту, не закрывая глаз, так долго, что не заметил, когда темнота реальности сменилась тьмой закрывшихся век.       

***

      Размеренное шуршание карандаша по бумаге успокаивало. Звук так внезапно появился в темноте, что можно было бы и испугаться, но Саймон, ждавший этого сна, принявший его с распростёртыми объятиями, лишь открыл глаза.       Странное и парадоксальное ощущение — осознание себя самого во сне. Саймон был уверен, что спал; он знал, что после отказа от прозиума его сны стали дверями в утраченные воспоминания. Он помнил, что ему снилось, когда возвращалась память о брате, и знал, что теперь часы сна должны раскрыть ему то, что связывало его с Джоном МакТавишем.       Когда Саймон открыл глаза, в зыбкой темноте он увидел тот самый блокнот и короткий чёрный карандаш, который держала смуглая рука в кожаной перчатке без пальцев. Узнаваемый оттиск символа указывал на одну из разновидностей экипировки клериков.       Взгляд Райли следил за тем, как за движением пальцев следовал карандаш, оставляя уверенные чёрные линии на бумаге. Линии вырисовывались в план промышленного здания.       — Зачем ты это делаешь? — Саймон услышал свой собственный, лишённый интонаций, как и положено клерику, голос. — Не проще использовать загруженный в планшет план?       Рука, держащая чёрный карандаш, на секунду замерла в воздухе, потом снова продолжила плавно и уверенно вести линии.       — Так я лучше запоминаю, — ответил голос Джона.       Это точно был он, вот только интонация — то, как были сказаны слова, — оказалась неожиданно незнакомой. Сухой, ровный и спокойный тон клерика. В реальности Саймон никогда не слышал его от Джона-повстанца.       Карандаш сделал ещё один штрих.       — Я никогда не перепутаю план, который повторил собственной рукой, — продолжил голос Джона. — Помогает в мысленном моделировании не только своего маршрута, но и вашего, сэр.       Саймон едва заметно вздрогнул от этого «сэр».       Формально правильное обращение, закономерное, особенно учитывая, что он старше по званию. Но Джон, которого он знал, никогда так к нему не обращался.       От этого ровного, абсолютно служебного «сэр» внутри что-то тоскливо заболело.       То, что сон изменился, можно было понять лишь по тому, что карандаш в пальцах теперь был механический, а на листе постепенно появлялась другая схема.       Теперь взгляд Саймона не обращал особого внимания на то, что складывалось под тонким грифелем, он был прикован к затянувшейся корочкой царапине на первой фаланге указательного пальца. Взгляд скользил по коротко остриженным и чистым ногтям, по грубым подушечкам пальцев и заметной мозоли на среднем — от частого использования ручек и карандашей. Он неосознанно посчитал тёмные волоски на безымянном — их было восемь. То, как выглядела спрятанная за тканью перчатки ладонь, интересовало больше схемы.       — Почему вы так внимательно смотрите, сэр?       — Ты был прав, — ровно ответил Саймон. — Действительно лучше запоминается, к тому же глаза не устают от технического голубого, которым выводятся стандартные чертежи.       Он говорил спокойно, почти равнодушно, как и подобало бы старшему клерику. Слова звучали логично и сухо.       Но Саймон прекрасно знал, что это ложь. Он не смотрел на схему. Он не следил за линиями очередного объекта. Его интересовали не планы, а руки Джона. Райли запоминал то, что не имело ни малейшего отношения к операции.       Саймон ощутил, как эта уверенность осела и укрепилась в сознании.       Сон снова изменился.       Теперь перед Саймоном оказались ладони без форменных перчаток. Он видел, как под кожей двигались сухожилия, плавно перекатываясь при каждом штрихе. Видел тонкую светлую полоску шрама на тыльной стороне руки — едва заметную, но неизменно привлекающую взгляд. Видел маленькую тёмную родинку на запястье.       Джон не рисовал план — на листе постепенно вырастал монолит здания Тетраграмматона.       Они молчали, а Саймон смотрел и гонял по кругу одну навязчивую мысль: «Какова на ощупь кожа его рук?»       Фрагменты менялись, как кадры. Объединяло их то, что это всегда были руки — руки, рисующие; руки, быстро и уверенно разбирающие оружие; рука, сжимающая вилку; рука, поднимающая безликую, стандартную кружку, какими пользовались клерики в рабочих столовых.       Множество рук и движений.       Руки, перебирающие страницы, руки, поправляющие ремень на плече, руки, убирающие волосы со лба — жест, который Джон никогда не делал перед Саймоном наяву.       Из увиденного Саймон мог сделать только один вывод: это навязчивое внимание к рукам не было нормальным. Он чувствовал — знал, был уверен на сто процентов, — что это внимание было направлено не на руки как таковые.       Это было внимание ко всему Джону. К нему целиком.       Но почему-то ничего, кроме рук, сон не показывал. Лицо пряталось во мраке, тело растворялось в тени.       Череда этих образов не была похожа на кошмары о брате — те были рваными, громкими, болезненными.       Этот сон был иным — пока тьму неожиданно не рассеяла ослепительная вспышка.       Саймон моргнул, его резко дёрнуло, а потом он увидел свою спальню. Стандартная планировка, идентичный набор мебели, только всё отзеркалено, словно он был не в восточном блоке жилого комплекса, а в западном.       Его взгляд опустился вниз — на собственные руки. Левая дрожала, а правая судорожно сжимала ткань футболки на груди, словно пыталась удержать что-то внутри.       Тело не подчинялось. Он мог лишь смотреть и чувствовать то, что когда-то уже пережил.       Мышцы дрожали, дыхание было сбитым, прерывистым, а сознание бесполезно пыталось ухватиться хоть за одну мысль, но те ускользали, ускользали, чтобы вернуться цунами эмоций.       Саймон едва не задохнулся. Дыхание вышиб шквал чувств, тут же заполнивших его до краёв. Их было так много, и они были такими сильными, что Саймон не мог разобрать, что именно испытывал, что именно они значили.       Грудь жгло изнутри. Всё казалось тесным — тело, одежда, стены, окружившие его. Комната — его собственная спальня — казалась клеткой.       Саймон резко развернулся и бросился к окну — тому самому, что было затянуто нейтральной матовой серой плёнкой.       Плёнка должна была защищать глаза от яркого света, сглаживать цвета, лишать мир контрастов, которые провоцировали эмоции.       Зачем она?       Почему она здесь?       Почему он жил так?       С этими вопросами — неосознанными, рвущимися из глубины — Саймон попытался поддеть край плёнки на гладком стекле. Сначала она не поддалась. Он провёл ногтями по её поверхности ещё и ещё. Наконец кончики пальцев зацепились за маленький оторвавшийся уголок. Саймон резко дёрнул — плёнка поддалась, хрустнула, сошла со стекла тонкой полосой.       Яркий солнечный луч ударил прямо в глаза.       Саймон зажмурился, но продолжал рвать плёнку — рукой, ногтями, сдирал кусок за куском, пока стекло окна не осталось полностью открытым.       Только тогда он остановился.       Стоял, тяжело дышал, щурился, но смотрел прямо на восходящее солнце. Свет был нестерпимо ярким — он резал глаза. Но Саймон не отворачивался.       Под утренними лучами серые стены зданий вдруг оказались залитыми цветом, будто кто-то прошёлся по ним густыми мазками краски. Город впервые выглядел живым.       Он отвёл взгляд от солнца и посмотрел выше — на небо.       Пронзительно синее, ясное и чистое, оно было таким же, как глаза Джонни.       Саймон стоял у окна и тяжело дышал. Постепенно жар в груди стихал, дрожь в пальцах уходила. Райли ясно понял — это был эмоциональный срыв, который он когда-то уже пережил. Был он первым или нет — не имело никакого значения. Важным было другое: когда-то он уже отказался от прозиума, а, может, его эмоции и чувства оказались сильнее препарата.       Ясным было и то, что триггером для этого срыва был Джон — странная, необъяснимая заинтересованность, которую Саймон не хотел замечать. Этот интерес не был ни профессиональным, ни товарищеским.       Саймон чувствовал это — теперь ясно, почти болезненно.       Это было нечто совершенно иное.       Стоило Райли только подумать об этом, как сон резко сменился — будто само подсознание, уловив его мысль, решило показать правду, от которой он так долго был отделён.       Перед ним снова были ладони Джона — не рисующие, не работающие, просто руки: тёплые, живые, сжимаемые пальцами Саймона.       Их ладони идеально складывались, будто были созданы как две половинки одного целого. Саймон медленно вёл большим пальцем по тыльной стороне руки Джона — не просто касался, а ласкал, чувствуя каждую неровность, тонкий рельеф шрама. Кожа под его прикосновениями была тёплой, податливой.       Он перебирал пальцы Джона, сжимал их у основания и проводил подушечками вверх — к суставам, будто изучал, но на самом деле — наслаждался касаниями.       Когда Саймон дотронулся до мизинца, Джон слегка повернул ладонь, позволяя его пальцам скользнуть дальше, к запястью. Медленными, круговыми движениями — вызывающе интимными, знающими, заставляющими дыхание замирать в груди — он поднимался выше.       Контраст смуглой кожи Джона и собственной светлой выглядел завораживающе: невинно и в то же время почти непристойно — чистая геометрия желания, видимая в каждом движении, в каждом тихом касании кожи о кожу.       Это была не просто близость — это было желание, спрятанное в форме прикосновений.       Саймон не слышал слов, не видел лица Джона. Было только это невероятно реальное прикосновение.       Он вывалился из сна так резко, будто его выбросила на поверхность приливная волна. Сначала Саймон не понял, где находится. Сон ещё держал его — то тёплыми ладонями Джона, то дрожью от ласки кожи о кожу, то теми прикосновениями, которые всё ещё ощущались его собственными пальцами.       И только через несколько секунд Саймон понял, что именно заставило его вырваться из сна. Это были не страх, не боль, не паника. Это была разливающаяся под кожей магма, закручивающаяся в спираль и жалящая жаром внизу живота. Ощущение пульсировало в такт бьющемуся сердцу; горло пересохло. Саймон не помнил, чтобы когда-либо испытывал нечто подобное, но догадывался, что это.       Ещё одна опасная девиация — грубое, физическое, беспощадно честное желание. Желание, выражавшееся в болезненной пульсации члена, натянувшего ткань штанов.       Саймон резко втянул воздух сквозь зубы. Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, но в темноте этого не было видно. Он боялся шевельнуться, ошеломлённый осознанием того, чего хотел.       Кого хотел.       Саймон никогда ещё так не просыпался, никогда не чувствовал ничего подобного.       В Либрии в этом не было нужды. Животные импульсы и сексуальные порывы купировались прозиумом так же эффективно, как страх или гнев. Для продолжения рода существовали регламентированные программы и специальные фармакологические протоколы — расчётливые, лишённые телесной вовлечённости. Потребности в сексе ради удовольствия, продиктованного алогичным желанием, просто не возникало. Тело выполняло функцию, но ничего не требовало взамен.       Саймон попытался сглотнуть ком в горле, но оно пересохло. Это было из-за него, из-за Джона. Но принятие этой мысли не злило — напротив, казалось правильным, долгожданным, невероятно нужным и необходимым; тем, чего жаждало тело Саймона, тем, чего жаждала его душа.       Райли безумно жалел, что его выдернуло из сна, что он не увидел и не почувствовал больше. Он помнил только прикосновения. Только то, как его ладони сплетались с руками Джона.       Желание, о котором Саймон не помнил, просачивалось между пальцами, подталкивало к движениям, к тому, что природой было заложено в самом совершенном животном этого мира — человеке.       Саймон хрипло выдохнул, разжал кулаки и нерешительно коснулся вставшего члена, ощутил жар и влажное пятно там, где предэякулят промочил мягкую ткань штанов. Он закрыл глаза, пытаясь вернуть яркий образ Джонни, пытаясь воспроизвести каждое ощущение из воспоминаний.       Стоило Саймону крепче сжать пальцы, как член отозвался настойчивым толчком. Тело будто само подталкивало его дальше, просило о прикосновениях. Он замер, позволяя этому ощущению расти. Ладонь медленно, с нажимом, прошлась по плоти — сначала неуверенно, словно ребёнок, делающий первые шаги.       В воображении снова вспыхнул Джон из воспоминаний: контраст его тёплой и светлой кожи Саймона; яркий, чистый, почти невозможный взгляд, синий, как ясное небо. Ладонь сама собой сжалась крепче, почти до боли. Мысль о том, что руки МакТавиша наверняка были такими же грубыми и мозолистыми, как его собственные, зацепила Саймона особенно крепко — он хотел почувствовать это на обнажённой коже, хотел, чтобы образ стал пугающе осязаемым.       Рука поспешно оттянула штаны вниз, пальцы сжались на мокрой, горячей головке, отчего Саймона дёрнуло так, будто его током ударили; вот только шипящий звук, изданный им сквозь зубы, совсем не был похож на болезненный.       Дыхание Саймона сбилось, стало тяжёлым, влажным; воздух в комнате будто загустел и сопротивлялся каждому вдоху. Ладонь двигалась сама — медленно, настойчиво, скользя по члену, оставляя за собой ощущение жара и нарастающего напряжения. Вторая рука взялась за яйца, перекатила их в пальцах, оттянула, отчего тело сразу откликнулось новой волной удовольствия.       Саймон облизал пересохшие губы, прикусил их, сдерживая звук, рвущийся из груди, словно боялся, что его услышат, поймают, но выдох всё равно сорвался — глухой, низкий. Естественная смазка усиливала скольжение, делала каждое движение острее, насыщеннее. Саймон чувствовал, как напряжение собиралось и скручивалось внутри.       В голове всплыл уже не тот Джон из фрагментов прошлого — не призрак, не тень. Это был нынешний Джон, повстанец. Живой. Резкий. Слишком настоящий. С обветренной кожей, с упрямой линией рта, с дерзким взглядом. Джон, который смотрел прямо — и будто видел его насквозь.       Саймон зажмурился, позволяя образу стать чётче. Вспомнил, как МакТавиш двигался, как говорил, как сокращал дистанцию, не спрашивая разрешения, как много жизни было в нём.       Рука задвигалась быстрее, пальцы кольцом оплетали головку члена, выдохи становились тяжелее, шумнее, бёдра толкались навстречу руке, и вот наконец Саймона пробрала сладкая дрожь: каждая мышца в теле напряглась, а потом он словно резко сорвался вниз с высоты вместе с оргазмом. Он продолжал двигать рукой по липкой сперме, цепляясь за последние капли удовольствия.       В голове метрономом билась только одна мысль: «Джонни, Джонни, Джонни, Джонни».       

***

      Время до следующей встречи превратилось для Саймона в непрерывно сменяющийся калейдоскоп. Чёрно-белая жизнь клерика — незаметного, аккуратного, исправно выполняющего задания — тянулась, как зацикленное видео: одни и те же движения, одни и те же маршруты, один и тот же безупречно выверенный порядок. Цвет возвращался только по вечерам. Тогда, когда Саймон оказывался дома. Когда он спешил разделаться с рутиной как можно быстрее — механически, бездумно, — лишь бы скорее лечь, скорее закрыть глаза, скорее провалиться в сон, ставший пространством, где открывалась дверь в воспоминания, где Саймон чувствовал себя особенно живым.       Во многом во снах Саймон снова выполнял задания, о которых помнил, проживал их заново, но теперь рядом с ним всегда был Джон. И не просто был — он оказывался центром происходящего, центром внимания Райли. Саймон следил не только за обстановкой, но и за Джоном: за тем, как тот двигался, как менялось его дыхание, как он реагировал на команды.       Но больше всего — с тихим содроганием и робким, почти стыдным признанием перед самим собой — Саймон ждал момента, когда пространство во сне начинало сжиматься. Когда коридоры становились уже, воздух — плотнее, а близость переставала быть случайной. Когда расстояние между телами сокращалось до дыхания, до тепла, до касания, длившегося недопустимо долго.       В такие моменты сон становился жарким, насыщенным телесным ощущением, утраченными фрагментами физической близости, выжженными из памяти Саймона зачистками.       В этих снах Джон оказывался совсем рядом. Саймон видел и чувствовал его плоть. Плечи, грудь, живот — кожу, покрытую потом, блестящую в тусклом, не имеющем источника свете. Ладони Саймона скользили по телу без колебаний, без сомнений, будто делали это сотни раз. Он чувствовал, как под пальцами тело отзывалось, напрягалось, подавалось навстречу. Дыхание Джона сбивалось, в голосе появлялась порочная хрипотца, между короткими выдохами прорывались стоны.       Саймон не просто смотрел — он жадно впитывал, запоминал, присваивал то, что мог. Его рот, его язык, его руки были везде, и каждый отклик Джона отзывался внутри волной острого удовольствия. Саймон знал, что во сне не сможет остановиться, и был этому благодарен, потому что он этого и не хотел.       Хотел он совершенно иного: рваных, отчаянных, лишённых стыда движений. Он хотел слышать и захлёбываться в собственном загнанном от удовольствия дыхании — низком, тяжёлом, почти зверином.       Просыпался Саймон резко — с учащённым дыханием, с болезненным, почти агрессивным напряжением в теле. Возбуждение было тяжёлым, влажным, навязчивым, требующим немедленного выхода. Саймон не пытался сопротивляться, не считал нужным. Он позволял себе идти за ощущением до конца — снова и снова, с глухим, почти отчаянным облегчением, после которого оставалась только пустота и желание повторить.       Но во снах были и другие мгновения — короткие, рваные, пугающие. Они вспыхивали внезапно, как сбой в записи: резкая тьма, оголённое чувство утраты, провал, где Джон исчезал, растворялся, будто его никогда и не было.       К вечеру, когда они снова должны были встретиться, Саймон уже был уверен в одном: воспоминания ему стирали из-за того, что он чувствовал. Из-за того, что рядом с МакТавишем в нём просыпалось то, чему не было места в выверенной, стерильной структуре клерика. Но всё равно рано или поздно мысли начинали тянуться к Джону снова и снова. Сколько бы ни стирали, Саймон вспоминал — и то, что он чувствовал к Джону, возвращалось. Возможно, если бы он видел МакТавиша и сейчас, ему не понадобилось бы и от прозиума отказываться. Насколько Саймон понял, раньше его приём не купировал то, что просыпалось в нём из-за Джона.       Была ли это… любовь?       Само слово казалось неправильным — слишком всеобъемлющим, слишком человеческим, слишком неточным. Саймон не был уверен, что имел право так это называть. Но если это не любовь, то как тогда можно было бы назвать эту непреодолимую нужду, эту тягу?       Несколько дней до встречи с Джоном были невыносимы. Райли испытывал навязчивую потребность увидеться с МакТавишем.       За эти пару дней крематорий остался таким же, каким и был. Верхние уровни были пустые и безжизненные. Здесь почти не было света. Он проникал только сквозь редкие трещины и разбитые окна под потолком; ночью же не было и этих крох. Сухой и тяжёлый воздух, наполненный спёртым запахом затхлости, не развеивал даже редкий сквозняк, проносящийся по верхним уровням.       Когда-то по этим коридорам перемещались люди, но всё лишнее давно вынесли или разрушили, оставив только каркас — холодный, функциональный, равнодушный.       Шаги здесь звучали глухо и чужеродно, теряясь в пустоте. Даже собственное присутствие казалось лишним, временным, будто верхние уровни больше не предназначались ни для кого живого.       Саймон пришёл раньше назначенного времени. Он знал, что это бессмысленно, но откладывать момент встречи было ещё сложнее. Внутреннее напряжение не находило выхода, и Саймон выбрал ожидание здесь — как то немногое, что мог контролировать.       Он остановился у пролома в стене, откуда просматривался нижний уровень, и замер. Внешне — неподвижный, собранный, слившийся с пространством. Но это было лишь оболочкой. Под кожей всё звенело, будто Саймон и в самом деле был натянутой струной. Пальцы правой руки, сжатые слишком плотно, едва заметно подрагивали — он осознал это движение не сразу и усилием воли заставил ладонь расслабиться. Через несколько секунд дрожь вернулась. Саймон сжал пальцы снова, почти зло. Райли автоматически отслеживал своё дыхание, контролируя вдохи и выдохи, из-за чего оно становилось неестественно ровным, но от этого делалось лишь хуже.       Саймон прошёлся вдоль галереи, остановился, снова вернулся на то же место. В шагах не было привычной уверенности: только попытка занять тело чем угодно, лишь бы не стоять на месте.       Саймон чувствовал, как внимание рассыпалось. Мысли цеплялись за случайные детали — трещины в бетоне, отвалившуюся штукатурку, пятно копоти на стене — и тут же возвращались к нетерпению, к ожиданию Джона.       Он не мог найти себе покоя. Ни в движении, ни в неподвижности, ни в контроле, ни в попытке отпустить его. Всё внутри требовало скорейшего разрешения, заключавшегося в простом факте присутствия другого человека.       Саймон понял, что Джон пришёл, ещё до того, как услышал шаги.       Не было ни резкого звука, ни внезапного движения. Просто натянутая внутри него струна дрогнула от внезапного, физически ощутимого чувства чужого внимания. Саймон почувствовал взгляд, направленный на него. Он ощущался почти телесно: скользнул по спине, задержался между лопатками, коснулся затылка. Саймон не обернулся сразу. Он позволил себе запомнить, почти впитал это пристальное внимание.       Тёмный силуэт виднелся за тонким лучом фонарика, который МакТавиш держал в руке. Джон молчал, но Саймон всё ещё ощущал его внимательный взгляд, скользнувший по напряжённым плечам, задержавшийся на сжатых в кулаки руках.       — Ты рано, — сказал Джон наконец.       Голос прозвучал спокойно, почти буднично, но в последовавших за ним пары шагах Саймон уловил что-то настороженное.       В его движениях не было расслабленности. Джон держался так, словно подходил не к человеку, а к дикому зверю — осторожно, выверяя каждый шаг, оставляя пространство для отступления. Центр тяжести был смещён чуть назад, будто он заранее готовился к резкому движению — не к нападению, а к необходимости отреагировать.       Саймон вдруг ясно понял: Джон тоже ждал — но не встречи, а исхода, вердикта. Он смотрел на него так, словно пытался прочитать, вспомнил ли Саймон хоть что-то. И если вспомнил — то что именно.       В этом ожидании — напряжённом, почти мучительном — Джон был не менее уязвим, чем сам Саймон.       — Ты тоже, — начал Саймон. — Пришёл раньше назначенного.       Джон скованно пожал плечами.       — Хотел заранее приготовиться, — произнёс он. — Но ты оказался более…       — Нетерпелив, — перебил Саймон.       Слово повисло между ними, прозвучав неожиданно откровенно. Саймон не привык обозначать свои состояния, тем более так прямо.       — Я не… — начал Райли и замялся.       — Ты вспомнил? — подал голос Джон, всё ещё настороженный.       — Да.       — Что именно?       — Я просмотрел блокнот, — сказал Райли вместо ответа.       Он поднял взгляд на Джона, внимательно следя за реакцией — не за лицом целиком, а за мелочами.       — Вспомнил, что ты его вёл.       — Да, так и есть, — произнёс Джон.       Райли кивнул, словно получил подтверждение тому, что и так знал.       — Там много внимания, — добавил Саймон, — к деталям.       Он посмотрел прямо на Джона, чтобы убедиться, что МакТавиш понял, что имел в виду Саймон, о каких деталях, лишних для клерика, верного Порядку, но совершенно необходимых для того, кто способен чувствовать, он говорил.       — Для меня эти детали важны, — ответил Джон.       Это было признание — косвенное, но от этого не менее откровенное.       И именно оно вдруг сделало молчание Саймона невыносимым даже для него самого.       Он попусту терял время. Не абстрактно, не в философском смысле — буквально, секунда за секундой. Терял его сам — собственным молчанием, осторожностью, попытками удержаться в безопасных рамках, которые больше не имели значения.       Саймон поймал себя на простой, почти пугающе ясной мысли: он пришёл сюда не ради сложных и многослойных разговоров, полных намёков. Он пришёл, потому что хотел увидеть Джона. Потому что нуждался в этом так остро, что ожидание сводило с ума. Потому что хотел убедиться — не логически, а буквально.       Саймон ясно осознал: если он продолжит прятаться за словами, за деталями, за осторожностью, он упустит возможность. Ту самую, которую у него уже однажды отняли.       — Я вспомнил определённые детали. Не все, не последовательно, а урывками — обрывки миссий, наших диалогов. Эти конкретные воспоминания, — Саймон сделал вдох, — объединяет то, что в них моё внимание направлено на тебя, на детали, связанные с тобой, Джонни.       Имя вырвалось само. Саймон осознал это не сразу — только в следующую секунду, когда оно уже прозвучало и повисло между ними.       Джонни.       Райли не собирался так говорить, не планировал, не подбирал это имя сознательно. Оно просто пришло откуда-то — не из памяти, а из привычки, которой не должно было существовать. Словно Саймон произносил его тысячу раз прежде — легко, без усилия, так естественно, что язык не знал другого варианта.       На мгновение Райли почувствовал растерянность — почти испуг. Он смотрел на Джона, ожидая реакции, не зная, что именно выдал этим одним словом.       МакТавиш вздрогнул — совсем чуть-чуть, но этого было достаточно. Его глаза на секунду расширились. Джон несколько мгновений просто смотрел, а потом напряжение, державшее его всё это время, сошло на нет. Плечи опустились, взгляд стал мягче, в нём появилось что-то тёплое и одновременно болезненное. Словно одного этого имени оказалось достаточно, чтобы подтвердить больше, чем любые объяснения.       Саймон сглотнул и продолжил — уже тише, но увереннее:       — Я не помню всего, — сказал он. — Но я помню то постоянное, навязчивое чувство… притяжение. То, как ты притягивал моё внимание, даже когда я пытался этого не замечать.       Саймон сделал шаг вперёд. Джон, словно отзеркаливая его движение, сделал несколько шагов навстречу. Расстояние между ними сократилось — их разделяла всего лишь длина вытянутой руки.       Прямо сейчас Райли всем телом чувствовал то самое постоянное притяжение, о котором говорил. Оно больше не существовало только в памяти или во сне. Оно было здесь и сейчас — между двумя людьми, стоящими друг напротив друга.       — А ещё мне снилась наша близость, — продолжил Саймон почти шёпотом. — Я помню, как держал тебя в руках.       Он на мгновение замолчал, будто проверяя себя на прочность, словно давая себе последнее мгновение для отступления.       — Я помню твой вес, тепло, напряжение под кожей, — взгляд Саймона скользнул по лицу Джона, задержался на губах. — Я помню твой сорванный голос, такой, какой не услышишь в обычных разговорах.       Он сглотнул.       — Я помню желание, с которым не смог справиться прозиум, — сказал Саймон, не отводя взгляда. — У нас это было, Джонни.       Джон не ответил сразу. Между бровями залегла складка, и его лицо на мгновение болезненно исказилось. А потом он резко и неровно выдохнул, прежде чем коротко и почти надрывно рассмеяться.       Сухой, почти каркающий смех точно нельзя было назвать радостным.       — Чёрт, — вырвалось у МакТавиша. — Если бы у нас это было… — он покачал головой, словно сам себе не веря. — Если бы хоть что-то из этого случилось по-настоящему, тебя бы не просто зачистили.       Джон снова усмехнулся, но в этом было больше боли, чем иронии.       — Тебя бы не отпустили так легко, Саймон.       Слова прозвучали почти как приговор. В тот же миг до Райли дошло — словно яркий прожектор понимания включился в глубине сознания. Осознание накрыло резко и безжалостно: всё то плотское, жаркое, мучительно живое, что возвращалось к нему во снах, не было воспоминаниями о том, что произошло между ними. Это были воспоминания о том, чего хотел Саймон, чего он желал, о чём фантазировал и тоскливо грезил.       Если бы Саймону сказали, что самым страшным, что он почувствует, когда прозиум перестанет владеть им, будет стыд, он бы не поверил. Но сейчас именно всепоглощающий стыд заставил Райли резко отшатнуться — в желании увеличить расстояние, спрятаться за ним, вернуть контроль, чтобы внезапный вакуум пустоты и холода в груди не ощущался так остро.       Но отступить Саймону не дали.       Джон шагнул вперёд, перехватил его за запястье — крепко, но не грубо.       — Стой, — сказал он быстро. — Не смей.       Саймон замер.       — Сними маску, — потребовал Джон. — Сейчас же.       Он говорил почти на одном дыхании — слова срывались, накатывали одно на другое.       — Я думал, что меня решили убрать из-за того, о чём думал я, из-за того, чего хотел, из-за того, что был нестабилен, сам отказался от прозиума. Но ты был не таким, — сказал Джон. — Я думал, что это из-за меня у тебя стирали то немногочисленное и человечное, что ты проявлял. Я думал, что это всё из-за моего помешательства на тебе, — продолжил Джон, уже тише, но не менее напряжённо.       — Если бы я осмелился подумать о том, что это может быть взаимно… — потерянно добавил МакТавиш. — Посмотри на меня, Саймон. Сними маску.       Саймон колебался и потянулся к креплению лишь тогда, когда рука Джона коснулась холодного металла маски. Потянулся потому, что испытал досаду — острую, почти болезненную — от мысли, что под его ладонью могла быть не искусственная поверхность, а кожа. Его кожа.       Когда маска поддалась, прохладный воздух коснулся лица. Саймон сделал вдох и на мгновение прикрыл глаза, привыкая к ощущению собственной уязвимости.       Когда он их открыл — тут же напоролся на прямой, жадный и яркий даже во тьме взгляд Джона.       — Ну вот, — тихо выдохнул МакТавиш. — Этого шрама раньше не было, — прошептал он, проведя пальцем по короткому светло-розовому росчерку, пересекавшему старый рубец на щеке.       Касание было лёгким — почти невесомым, но тепло чужих пальцев обожгло огнём после холода металла, и от этого контраста по коже прошла дрожь. Саймон не отстранился. Напротив, подался навстречу, прильнул к чужой руке. Сделал глубокий вдох, ощутил тонкий, едва уловимый, но узнаваемый запах металла и горечь взрывчатки, въевшейся в кожу джоновых пальцев.       Веки Саймона дрогнули, но он не закрыл глаза. Он хотел видеть. Хотел запомнить, запечатлеть, выжечь это реальное воспоминание в себе.       Джон уверенно шагнул вперёд, почти нетерпеливо, сокращая и без того ничтожную дистанцию, и в следующую секунду накрыл губы Саймона — жадно и без сомнений. Поцелуй не был осторожным, нежным или трепетным; напротив, он был грубым в своём голоде, и именно это делало его таким настоящим.       Саймона накрыла оторопь.       Не страх — скорее ошеломление от того, насколько всё ощущалось иначе. Острее и куда живее, чем во сне. Реальность закручивала в водоворот ощущений, которые Райли, замерев, просто принимал.       А потом тело догнало сознание, и Саймон ответил.       Он подался вперёд, принимая этот поцелуй полностью, делая его взаимным.       — Саймон… — надломленный шёпот Джона, едва различимый, опалил губы.       Слова рассыпались, утонули в поцелуе. Языки сплелись в концентрированном скользком, влажном движении, щекочущем нёбо, ласкающем атласную гладкость щёк, задевающем чувствительные точки, вынуждая их пить и глотать тихие стоны и шипящие выдохи друг друга.       Саймон, опьянённый поцелуями и руками Джона, которые уже смело и крепко обвивали его, вздрогнул, когда их интимную тишину, этот счастливый маленький мирок, разрушил резкий, хрипящий звук.       Старая рация на груди Джона ожила треском неровных помех.       — Соуп, как слышишь? — донеслось еле различимое через шипение.       МакТавиш мгновенно напрягся. Он оторвался от Саймона ровно настолько, чтобы опустить взгляд и зажать кнопку.       — На связи.       Голос из динамика, несмотря на треск, был очень серьёзным:       — Патруль сменил маршрут вне протокола.       Джон замер. Лицо стало жёстче, взгляд внимательнее.       — Есть максимум пятнадцать минут, — продолжил голос. — Старик прикончит тебя и меня в придачу, если попадёшься.       — Понял, — коротко ответил Джон.       Рация снова зашипела и замолчала.       Крематорий больше не был уединённым убежищем.       Джон поднял взгляд на Саймона:       — Тебе нельзя выходить тем же путём, что и пришёл, — выдохнул он негромко, но без паники. — За мной.       Саймон кивнул без лишних слов.       Он всё ещё ощущал на губах тепло и вкус Джона, когда МакТавиш развернулся и двинулся по развалинам верхнего уровня уверенно и без суеты. Они прошли вдоль галереи, свернули в узкий технический коридор, окончившийся винтовой лестницей, и спустились вниз. Насколько Саймон понял, что они шли к техническим помещениям крематория. Чем ниже спускались, тем сырее и тяжелее из-за влаги становился воздух. Вскоре пахнуло ржавчиной и стоячей водой.       У одной из стен Джон остановился, быстро осмотрелся и, не тратя времени, поддел пальцами металлическую решётку дренажного канала. Она поддалась с глухим скрежетом. Джон удержал её и жестом указал Саймону вниз.       — Осторожно, — бросил он вполголоса.       Саймон ухватился за холодный край, скользнул в проём и тут же отступил в сторону, освобождая место. Джон последовал за ним, вернул решётку на место так, что она легла почти беззвучно.       Тоннель, в котором они оказались, был узким, местами приходилось пригибаться и идти полуприседом. Джон прикрывал свет включённого фонаря ладонью.       Пока они шли, не было ни вопросов, ни лишних слов, только короткие жесты, кивки и смена темпа. Они действовали слаженно, даже слишком, словно и не было провалов, не было прошедшего времени, и они всё ещё напарники.       Лишь когда тоннель расширился и впереди показалась развилка, Джон замедлил шаг и заговорил:       — Здесь. Дальше будем расходиться.       В этих словах прозвучало то, чему они оба не хотели давать название: это не просто путь отхода, это — расставание.       Джон остановился у развилки, прислушался. Где-то наверху глухо отдался далёкий металлический звук. Разобрать, что это было, не представлялось возможным, но звука оказалось достаточно, чтобы напомнить: времени действительно мало.       МакТавиш повернулся к Саймону полностью. В полумраке его лицо было почти неразличимо, но голос оставался ровным, собранным.       — Иди по левой стороне, четыре раза свернёшь в ту же сторону, как только наткнёшься на другие проходы. После последнего поворота метров через сто будет лестница. Она выведет к люку у северной границы старого квартала. У выхода из переулка две камеры, та, которая смотрит на восток, не работает.       Джон сделал паузу, перевёл дыхание и продолжил — уже чуть тише, будто следующие слова давались ему тяжелее:       — Начни снова принимать прозиум, — он поднял руку, заранее останавливая возможные возражения. — Я знаю, ты, как положено, получал ампулы.       Джон протянул Саймону знакомый футляр, внутри которого лежал автоматический шприц для инъекций.       — Нет, — отрезал Райли хриплым из-за продолжительного молчания голосом.       — Да, — Джон насильно всучил футляр, впихнув его в тот самый карман плаща, из которого он когда-то его умыкнул. — Твои анализы на медосмотре не должны вызывать подозрений. Я уверен, что дату сдвинули из-за того, что им известно из твоего же отчёта о том, что ты со мной сталкивался. Надеюсь, уровня прозиума в крови им будет достаточно.       — Я могу уйти с тобой, — торопливо произнёс Саймон раньше, чем осознал смысл сказанного.       Это был импульс — чистый, необдуманный, продиктованный страхом потерять то хрупкое, почти невозможное, что он только что обрёл.       — Не сейчас, — сказал Джон тихо, почти виновато. — Саймон… ещё рано.       Он снова оказался близко, обнял Саймона, стиснув почти до боли, уткнувшись лицом в кожу плаща.       — Поверь, — голос Джона прозвучал глухо, — больше всего на свете я хотел бы уйти с тобой куда угодно, хоть на край дикой Пустоши. Подальше от всего этого дерьма.       МакТавиш коротко усмехнулся, потёрся лбом, щекоча шею Райли торчащим могавком как большой кот.       Улыбка погасла так же быстро, как появилась.       — Если ты уйдёшь сейчас, тебя не просто начнут искать, — сказал Джон уже жёстче. — Ты станешь приоритетным объектом для ликвидации.       Он посмотрел Саймону прямо в глаза.       — Ты ведь сам знаешь, что они не остановятся, пока не добьются своего.       — Я не хочу забывать тебя, — прошептал Райли.       — Прозиум не отнимает воспоминаний, — голос Джона дрогнул в неловком смущении. — Ты ведь хотел меня и до этого.       Саймон сразу уловил эту неловкую заминку, едва заметный надлом в голосе Джонни, неуверенность, которая совсем не вязалась с тем дерзким МакТавишем, что шёл напролом, жадно целовал, говорил резко и действовал без колебаний.       Джон умел быть разным, и это притягивало сильнее всего. Резкий и внимательный, насмешливый и пугающе серьёзный, уверенный до наглости и вдруг — неожиданно смущённый.       — Для них ты должен оставаться грамматон-клериком высшего уровня, — Джон взял маску Саймона в руки и сам аккуратно одел её на него.       Зафиксировав застёжки ремней, он скользнул ладонями по холодному краю, провёл большими пальцами по коже открытых участков.       Джон потянул Саймона на себя и осторожно коснулся оставшихся на виду губ. Этот поцелуй не был голодным, мокрым и жарким. Мягкое прикосновение к губам на один короткий миг, почти невесомое.       Поцелуй не требовал ответа, он был прощанием.       — В крематорий больше не возвращайся, — сказал Джон. — Если я не смогу выйти на связь… если не найду способ…       МакТавиш сглотнул, нехотя отпустил лицо Саймона, отступив на шаг:       — Встретимся в тоннеле между взорванными мной складами прозиума. Или, если у тебя получится, в крайнем рабочем секторе К-6 в Пустоши, у старой водонапорной башни. Через три недели, не раньше. В то же время.       Саймон молча кивнул и развернулся. Каждый шаг отдавался в рёбра, каждый вдох напоминал о тепле, которое лишь мгновение назад касалось его губ. Райли приложил все силы, чтобы ни разу не оглянуться. Он знал, что, если уступит этому желанию, не сможет уйти и наплюёт на доводы рассудка.