Эхо руин

(Ричард. Начало сентября)       Зима сорок второго года застала Ричарда в разрушенном советском городе. В городе на Волге, который должен был сдаться ещё в начале сентября после чудовищных авианалетов. Который платил кровью за каждую улицу, за каждый дом и этаж. Который оказался сильнее трехглавого Вермахта и страшной Зимней грозы. В городе, который стал братской могилой. Холодной, бетонной и испепеленной.       Но тогда, трясясь в грузовике и бесцельно рассматривая открывшиеся просторы, Ричард об этом даже не подозревал. Никакого снега и в помине не было. Вокруг только степь и длинная дорога, а впереди – легкая победа и новые награды. Никто не сомневался, что русские не станут цепляться за город, превратившийся в руины. Это же бессмысленно. Но им не стоило забывать, насколько русские безумны. - Это лишь агония загнанного зверя, – говорил командир, и трясущиеся в кузове подчиненные одобрительно ухмыльнулись. – Повторения Москвы больше не будет, это я вам точно говорю. Этот город станет могилой для проклятых коммунистов. - С чего такая уверенность, товарищ фельдфебель? – хмыкнул Ричард. - Да потому что мы туда едем, черт возьми! - Да! – солдаты воодушевились.       Их смех и воинственный дух предвещал быструю и безоговорочную победу.       Каждый из этих героев воевал с тридцать девятого года и еще помнили вкус крови поверженных стран. Пес, громкий и бешеный, не раз первым вылетал из укрытий на встречу штыкам. Жених, променявший любовь девушки на объятия винтовки, каждое затишье чистил ее до блеска. Таран, огромный и молчаливый, был способен в одиночку вытолкать из грязи застрявшую технику и одним своим видом заставить пленных петь соловьем на допросах. Виктор, их командир, который пока не обзавелся кличкой, но уже успел получить Железный крест. Его наградили за обнаружение и уничтожение групп французских подпольщиков. Точнее, за жестокую расправу над ними. Он любил вспоминать их предсмертные крики, смешанные с автоматной очередью, и хрип главаря, дергающегося в завязанной им петле.       Ричард, которого с первых дней войны прозвали Смайли, смотрел на них и думал: «Чертовски хорошая компания здесь собралась». И внутри смеялась уверенность.       Она смеялась, даже когда они доехали до лагеря. Когда в глазах отразилось нависшее над степью темно-серое небо, а под ногами оказалась пропитанная холодным дождем и смешанная с грязью желтая трава. Когда мимо, рыча и дымя, проехала колонна танков и бронемашин, а навстречу пошли солдаты – хмурые, уставшие и раненые.       Тут и там слышались разговоры. Всем уже не терпелось разделаться с упрямыми русскими и вернуться домой, а кто-то, наоборот, боялся, что война закончится раньше, чем они успеют заслужить награды. - Да ладно тебе, Отто, – посмеивались солдаты над наглым щенком, – самая лучшая награда, которую ты можешь показать маме на Рождество, это твоя милая небритая мордашка. - Вот увидите, Красные скоро сдадутся. Мы скоро возьмем центр города, а дальше только Волга. - Чем скорее они сдадутся, тем лучше, – приговаривал кто-то, лениво затягиваясь сигаретой. - Да, – кивнул другой. – Не будут же они драться на самой кромке? Это же безумие. О чем только думают их командиры? - О том, как бы нас всех здесь похоронить, – вдруг подал голос старик-лейтенант.       Молодняк на него сердито оглянулся. - У вас молоко ещё на губах не обсохло, а вы уже себя командующими возомнили. Попомните мои слова. Если русских не удалось уничтожить в этой дьявольской степи, то этот город станет новым Верденом.       Застывшее молчание вдруг наполнилось грохотом взрывов и лаем взбесившихся собак. Там, далеко на горизонте, за клубами дыма и морем огня, стоял непокорный город. За его жизнь уже было пролито тысячи рек крови, и ещё столько же будет пролито ради его смерти. Оставалось лишь гадать, чья жертва окажется решающей на страшных Весах войны.       Но Ричард смотрел на разверзнувшийся ад с неким равнодушием. Очередной город, очередная бойня. Это его работа, это его жизнь. Паршивая и бессмысленная. Не было в ней ничего, кроме ожидания конца, и стоило ли переживать из-за новой угрозы? Он неспеша докурил, вдавил окурок в сырую землю и пошел за своим отрядом.       Его уверенность смеялась, даже когда сапоги ступили на бетонные обломки, в которые превратились улицы. И смеялась ещё громче, когда русские отступали, когда огнеметы выкуривали, словно крыс, гражданских из подвалов, и когда над головой пролетали бомбардировщики. Смеялось, несмотря ни на что…       Потому что не было выбора. Потому что все его звали Смайли. Потому что иначе он сойдет с ума.       От начала и до конца сентября дожили не все. Многотысячная армия таяла на глазах. Сколько уходило в атаку, столько же возвращалось трупами или искалеченными кусками мяса. Как-то сидя на привале, Ричард услышал от прибившегося к ним товарища дрожащий стон: - Когда мы пришли, нас было сто сорок человек, а теперь… теперь… я один?       От вида застывших зрачков и появившейся седины невольно вспомнились слова старика о Вердене. Да уж, занесла их нелегкая…       Но сдаваться было ещё рано. Виктор не давал своим унывать. Рядом с ним «грусть» была опасна для челюсти. На упадничество чужих подчиненных, может, он и смотрел сквозь пальцы, но к своим был требователен. Поэтому и проникся неким одобрением к Ричарду – тот никогда не ныл и всегда помогал товарищам шуткой. Смайли стал для него правой рукой и каким-никаким, но другом. Глупо было, конечно, привязываться к кому-то на поле боя, но Виктор решил немного отступить от правила, которое установил себе в тридцать девятом. Все-таки Смайли был чертовски удачливым ублюдком – пули его не брали, да и ума хватало, чтоб не подставляться под них и не пререкаться с начальством. Так что они вдвоем стали держаться друг друга. Хотя, может, так думал только один Виктор. - Не один, – сказал Ричард потерянному товарищу. – Пойдешь с нами, потом с другими. Туда-сюда и вот уже дома. С ёлкой и медалью. Станешь героем для Родины и матери. Осталось недолго.       Но тот не ответил. В глазах уже ничего не всколыхнулось. - Эй, что первым делом сделаете, когда вернетесь домой? – подбадривающе спросил Пес.       Начали мечтать. О женщинах, о выпивке, о горячей ванне и матушкиной стряпне, о домике в деревне и жизни без грязи. Говорили много, сидя на ящиках у огня и забываясь в затишье. - А ты, Смайли? – спросил его Виктор, когда все высказались. - А кто сказал, что я хочу возвращаться? – усмехнулся тот, и братцы уважительно загудели.       Командир потрепал по плечу – одобрительно, но как-то сочувствующе. Ричард посмотрел на него и коротко кивнул. Дальше в душу никто не полез. Кто-то из собравшихся достал сигарету, зажег и пустил по кругу. - Да, брат, понимаю тебя, – выдохнул Жених, затянувшись и передав следующему. – Меня дома Марьяна ждет. Со школы за мной бегает. Говорит, семью хочет, детей. Но какой из меня семьянин, а?! – и хлопнул по своей винтовке. – Вот, что мне для счастья надо – прострелить парочку красных голов, почувствовать жар в крови, узнать, чего ты стоишь… А остальное – дерьмо собачье. - Эй, вот ты как скажешь… – возмутился Таран. – У меня эта суета уже в печенках сидит. Надоело жрать дерьмо и по дерьму ходить. У меня, может, другая мечта есть… - Да? – Пес навострил уши. – Ну-ка, и какая же? - Не скажу, иди к черту, – тот оттолкнул товарища, чуть потупив глаза. - Стесняешься, что ли? – хохотнул тот. – Давай не ломайся!       Таран был непреклонен, словно скала. Впрочем, как и всегда. Командир угомонил настойчивого Пса и разговор ушел в другое русло.       Но ненадолго. Опять русские, опять перестрелка, опять дым и грохот гранат. Опять бег по темноте, опять кровь, опять…       Прибившийся к ним одиночка не вернулся. Когда все стихло, его нашли в углу одной из разрушенных комнат с пробитым виском. Вот только в обойме не хватало только одного патрона. Осознание произошедшего настигло всех внезапно и молчаливо.       Уверенность больше не смеялась. (Конец сентября)