Эхо руин

(Ричард после того, как отпустил Ростика в 3-ей главе 1-ой части)       И снова серые, пропитанные запахом смерти и дыма, будни. Каждый день казался последним, и каждое пробуждение казалось чудом. Но чудом, сравнимым с приговором. Уже не хотелось подниматься. Но выбора не было. Хотя нет, был – либо поднимешься вместе с товарищами, либо сдохнешь среди крыс. И Ричард каждый раз поднимался. Снова и снова. Снова стрелял, снова терпел, снова боялся, снова хлопал по плечу товарища, снова шёл, снова вставал, снова…       Окружающее безумие давило на барабанные перепонки. Он словно был контуженный уже месяц. Ничего не понимал. Ничего не хотел. Все как во сне. Дурном и кошмарном сне. Но в этом безумии было место для еще большего безумия – его упрямое желание жить. Порой в разгаре боя товарищи слышали его смех, но он их не веселил, а пугал до чертиков. Смех умирающего, который пытался продать жизнь подороже. Смех после слов «Хуже уже быть не может», когда видишь, что может. Смех человека, который умер внутри, а потому теперь не боялся смерти. Давай, Судьба, ещё больше, ещё сильнее, ещё больнее! Ему ничего не страшно. Он примет всё и выживет, потому что он так решил. И умрет только тогда, когда захочет. Это был смех бессмертного. И улыбка стала оскалом. - Смайли, ты как? – спрашивал Виктор после очередной перестрелки. - Лучше некуда, – сдавленно отвечал тот, зажимая рану на боку. - Я отправлю тебя в тыл. Пока не поздно. - Нет! – гром отразился от стен подвала. – Это царапина. Я вас не брошу… – голос смягчился после ошарашенного взгляда командира. – Позвольте сражаться, товарищ фельдфебель. - Ладно. Но давай без фокусов. - Так точно, – серьезно и понимающе выдохнул Ричард. – Но… У меня целая коллекция разноцветных платков в рукаве. Уверены, что не хотите это увидеть?       Командир фыркнул от смеха, хлопнул его по плечу и ушёл к остальным. Нужно было проверить остальных раненых и распорядиться об эвакуации самых тяжелых. Обычная рутина, которой он занимался с тех пор, как оказался самым старшим по званию среди выживших. Ричард не собирался добавлять ему головной боли. Поэтому просто откинулся на спину, прикрыл глаза и выдохнул.       Внутри всё болело. Но недостаточно сильно. Будто он мог выдержать ещё пару свиданий со смертью, и только потом, когда тело начнет распадаться на плоть и гниль, можно будет отдаться в её холодные объятия. Но это потом, не сейчас. Ещё рано. Ещё недостаточно. Нужно было подождать…       Как он до этого докатился? В какой момент все пошло не так? Неужели с того самого дня, когда он родился? Он просто не мог вспомнить дня, когда был по-настоящему счастлив. Те размытые образы из детства мало походили на то, чему он мог бы порадоваться на смертном одре. На то, что, вспомнив, сказал бы: «Я прожил хорошую жизнь». Неужели те неясные крохи далекого прошлого – это всё, что ему было уготовано в этом мире? Почему других жизнь любит и лелеет, а к нему так жестока?       Такие мысли были для него не новы. Они были с ним, сколько он себя помнил. Просто однажды появились и с тех пор не отпускали. Он делал всё, лишь бы вырваться из порочного круга самоугнетения, но любые его попытки терпели неудачу. Всё, что могло пойти не так, шло не так, и причем с поразительной скоростью. Дом – неблагополучный район и вечно уставшая мать, школа – жестокие учителя и волчата-одноклассники, в училище – провал вступительных экзаменов, на работе – урезка зарплаты и адские условия труда, с девушками – не везло, и это мягко сказано. Впрочем, причины неудач в последнем пункте он хотя бы понимал.       Только в семнадцать лет он понял, какие чувства его одолевали в школьной раздевалке. Понял, почему желание друзей поскорее завести девушку, были для него странными. Понял, почему запоминал имена и лица второстепенных актеров в фильмах лучше, чем главных героинь. Понял, почему от эротических журналов, которые подсовывали школьные товарищи, его не бросало в жар. Осознание, что он не просто «спокойный», пришло постепенно, но бескомпромиссно. Он не «спокойный», он просто «другой».       Единственной его ошибкой было спросить совета у матери. Тот разговор он не помнил в деталях, но помнил свои ощущения – до, во время и после… Мать его не поняла. Сначала срывалась на крик, потом слезы, и наконец перешла на оскорбления. Может, был бы Ричард на пару лет младше, десяток килограмм легче и на голову ниже, оскорблениями она бы не ограничилась. Ему ещё повезло, что она не сдала его в полицию, а просто указала на дверь, не желая слушать никаких объяснений. И он ушёл.       Устроился работником на ферму дядюшки своего друга. Работа сложная, зато позволяли жить в пристройке, кормили и хоть что-то да платили. Хорошей жизнью это не назовешь, а гнетущие мысли при виде крепкой балки становились всё сильнее. Он пытался их душить, но, казалось, его усилия не имели никакого смысла. Ответы на вопрос: «А зачем?» становились всё тусклее и хрупче.       Через пару месяцев на ферму пришла эпидемия, и Ричарду пришлось выбирать – либо пытаться вернуться к матери, либо искать новую работу. В конце концов, в стране наставали перемены и рабочих рук не хватало. Но тот маленький городок, в котором он родился и жил, эти перемены обходили стороной. К тому же наступала зима, и ночевать на улице до дрожи не хотелось.       Удивительно, но мать встретила сына со слезами на глазах. Удивительно, потому что она не могла не знать, где всё это время пропадало её чадо, ведь буквально каждый покупатель на ферме знал его в лицо и передавал весточки о её здоровье. Впрочем, важнее всего было то, что она всё-таки пустила его за порог. Разговаривая с ней так, будто и не было того изгнания, Ричард подумал, что мать смирилась и приняла его таким, какой он есть.       Но нет. Проснувшиеся материнские чувства быстро поутихли, и будни наполнились той самой прохладой, какая и была в доме всегда, только теперь с парочкой новых поводов для колких замечаний – его статус безработного и «вечного холостяка». И если с отсутствием работы он что-то мог поменять, то с последним пунктом – увы. Разговоры не помогали. Даже всё усугубляли. Поэтому Ричард предпочел проводить дни где угодно и с кем угодно, лишь бы сократить время пребывания рядом с матерью до жизненно необходимого минимума. Дом для него и раньше не был местом покоя и отдыха, а теперь он превратился в минное поле.       К весне легче не стало. Работая в конторах и на предприятиях различной вшивости, Ричард знакомился всё с большим и большим количеством людей, и те всё чаще и чаще говорили об идеях партии. У него не было причин им противостоять, а прорезавшееся чувство юмора помогало ему становиться «своим», где бы он не оказался. Впрочем, разные знакомства не помогали избавиться от чувства одиночества. Среди стольких людей не было ни одного, кто мог бы понять, почему вдруг такой тихий в прошлом человек начал смеяться над шутками громче всех. Ни одного.       С матерью они говорили по душам единственный раз, и тот разговор навсегда поставил крест на попытках поделиться чувствами. С тех пор – только по делу. Либо в случаях, когда мать снова была чем-то недовольна. Удивительно, но даже те темы для разговоров, которые сближали его с другими, имели противоположное действие в разговоре с ней. Утренняя газета с речью вождя на первой странице как-то заставила её возмущенно фыркнуть, Ричард не понял такой реакции, слова за слово, и оказалось, что даже в вопросах политики они принимали противоположные стороны. Оказывается, женщина была уверена, что политика её страны противоречит всем христианским учениям, и чувствовала, что до добра это не доведет. Где же было её христианское учение, когда она выставляла из дома собственного сына? Спросив об этом, Ричард тут же пожалел. - Я выгоняла не сына, а дьявольское отродье!       Эти слова, сказанные с фанатичной яростью, оставили глубокую рану. Впрочем, она стала лишь одной из многих. Тогда дьявольское отродье просто замолчало, отставило недопитый кофе, накинуло куртку и снова ушло из дома.       В следующий раз Ричард вернулся лишь для того, чтобы сказать матери о своем решении уйти в армию. Причина простая – здесь его ничто не держит, а работать за жалкие несколько марок в день он устал. Удивительно, но женщина снова залилась слезами. Умоляла, хваталась за сердце, грозилась отказаться от него, пыталась удержать за руку, но было поздно. Слишком поздно.       Следующие годы жизни в попытках продать свою жизнь подороже, смешались в одно сплошное темно-серое кровавое месиво. Ричард мог выделить из него лишь обрывки воспоминаний – имена товарищей, названия мест, времена и даты. Осколки метущегося сознания. У него не было ничего, что согревало бы душу. Единственная радость, которую он бы нашел, в последний раз оглядываясь на свою жизнь, это то, что она наконец закончилась. Кажется, он был рожден просто для того, чтобы в конце концов умереть. Он не видел другого варианта.       Но всё-таки среди случайных осколков был один особенный – воспоминание с той самой площади… Колючий взгляд и медленные движения пальцев. Что же он говорил ему, этот русский звереныш? Что его связывало с тем, кто лежал рядом с ним мертвым, и почему он так скорбел о нём? Откуда он пришел? Как его зовут? Наверняка какое-нибудь простое и глупое имя, но почему-то мысль об этом была неприятна. Будто этот русский заслуживал другого. Вот только какого?       Вдруг раздавшийся взрыв прервал все мысли. Советская артиллерия не давала продохнуть, и немцам пришлось срочно покидать зону поражения. Снова пришлось подниматься, и снова спасать свою никчемную жизнь…       День за днем, день за днем. День, черт возьми, за днем… Выживали, как могли. Везло не всем. Товарищи падали с каждым новым штурмом, с каждой новой атакой русских. Каждый чертов день. Сколько это продолжалось? Уже мало кто помнил, какое было число или день недели, ведь каждый день был похож на предыдущий и будущий. Да и какая разница, в какой день ты умрешь, если ты умрешь…       Солнце все реже поднималось над руинами. Ночи стали холоднее, а командование не спешило выдавать зимнее обмундирование. Пайков тоже становилось все меньше. Впрочем, если из каждого боя возвращалась половина, норма выданного даже возрастала. Вот только тот хлеб был с привкусом металла.       Согревались, как могли. Выживали, как могли. Снимали с убитых русских теплую одежду, искали по их карманам свертки с едой. «Не солдаты, а падальщики», – как-то подумал Ричард, но вслух не сказал. Просто продолжил соревноваться с товарищами, у кого улов будет больше. Обменивались, не глядя, играли на спор, делали ставки. Кого не подстрелили, тот и победитель. Хотя единственный, кто побеждал в этом бетонном, темном, покрытом гарью и кровью аду, была Смерть. - Как же все осточертело, – устало прорычал Пес, садясь на грязный пол очередного подвала, куда их загнали русские.       Товарищи молчаливо согласились, медленно снимая с плеч оружие. - Подберите яйца, девочки, – сердито сказал командир. - Да, парни, это на завтрак, – отшутился Смайли. - Если сегодня их Иваны не отгрызут, – поддержал Пес.       Немцы угрюмо усмехнулись. Тяжело выдохнули. Влажный воздух подвала был полон запахов – разлагающихся отходов, крыс и земли. Но зато здесь было теплее, чем снаружи, даже пар изо рта не шел. - Отличный однозвездочный номер для свидания со Смертью, – все так же шутил Смайли. - Со старой подругой, – чуть ухмыльнулся Жених. - Ага, где-то на окраине Ада. - Ладно вам, расчехляйте карманы, пора пожрать, – недовольно произнес Виктор.       На пятерых наскреблось немного – три куска хлеба, парочка мешочков с крупой, кусок заветренной колбасы и одна сигарета. Повисло задумчивое молчание. - Вот это шведский стол. Аж глаза разбегаются. - Блять, Смайли, завались…       Да уж, забавного в ситуации было мало. - Для шведского стола здесь не хватает десерта. Пробовали как-нибудь панцершоколад? – спросил Пес.       Его история о том, как ему перепали заветные плитки в Польше, немного развлекла товарищей. Он был тогда дружен с парой танкистов, и они охотно меняли шоколад на фотографии милых фройляйн, которые ему присылал в письмах друг-шутник. - Жаль, его в сороковом призвали, и фотографии закончились. Где теперь мой дружище – не знаю. Зато после того шоколада ещё много месяцев ломка была, настолько вкусным был, – и засмеялся.        Виктор хмуро вздохнул, как будто знал о том шоколаде больше, чем подчиненные.       Но в конце концов они вернулись к проблеме разделения скромной трапезы. - Согласен взять сигарету и не есть неделю, – отозвался Пес. - Думаешь, проживешь тут еще неделю? Или на то и расчет? – хмыкнул Жених. - Эх, сука, раскусил меня.       Тут с места поднялся Таран. Командир вопросительно взглянул на него. Остальные выжидательно застыли. - Я видел книги наверху. Огонь надо разжечь, – сказал и вышел из подвала.       Ричард оглядел товарищей и по их взглядам понял – шальная мысль, что голодный здоровяк решил забрать все и сразу, промелькнула не только у него. Но Таран оказался лучше их всех.       «В кого мы превращаемся?» – подумал про себя Ричард.       Виктор достал и обтер нож. Разрезал и без того маленькие куски на пять. Каждый, кто получил свою долю, сунул ее в рот. Долю ушедшего товарища командир завернул себе, чтоб не испытывать расшатанную выдержку подчиненных.       Таран долго не возвращался. Но когда пришел, принес не только книги, но и ведро воды. Правда, патроны куда-то подевались, но об этом никто не спросил. Отдали ему паек и заслуженную сигарету. Молча развели огонь. Вода согрелась. Часть разлили по опустевшим фляжкам, а в другую высыпали остатки крупы. Вот и все, что поможет им продержаться до завтрашнего дня. - Жених, свяжись со штабом. Узнай место сбора, – сказал командир.       Солдат полез в сумку за передатчиком. Тяжелая штука с металлическим лязгом опустилась на бетон. Но сколько бы раз Жених не подавал сигнал, ему никто не отвечал. Вокруг не было ни души.       «Проклятье», – так и висело в воздухе.       Их группа отбилась от основного состава. Окружена русскими, лишена провизии, а боеприпасов хватит разве что на последней выстрел в голову. Отчаянное положение.       Солнце неумолимо садилось за горизонт.       И в эту ночь на охоту вышел хищник. (Конец октября)