Вам можно доверять, мистер таксист?

      Арсений пересаживается из офисного кресла в водительское сиденье комфорта, уходя таксовать в надежде пообщаться с обычными, простыми, душевными людьми, которые не полезут при первой же встрече в карман его дорогих брюк. И вот в один из таких дней к нему на заднее сиденье запрыгивает длинный парень в драных джинсах, огромной толстовке и с широчайшей улыбкой на пухлых губах. Клацает что-то в телефоне, тараторит адрес и просит побыстрее ехать, пока Арсений, конкретно залипнув на миловидном лице, всё прослушивает и двигается с места только после растерянного: «что-то не так?».       Высаживает парня возле какой-то высотки, до последнего не решаясь спросить его номер телефона, но когда всё таки выпрыгивает из машины, тот уже висит коалой на спине какого-то мужчины, хохоча во весь голос и смешно размахивая длинными ногами в белых кедах.       Арсений матерится, злится, уезжает сразу же. Метается несколько дней в сомнениях, в одной руке держа ноутбук с пробитой информацией на пацана, которую ещё не открыл, а в другой — банку пива, здравый смысл и ебучее «если это судьба, мы ещё встретимся».       Ничего так и не решает, заваливается спать, а когда просыпается — мчит на самолёт, рано утром вспомнив о запланированной ещё в прошлом месяце конференции с важными партнёрами на нейтральной территории — райском острове.       Проделывает огромный путь, с удобством разместившись в бизнес классе и проработав все восемь часов в ноутбуке, а когда сходит с трапа и заходит на посадку на катер, который довезёт их до конечной точки, замечает в толпе знакомую светлую макушку, длинные ноги и... широкую улыбку.       Судьба.       Парень его не замечает ни разу, но Арсений и не спешит подходить — тот наверняка его не помнит, и они расходятся в разные стороны от берега, заселяясь в отель. У Арсения плана нет, уверенности, что тот свободен — тоже, но когда тем же вечером он встречает пацана в ресторане буквально за соседним столиком от своего, своего отпускать не собирается. Тот сидит один, хоть и напротив стоит вторая полупустая тарелка, уплетая какое то красное пирожное, а когда Арсений подходит, поднимает удивлённый взгляд зелёных глаз точно в его искрящиеся голубые, застыв с вилкой у ярких губ.       — Я подсяду?       Тот, растерянный, медленно жуёт десерт и несмело кивает, явно не понимая, что от него хотят.       — Я Арсений.       Тот жуёт как хомячок, запивает сладким напитком.       — А... Антон.       — Приятно.       Антон кивает, глядит по сторонам, кого-то выискивая, Арсений мысленно стискивает пальцы: лишь бы не девушку или парня — и начинает говорить. Несёт какой-то бред, шутит, вытаскивает несмелые улыбки пацана, заказывает ему ещё один десерт, получая возмущённо-стесненный взгляд, а сам всё любуется и любуется — слишком тот красивый. И когда уже вроде Антон расслабляется, начиная шутить в ответ, к столику подходит высокий мужчина, демонстративно прокашлявшись. Антон сразу замолкает, смотрит на него снизу вверх, без слов что-то говоря, а тот понимает, молча кивает и расплывается в приветливой улыбке:       — Дима.       Пожимает руку, садится рядом, и они завязывают диалог. Арсений напрягается, пытается высмотреть, кем те друг другу приходятся, но никаких подсказок не находит и пока заминает эту тему. А в конце вечера, пройдясь вместе с ними до отеля, желает доброй ночи и внимательно смотрит, в каком номере загорится свет.       Потом они множество раз сталкиваются, Арсений узнаёт, что парень здесь по счастливой случайности и всего на неделю со своим другом-коллегой Димой, так как им двоим посчастливилось выиграть билеты у начальника. Узнаёт, что тому двадцать три, он недавно окончил университет журналистики и остался в издательстве, в котором проходил практику, и в итоге занимается редакцией современной литературы. Узнаёт, что живёт тот на съёмной двушке с милой девчонкой Оксаной, с которой Арсений даже однажды здоровается по видеозвонку и понимает, что те если не лучшие друзья, то точно брат и сестра; что занимается в студии современного танца, поэтому так классно танцует на ночной дискотеке на пляже; что любит молочный шоколад, программу «непутёвые заметки» с утра по субботам и вечерние прогулки с папиным доберманом.       Сам же Арсений о себе мало что рассказывает, больше слушает парня, но когда тот задается вопросами о его жизни — грамматно увиливает, отвечая размыто и неподробно, — не хочет, чтобы парень знал о его статусе, тщательно скрываемом за профессией таксиста и такой же случайно выигранной путевке на отдых.       На встречи ходит днём, все остальное время посвещая удалённой работе над проектом и одному кудрявому пацану, что занимает всё его внимание и неуёмное сердце в груди, которое от него стучит так, что кажется даже мальчишка его слышит, и в один из дней, когда Арсений провожает того до двери его номера, обвивает шею руками и робко целует в губы.       Тут же отстраняется, смотрит взволнованно, дышит рвано, распахнув сладкие губы, и Арсений не выдерживает — впивается в них жарким поцелуем, вжимает стройное тело в дверь, устроив руки на тонкой талии, скрытой лёгкой тканью футболки. Заталкивает того в номер, целует в шею, в подбородок, роняет на кровать, осыпая горячими касаниями, заглядывает в помутневшие от желания глаза, дожидается робкого кивка и больше не сдерживается — ставит отметины, вжимает в себя, целует, выгибает, вылизывает, насаживает, доводит до белых звёздочек перед глазами.       Засыпают даже не сходив в душ, в обнимку, на Антоновой кровати. На утро Арсений целует спящего парня в припухшие губы, накрывает одеялом голое тело и скрывается за дверьми номера, отправляясь в своей привести себя в порядок до того, как парень проснётся и выйдет на завтрак.       Но на завтрак Антон не приходит. И на обед тоже. Арсений мечется в волнение: он что-то сделал не так, да? Нельзя было так рано. Нельзя было поддаваться мальчишке. Нельзя было.       Он стучит в его номер, но дверь никто не открывает. Дима — тоже. Арсений суматошно открывает календарь, смотрит на числа, пытаясь вспомнить, когда они прилетели, и бежит на ресепшен.       — 405 и 406 съехали сегодня в 9 утра.       И уши закладывает.       И голова тяжелеет.       А потом Арсений мчит за ним, следующим рейсом, забивает болт на принципы и открывает информацию о его номере телефона и месте проживания и работы, понимая, что это на другом конце Москвы от его офиса. Следующим утром быстро проводит совещание, раздаёт обязанности и нагоняи, и даже не переодевшись из привычного дорогого костюма в образ таксиста, едет к Тохиному издательству.       Того даже искать не приходится — стоит на веранде, бледный, как смерть, но загорелый, сжимает в тонких пальчиках бумажный стаканчик и смотрит безучастно на подъезжающие к зданию машины.       — Антон?       И его взгляд, удивлённый, неверящий примагничивается к нему, осматривая с ног до головы и до начищенной до блеска машины. Губы распахиваются, глаза суматошно бегают, начиная блестеть.       — Ты... Как ты... Я не понимаю...       — Я всё объясню.       И он объясняет долго про себя, запинается, нервничает, сжимая руки в кулаки, а когда заканчивает, выдыхает:       — Но я ни в коем случае не обманывал тебя насчёт своих чувств. Они — самые настоящие.       Но Антон почему-то не улыбается, не злится за ложь, не бьёт кулаками по груди, не произносит ни слова. Его глаза опасно блестят, пальцы слабеют и полный стаканчик падает на асфальт, разливая коричневую жижу и на кроссовки парня. Арсений беспокойно вглядывается в ледяное лицо парня:       — Антон?       Стеклянные глаза смотрят прямо в его, долго, болезненно, но не с отвращением, нет, Арсений уверен, — с невыносимой болью, и капли слёз скатываются с пушистых ресниц вниз по щекам. Мужчина протягивает руку, чтобы утереть их, но Антон словно оживает и шарахается от неё, как прокажённый, на несколько шагов назад. Испуганно моргает, мечась глазами по лицу мужчины, но так ничего и не говорит — пятится назад, ухватившись за лямку рюкзачка, а вскоре и вовсе скрывается за поворотом, так ни слова и не сказав.       Арсений не находит себе места. День бежит за днём, но Антон все так же не выходит на связь — читает сообщения, но не отвечает, и Арсений это уже считает хорошим знаком. К издательству он больше не приезжает и домой — тем более, давить сейчас самое худшее. Он не понимает его реакции, не может не сомневаться в себе и последней ночи, проведённой с пацаном, но усиленно гонит от себя плохие мысли и терпеливо ждёт хоть какого то ответа.       Но проходит неделя, вторая, начинается третья, а Антона все ещё нет. Пиво спасает, Серёга, брынцащий над ухом, — нет. Дедлайны сыпятся, работа кипит, Арсений заваливается ею по самые уши, чтобы забыть о мыслях о кудрявом пацане, но на четвёртой неделе, когда он совсем отчаивается и уже ни на что не надеется, Антон отправляет сообщение. В два часа ночи. Нам надо поговорить. Где и когда? Завтра, адрес скину Буду.       В парке безлюдно и теперь Арсений понимает, почему Антон выбрал именно это место. Он идёт рядом, мнёт в руках зонтик, и вот уже двадцать минут молчит. Арсений не торопит, терпеливо ждёт и наслаждается запахом карамели в духах. Они тормозят у дерева, большого, жёлтого, друг напротив друга и Антон заглядывает ему в глаза впервые за всю встречу.       — Арсений...       — Арс.       — Что?       — Можно просто Арс.       — А... ладно. Арс, — и прямо в глаза смотрит, в душу, — прежде чем я что-то скажу, пообщай мне, что ты не... не будешь действовать на эмоциях.       — Конечно. Обещаю.       И он рассказывает. Запинается, нервничает, бегает глазами по земле, ботинкам, но в глаза больше не смотрит.       — Я не хочу сказать, что ты такой же, просто... Дай мне время. Пожалуйста.       — Я понял тебя.       — Арс...       — Я обещал.       — Спасибо.       Несколько дней после они не общаются. Антон не пишет, даже почти не заходит в сеть, Арсений теряется в своих мыслях, словах пацана, своей работе и бесконечных сомнениях и домыслах насчёт себя и своего положения в обществе.       «Я не хочу сказать, что ты такой же, просто...». И все слова до этого чертового «просто» стираются, теряя весь свой вес. Арсений не мудак, не извращенец и уж точно не абьюзер с замашками насильника, но всё время после их последней встречи чувствует себя именно им. История, хоть и сжатая и оборванная местами, вызывает такую семь гнева и жалости внутри, что первую минуту Арсений пытается сдержать два порыва — притянуть парня в объятия и больше не выпускать из своих крепких рук и пойти набить морду знакомому придурку из соседнего офиса. Первое не делает, потому что парень просто напросто сбегает, оставив все осмысливать, а второе — потому что умеет держать данное слово, хоть и даётся оно сложно.       Так просто отпускать Антона Арсений не собирается, но первое время правда ходит сбитый с толку — что ему делать? Как доказать, что его статус не влияет на его поступки, поведение, характер? Отношение ко второй половинке?       «Дай мне время»       Легко сказать.       В такси Арсений не возвращается, засиживается допоздна в офисе, оправдываясь перед Серёгой тем, что «доверяй, но проверяй», пряча надежду вновь увидеть сообщение парня глубокой ночью в самую глубь груди.       Единственное, что он себе позволяет — маленькие открыточки с пожеланиями хорошего дня, спрятанные в коробку недорогих фисташковых конфет, которые парень уминал на отдыхе за милую душу. Курьер кажде утро умилённо улыбается, принимая очередную коробку и говорит, как повезло его парню, который каждый раз принимая презент смущённо прячет глаза и краснеет, ставя подпись, но даже не знает, что этот парень, после того как дверь закрывается, роняет коробку напол, оседает на пол бледной статуей и прячет трясущиеся руки в рукава огромного свитера, глуша горькие всхлипы мокрыми ладонями.       — К вам пришли, Арсений Сергеевич.       — Кто? — устало.       — Мужчина какой-то, Дмитрий, говорит, что это важно. По поводу какого-то Антона Ша...       — Пускайте.       — Так больше не может продолжаться, — прямо заявляет мужчина, не здороваясь, вваливаясь в кабинет.       — С Антоном что-то случилось? — беспокойно.       Масло трет глаза, тяжело вздыхая, и смотрит в глаза, долго, внимательно.       — Он тебе нравится.       Не спрашивает, утверждает.       — Я в него влюбился. По самые брови.       — Ты странный, но... Он в тебя тоже.       — Что?..       — Последние его отношения были четыре года назад. Знаю, он тебе рассказал про них. И закончились они так же не радужно, как и начались.       — Я знаю.       — Я за него переживаю. Слишком сильно, чтобы продолжать сидеть на жопе ровно. И сначала я боялся за него, когда какой-то мужик прицепился к нам, как клещ, и буквально стал спутником на весь отдых. Но сейчас, даже не смотря на то, что ты нас обоих обманул, я тебе доверяю.       — Спасибо, — прочищая горло.       — И Антон тебе тоже доверяет, даже если пытается себя убедить в обратном. Встреться вы в других обстоятельствах, он бы и глазом на тебя не посмотрел, но... Я рад, что ты врал. Как бы лицемерно это не звучало, — усмехается он невесело.       — И... И что мне делать дальше?       — Тебе — ничего, — усмехается. — Точнее, у меня будет к тебе одна просьба.       — Все, что угодно.       — Ты не расскажешь об этом разговоре Антону.       — Хорошо.       — И подскажешь номер хорошего психолога.       

***

      Солнце слепит в глаза, не боясь широкого козырька, и мужчина, сморщив обгорелый на этом самом солнце нос, опускает ниже кепку. Шкала термометра скачет до отвратительных сорока градусов, пот льёт ручьём по голой груди и торсу, пляжные шорты, кажется всё ещё с песком внутри, неприятно липнут к нагретому на открытом участке местности сиденью, но Арсений терпеливо складывает руки за голову и откидывается на спинку. Голубые глаза прищуриваются, внимательным взглядом окидывая картинку перед собой. Арсений соврёт, если скажет, что не выискивает знакомый силуэт среди десятков других, совершенно непримечательных.       Вот чей-то ребёнок, обваленный в кучи песка, размахивает руками и задорно хохочет. Вот женщина, в чём мать родила, переходит дорогу с огромной пляжной сумкой и подмигивает развалившемуся на гамаке толстенькому мужчине. А вот...       Он.       Мышцы напрягаются, мгновенно подкинув Арсения на месте. Длинные обнажённые ноги, поддавшиеся загару, изящно вышагивают по дорожке из мелкого камня, прикрытые одними лишь короткими шортиками, плечи, на которых весит большая красная, явно не его размера, футболка, даже не вздрагивают, напоровшись на заворожённый взгляд знакомых жадных глаз.       Арсений медленно сглатывает, промаргиваясь. Видит их уже пятый месяц каждый день: у плиты, в ванной, в перевернутой за ночь постели, но привыкнуть к тому, что это его - всё не может.       Красивые ноги стремительно вышагивают в его сторону, и Арсений, перевернув кепку козырьком назад, расплывается в кошачьей улыбке:       — Молодой человек, вас подвезти?       Яркие, светящиеся озорным блеском глаза плавно стекают ниже его лица, заставляя непроизвольно напрячь мышщи кора, а губы, такие мягкие и нежные, растягиваются в солнечной улыбке:       — Думаете, мне нужна ваша помощь?       — Конечно. Вдруг такую рыбоньку кто-нибудь решит украсть? А я вас в обиду, поверьте, не дам. Давайте-ка, прыгайте в карету, пока она в тыкву не превратилась.       Или её водитель.       — Надеюсь, вам можно верить, мистер таксист? Не увезёте меня в местную пещеру и не износилуете?       — Прыгай, рыбонька, и узнаешь.       Родной тихий смех разливается по кабинке пляжного автомобиля, и Арсений, ухватившись за руль обеими руками, заводит мотор, тихо выезжая на главную дорогу острова.       Они вместе уже двенадцать месяцев и шесть дней, и Арсений с уверенностью может сказать, что они - лучший союз среди всех, что у него были. С Антоном можно быть собой - чокнутым на голову подростком в теле успешного дядьки, выползающим наружу только с восьми утра и ровно до пяти вечера.       Серёга злорадно ржёт, когда на второй месяц их отношений замечает на нём не привычный деловой костюм, а притальные чёрные джинсы и футболку, которые раньше были просто недопустимы в его офисе, но Арс, усмехнувшись, лишь жмёт широкими плечами: «сам не ожидал, брат».       С Антоном можно быть дурачиной, кататься вдвоём на одном электросамокате, мазаться мороженым в парке аттракционов и рассыпать краски Холли посреди главной улицы города.       Можно нежно держать за руку, переплетая его окольцованные пальцы со своими, и умиротворённо молчать, проходя по тихой набережной, освещенной фонарями.       Можно срываться на хрипы, вгрызаясь губами в нежную кожу длинной шеи, сжимать округлые бёдра до синяков и рычать, вцепляясь в узкую талию, когда неугомонный мальчишка бесцеремонно седлает его бедра, с жадностью облизываясь и насаживаясь до упора.       Можно недовольно бубнить, сложив руки на груди и не давая повиснуть на себе, когда обидишься на его больно «долгий» взгляд на накаченного мужика в очереди, ведь «Арс, это ведь даже не красиво! Не вздумай так сильно раскачиваться!».       А можно самому осторожно подсаживаться к надувшемуся комку из одеял, аккуратно обвивая его руками, в которых сжимаешь букет его любимых гортензий и пакет из бургер Кинга.       Можно уводить в номер пораньше с пляжа, чтобы дать ему время нарядится, а самому унять бушующее внутри волнение.       Можно вызванивать Серёгу с Москвы и нести ужасный бред, пока ждёшь Его в арендованной машине и сжимаешь пальцы до посинения на своём бедре, облепленном теми самыми брюками, что они выбирали вместе.              Можно целовать его ладонь, прежде чем отодвинуть стул и усадить напротив себя за столик у окна с прекрасным видом на вечерний берег.       Можно убегать на пару минут под предлогом «Шаст, ну прям не могу терпеть», и брызгать холодной водой себе в лицо, пока на телефон не придёт оповещение. «Камера включена».       Можно пережёвывать длинные спагетти и смотреть, как он довольно мычит, получив то, что хотел, от крабавого салата, а через секунду, справившись с дрожащими пальцами, опустить на белую скатерть маленькую бархатную коробочку со словами «Ты выйдешь за меня, Шаст?»       Можно услышать в ответ шокированное: «На работу?», а через долгие, мучительные минуты, услышать радостный визг — дошло.       Можно выдохнуть и прослезиться, но не сильно — иначе придётся успокаивать двоих. Антон вжимается в его губы своими солёными, но одновременно такими сладкими, сцеловывает нервную улыбку, ухватив обеими руками за гладко выбритые щёки, и шепчет, всхлипывая:       — Люблю тебя, Арс...       И можно понять, что всё это — таксованье в убитой машине комфорта, мучительные дни непоняток, долгое изнурительное ожидание «чуда», когда же парень откроется ему снова после недель общения с психологом, — было не зря. И камера — тоже. Пусть Серёга поплачет.