Когда мы были зверями/When We Were Beasts

      Гермиона вздохнула в пятый раз за последний час, пока поезд катился мимо раскинувшихся шотландских холмов обратно в сторону Англии. Было жаль уезжать из Хогвартса так скоро. Она только что приняла предложение Макгонагалл занять должность преподавателя Защиты от Тёмных искусств — должность, над которой ещё три года назад рассмеялась бы в голос. Не из-за самого предмета, а потому что никогда не сочла бы себя лучшим кандидатом. Быть школьной целительницей? Вполне. Библиотекарем? Безусловно. Даже после всего случившегося книги по-прежнему оставались для неё убежищем. Мерлин, она скорее представила бы себя директором всей этой чёртовой школы, чем догадалась бы, — что спустя годы займёт место Снейпа. Единственный предмет, менее правдоподобный, чем Гермиона Грейнджер, преподающая Защиту от Тёмных искусств, — это Гермиона Грейнджер, преподающая Прорицания. От этой мысли она тихо усмехнулась, и дыхание запотело на стекле.       На запотевшем стекле, пока влага не растаяла, она, сама не осознавая зачем, начертила руну.       Его руну.       Она медленно вздохнула, и ноющая тяжесть в груди стала сильнее. При мысли о том, что ей придётся говорить о случившемся, по коже Гермионы пробежали мурашки. За прошедшие месяцы она ни разу не произнесла ни слова. Ни один миг не был озвучен, увиден через легилименцию или просмотрен в Омуте памяти. То, что произошло, принадлежало ей. И им. Это было его.       И всё же Министерство сочло нужным зафиксировать то, что Волдеморт с ними сделал. С точки зрения Министерства произошедшее в Закулисьях — их дело. Якобы это должно войти в учебники истории как часть войны. А значит, у них есть полное право вытащить каждого последнего выжившего на допрос, как только один из них нарушил молчание.       Это насилие, — с горечью подумала Гермиона. Любопытные ублюдки просто не выносят мысли, что их оставили за бортом.       Она гадала, нашли ли они его. Придёт ли он. Ощущение было таким, словно она сидела на маггловском аттракционе — из тех, куда родители водили её в детстве.       При мысли о встрече с другими выжившими пульс учащался, но вместе с тем её мутило. Желудок переворачивался, и когда сердце начинало грохотать, она не могла понять, что это — электрическое предвкушение или липкий страх. Возненавидят ли они её спустя столько времени? Остались ли её руки по-прежнему вымазанными красным — всеми её грехами? Тогда её поступки можно было оправдать, но теперь, если смотреть на них сквозь призму человечности, это было… в лучшем случае варварство. В худшем — зверство.       Она надеялась, что они поймут сделанный ею выбор. Даже если нет — она не сожалела. Она сделала бы это снова. Каждый её выбор был выбором ради выживания. Каждый болезненный момент, каждый порез и каждое проклятие — всё это привело её к ведьме, которой она стала. Сломанной и покрытой трещинами — да. Но и более сильной.       Это привело её к нему.

***

      — Было бы куда быстрее аппарировать в Англию, а потом воспользоваться камином Уизли, — сказал Кингсли, пока она сидела напротив его стола, нервно постукивая ногой по истёртому ковру. — Я до сих пор не понимаю, зачем ты поехала на «Хогвартс-экспрессе».       — Там было пусто. И у меня было время подумать.       Она проглотила колкость о том, что поезд был пуст потому, что учебный год только начался — и она пропускала первый день занятий. Джинни подменяла её, но Гермиону бесило, что у неё отнимают так много времени: времени, чтобы узнать своих учеников, и времени, чтобы они узнали её. Знание и время — это власть, а он лишал её и того и другого, вынуждая быть здесь. Кингсли некоторое время изучал её взглядом; его кадык дёрнулся — он сдерживал слова, которые не следовало произносить.       Гермиона не ненавидела Кингсли. Она понимала, что он пробыл на посту Министра меньше двух лет и пытался утвердиться как волшебник силы и жёстких принципов. Кингсли стремился не оставить ни одного камня, сдвинутого во времена правления Волдеморта, непроверенным. Он хотел справедливости и мира для каждого волшебника, пострадавшего от Пожирателей Смерти. Он хотел вытащить наружу все тайны, чтобы все наконец смогли двигаться дальше.       Проблема была в том, что случившееся с Гермионой было не просто неперевёрнутым камнем — его зарыли в чёртову землю, и она не собиралась откапывать его, чтобы показать, какие черви ползали под ним.       К счастью, остальные выжившие тоже молчали. До восьми дней назад — когда она узнала, что Лаванда Браун собирается дать показания о том, что происходило в Закулисье и затем в лесу. И из-за Лаванды каждого из оставшихся в живых теперь вызывали в Британию — либо опровергнуть, либо подтвердить всё, что она уже успела рассказать не только Министерству, но и Рите Скитер.       Гермиона ненавидела Лаванду.       Взгляд Кингсли смягчился, когда он заметил, как дёргается её нога. Это лишь сильнее испортило ей настроение. Если бы они знали — они бы не жалели её. О, если бы они знали…       Но он узнает. И от этого всё становилось куда сложнее. Её образ — яркий, успокаивающий свет Золотого трио; добрая девочка, которая всегда выживала, — рассыпался бы в прах, стоило им понять, в какое чудовище она превратилась под властью Волдеморта. То, что она делала...       Гермиона резко вдохнула, отсекая эти мысли окклюменцией.       Мой разум — это сад. Я закапываю эти мысли и сажаю поверх них новые.       Это было её мантрой, её молитвой, пока Кингсли поднимался. Она встала вместе с ним, мантия тихо зашуршала.       Из-за стола Кингсли снял ткань с Омута памяти — и Гермиона ахнула.       — Это…       — Дамблдора? — Кингсли не посмотрел на неё; его взгляд был прикован к клубящемуся дыму над водой, похожему на туман над Чёрным озером.       — Кто позволил вам забрать его из Хогвартса?       По её тону он наконец обернулся, вскинув брови в оскорблённом удивлении.       — Это был подарок от Ордена, мисс Грейнджер. Я его ни у кого не забирал. Честно говоря, меня задевает, что вы вообще могли предположить, будто я осквернил бы память Альбуса...       — Простите, — быстро сказала она; слова были неловкими, чужими во рту. — Мне не стоило этого говорить.       Его взгляд прожёг её насквозь.       — Я здесь не злодей, Гермиона.       Она вздрогнула от того, что он назвал её по имени. Он шагнул ближе и протянул руку, положив мозолистую ладонь ей на плечо.       — То, что произошло, должно выйти на свет. Не только ради тех, кто погиб в тех комнатах, но и ради вас — тех, кто выжил. Вы заслуживаете возможности двигаться дальше. Рассказать, что случилось, чтобы это можно было похоронить и пережить. Лаванда была непреклонна — она сказала, что готова сделать это сама. Я не подталкивал её. И Рон тоже.       Рон. В школе одно лишь его имя вызывало у неё бабочек в животе и мечты о браке и детях. Его присутствие всегда давало ей силу, которой у неё самой ещё не было. Когда Гермиона была потрёпанным флагом на ветру войны, Рон был столбом, за который можно было держаться.       Но Рона не забрали. Он оказался в нужном месте в нужное время и потому остался на свободе, уйдя в подполье вместе с остальными уцелевшими членами Ордена. И когда Гермиону наконец освободили, их обоих потрясло, что она больше не была изорванной тряпкой — она стала мраморной статуей, прочной и несгибаемой.       Она больше не нуждалась в нём, а Рон всегда хотел её лишь потому, что она в нём нуждалась.       Он стал лицом Ордена, который из повстанческой группы против Пожирателей Смерти — лучшими и храбрейшими в Британии — превратился в специализированное агентство из четырёх букв, служившее Кингсли цепными псами.       Она больше не имела к ним никакого отношения.       Гермиона одарила Кингсли сжатой, безрадостной улыбкой и шагнула в сторону, выходя из-под его руки. Он потянулся к палочке и пустому флакону — при виде обоих Гермиону затрясло.       Она не хотела этого. Она хотела, чтобы их мгновения, их история остались только между ними двумя.       Она хотела, чтобы Луна, Невилл, Тео, Пэнси и даже Блейз жили дальше, зная: всё случившееся осталось между ними и мёртвыми. Но, разумеется, Лаванде Браун понадобилось нарушить молчание и всё разрушить.       И как бы Гермиона ни ненавидела то, что собиралась сделать, единственное, что было хуже, чем рассказать свою версию, — позволить кому-то другому говорить за неё. И потому, дрожащими пальцами, она вытащила из кармана мантии свою всё ещё новую палочку, поднесла её к виску и позволила воспоминаниям вытечь наружу — одно за другим, каждое разрушительнее предыдущего.