Когда мы были зверями/When We Were Beasts

      Гермиона хотела остаться в кабинете зельеварения и поискать зацепки, но Малфой буквально утащил её — вопящую и отбивающуюся — сквозь пустоту в следующую комнату в Закулисье.       Следующие четыре дня они бродили по относительно спокойным помещениям: комнате, напоминавшей пустыню; заброшенному карнавалу; офисному пространству с пустыми столами и экранами компьютеров, на которых светилось одно и то же: МЫ НАБЛЮДАЕМ ЗА ТОБОЙ (Гермиона довольно долго пыталась объяснить Малфою, что такое компьютер); и ещё нескольким настолько скучным и крошечным комнатам, что они проводили там не больше пары минут.       И Малфой говорил. Обо всём. Без остановки.       В первый и второй день он пытался задавать ей вопросы, но она почти на всё отвечала молчанием. На простые — да, на те, что не несли ни веса, ни эмоций. Всё остальное она прятала в закрытом окклюменцией саду собственного сознания и просто смотрела на него, пока он не пожимал плечами и не переходил к чему-то другому.       На третий день он начал говорить о себе.       — Ты знала, что я амбидекстр? — спросил он, пока они собирали еду с прилавка карнавала.       Она даже остановилась, чтобы убедиться, что не ослышалась.       — Нет, — ответила Гермиона, помимо воли. — С чего бы мне это знать?       Малфой ухмыльнулся.       — В нашем классе прекрасно знали, что я могу и чего не могу делать своими пальцами.       Он подмигнул и пошевелил пальцами перед её лицом.       Гермиона закатила глаза.       — Великому Люциусу Малфою нужно было, чтобы его сын одинаково безупречно владел и правой, и левой рукой?       Она удивилась, когда Малфой вдруг стал серьёзным.       — Нет. Мать заставила меня учиться этому на четвёртом курсе. После смерти Диггори.       Рука Гермионы всё ещё зависла над горкой арахиса. Ей следовало взять еду, осмотреть комнату на предмет подсказок и найти ближайший портал в их следующую адскую остановку.       Вместо этого она спросила:       — Почему?       Он шагнул ближе.       — Потому что она боялась, что из-за этого я лишусь руки — независимо от того, кто выиграет войну.       Он приподнял край мантии и закатал левый рукав, пока татуировка не стала видна. Она почти светилась. Чёрные чернила на молочно-белой коже.       Гермионе захотелось коснуться её — просто чтобы утолить любопытство. В её уродстве было что-то гипнотическое, притягательное, заставляющее смотреть, даже когда тошнота подкатывала к горлу.       Она тихо ахнула, когда он отдёрнул руку, буквально за мгновение до того, как её пальцы коснулись бы его кожи. Она тяжело сглотнула.       — Тёмный Лорд отрезает Метку тем, кого считает предателями или теми, кто его серьёзно разочаровал. По его словам, они больше не имеют права носить его знак. А раз он даёт — он же может и забрать. Мы не знали, что сделает Орден. Это стало бы отвратительным напоминанием для слишком многих о войне и её ужасах. Мать хотела, чтобы я был готов.       Гермиона подняла на него взгляд и увидела в его ледяных глазах правду. Она поверила. И какая-то часть её хотела его пожалеть.       — Может, вашей семье не стоило заставлять ребёнка принимать на себя клеймо безумца, — прошипела она, злясь не только на него, но и на себя. Что она вообще творит — пытается погладить его Чёрную Метку и сочувствует ему? — Твоя мать лучше бы защитила тебя, если бы вообще не втянула в войну, вместо...       Его рука обвилась вокруг её косы и резко дёрнула назад, заставляя её запрокинуть голову так, что шея натянулась до предела. Другая рука мягко коснулась её горла — петля, ещё не затянутая. Его большой палец скользнул к её пульсу, пока он прижимал её к стойке с арахисом.       Запах мяты обдал её лицо, когда он прошипел:       — Не притворяйся, будто видишь всю картину, имея в руках всего два кусочка пазла, la zorra.       Он выплюнул иностранное слово и отпустил её. Затем сказал что-то ещё — Гермиона решила, что это испанский, — но она смотрела на него пустым взглядом. Он выглядел самодовольным.       Теперь ей захотелось выучить этот язык — просто назло ему.       Малфой выпустил её косу. Провёл бледной рукой по волосам и глубоко вдохнул.       — Не смей оскорблять мою мать, Грейнджер. Я серьёзно. Отец — сколько угодно, моя сумасшедшая тётка и её бородавчатый муж — тоже. Всех остальных Пожирателей Смерти я с радостью буду поливать грязью вместе с тобой. Но моя мать сделала всё возможное из того, что у неё было. Ты даже не представляешь, через что она прошла и от чего уже спасла меня и моего отца. В следующий раз, когда заговоришь против неё, наш союз будет аннулирован, и я сломаю тебе, блять, шею. Поняла?       Лицо Гермионы вспыхнуло. Она кивнула один раз. Он ослабил хватку, позволяя ей отступить.       Она была так потрясена, что едва смогла зафиксировать полезный вывод: слабость Малфоя — Нарцисса.       Малфой усмехнулся.       — Отлично, рад, что мы друг друга поняли. А теперь набери что-нибудь, кроме арахиса…       После карнавального инцидента он снова и снова пытался разговорить её, рассказывая самые безумные и роскошные факты о своей жизни.       Однажды он случайно поцеловал Теодора Нотта на пьяный спор.       — Я был с завязанными глазами и в хлам. Должна была быть Астория, клянусь!       На шестом курсе он пытался украсть Маховик времени, чтобы выиграть себе больше времени на попытку убить Дамблдора.       Он ненавидел вкус яиц.       Отец обещал подарить ему украинского железнобрюха на выпускной.       Его любимое место — и, по его словам, любимое место его матери — для весенних поездок было Киото, Япония. Они ездили туда каждый апрель, вдвоём, до того как он поступил в Хогвартс.       С каждой новой деталью Малфой переставал быть размытым злодеем, о котором Гермиона вспоминала лишь изредка. Он становился настоящим человеком — с семьёй, друзьями, эмоциями и таким количеством историй, будто прожил тысячу жизней.       Похоже, не только она, Рон и Гарри были заняты во время школьных лет.       На утро шестого дня она проснулась, свернувшись калачиком на полу офисной комнаты. Мантия Малфоя была накинута на неё вместо одеяла, а рядом с головой аккуратной стопкой лежали новые полоски ткани. И тогда она поняла, что он делает.       Драко Малфой делал себя для неё человеком.       Если он расскажет достаточно историй, если будет достаточно добр, если проявит интерес к тому, кем она является как ведьма, — она ослабит защиту. Поверит, что они больше, чем просто союзники. Может быть, даже позволит ему уйти в конце. Опустит нож. Отведёт палочку в сторону.       Больше всего её злило то, что с психологической точки зрения это работало.       Он больше не был плоским злодеем. Теперь он стал человеком с насыщенным прошлым, желаниями и страхами, родителями, которые его любят. Друзьями, гостившими летом в его поместье и дарившими подарки на Рождество и дни рождения. Людьми, которые будут его оплакивать.       Он повторял это снова и снова последние два дня.       — Их это уничтожит, если со мной что-нибудь случится.       Малфой хотел, чтобы в финале она замешкалась. Ему достаточно было одной секунды. Чтобы её мысли метнулись к Нарциссе, Астории или даже Люциусу. Чтобы она увидела в нём молодого человека, а не Пожирателя Смерти. И тогда он убьёт её.       Она резко сбросила с себя его мантию и поднялась, вставая над ним. Не удивилась, обнаружив, что он уже не спит — лежит с руками, закинутыми за голову.       — Прекрати, — потребовала она.       Он лишь посмотрел на неё, приподняв светлую бровь. Она швырнула в него его мантию.       — Прекратить что, ahuva?       Ей хотелось закричать.       — Перестань называть меня всякими словами на чужих языках. Перестань рассказывать о своём детстве и расспрашивать о моём. Хватит пытаться сделать так, чтобы я тебя полюбила!       Последнее она выкрикнула, сжимая кулаки.       Малфой моргнул с притворной невинностью.       — Я не виноват, что я обаятелен, Грейнджер. Просить меня изменить это — всё равно что просить перестать быть настоящим блондином. — Он жестом указал на свои волосы. — Невозможно.       Одним плавным движением он поднялся и навис над ней.       — К тому же я думал, тебе нравятся мои истории и моя помощь. В любом случае это лучше твоего мрачного молчания.       — Мне плевать на твои истории и мне не нужно твоего сочувствия. — Она покраснела, добавляя: — И после сегодняшнего мне больше не нужны твои полоски, спасибо.       Она развернулась и направилась к следующему «выходу» — чёрной, клубящейся луже под письменным столом.       — Ты когда-нибудь думаешь о Судьбе? — спросил Малфой.       — О судьбе? — Она обернулась, нахмурившись.       — Да, с большой буквы.       Она покачала головой.       — Нет. Не особо.       Зачем он вообще это спрашивает?       — Когда смерть становится твоим постоянным спутником, начинаешь думать о Судьбе не только на уроках Трелони.       — А я — нет, — ответила она твёрдо.       Гермиона не верила в некое парящее существо, дёргающее её за ниточки. Она сама делала выбор. Её не занимали хрустальные шары, дым ладана и место в заранее расписанной хронологии.       — Думаешь, ты исключение, Грейнджер?       Гермиона подобрала края мантии и шагнула в портал, провалившись в темноту. По ту сторону оказался гостиный зал великана. Всё было в четыре раза больше их с Малфоем: шезлонг, камин, люстра — всё подавляло масштабом.       — Нет, я не исключение, — тихо произнесла она, на случай если хозяин комнаты всё же дома. — Я считаю, что у всех нас есть свобода воли, и именно наши решения формируют судьбу. Ничего не предопределено.       — Позволю себе не согласиться, — сказал Малфой и пошёл рядом. В дальнем конце комнаты виднелась маленькая дверца — вроде мышиной норы, но как раз подходящая для них.       — Ты думаешь, где-то существует бог по имени Судьба, который заранее расписал нам путь?       — Судьба — это богиня, вообще-то. Или три старухи, если опираться на древнегреческие легенды.       — Не думала, что ты веришь в подобное.       — Это логично, Грейнджер. Поэтому я и верю. Или, по крайней мере, допускаю такую возможность.       Она посмотрела на него.       — Ты правда считаешь, что ни один твой выбор никогда не был по-настоящему твоим?       — Доказательства — в прорицаниях. В гаданиях, в чтении по чайным листьям, да — и в хрустальных шарах, и в картах Таро. Наше будущее уже написано; ведьмы и волшебники способны его увидеть. Нам остаётся лишь пройти по нему.       — А если видение меняется? — настаивала Гермиона. — Как ты объяснишь предопределённость, если сами наши решения ещё не приняты?       Внутри она была потрясена. Прорицания — это для Луны и Парвати. Для тех, кто витает в облаках и надевает туфли не на ту ногу. Ей казалось, что такой холодный и умный человек, как Малфой, будет думать так же, как она: что возможно всё, что каждый делает собственный выбор, а не полагается на выдуманные инструменты, ведущие к «божественному предназначению». Всё это — чепуха.       Не дав ему ответить, она продолжила:       — Ты правда утверждаешь, что ни один выбор в истории не был сделан по-настоящему? Что всё, что когда-либо случилось, должно было случиться, и любой, кто борется за справедливость или за мир, либо обречён проиграть, либо заранее предназначен к победе?       Малфой посмотрел на неё, и на его губах мелькнула тень улыбки.       — Поэтому ты так яростно отрицаешь Судьбу?       — О чём ты?       — Тебе не нужно лгать. Не мне. Если Судьба существует, значит, Том Реддл был предназначен стать величайшим Тёмным Лордом всех времён. Маглорождённых должны были выслеживать и убивать. Родители Поттера должны были умереть. Всё это было неизбежно. Орден был обречён проиграть в Битве.       Что-то вспыхнуло в груди Гермионы — горячий уголёк боли, искра утраты, того, что она и многие другие потеряли.       — Я в это не верю. — Она вскинула подбородок.       Он посмотрел на неё почти с жалостью.       — Я бы тоже не верил, если бы мне было суждено проиграть.