Когда мы были зверями/When We Were Beasts

      Гермиона и Малфой провели пальцами по каждому дюйму каменного пола и кирпичных стен, но не нашли ни отверстия, ни двери. Они были по-настоящему заперты.       Над ними вспыхнула зелёная надпись:

КРИЧИ СВОЮ САМУЮ СОКРОВЕННУЮ ПРАВДУ. ТОЛЬКО ТОГДА МЫ ВПУСТИМ СВЕТ.

      Свет ослепил её, а затем погас, и их вновь поглотила темнота. Полная, глухая чёрнота застлала зрение. Гермиона шагнула назад и тихо вскрикнула, когда врезалась в стену. Нужно было измерить комнату. Считать. Нельзя позволить себе ослепнуть и растеряться.       Малфой выругался сквозь зубы, а затем она услышала, как он сполз на пол.       Вот куда они попали после поля для квиддича. Комната без выхода. Без света.       Гермиона двинулась вдоль стены, одной рукой касаясь кирпича. Пятка к носку — шаг за шагом.       — «Самая сокровенная правда»? Как мило они сформулировали просьбу о наших глубочайших секретах.       — Тише, Малфой. Я считаю.       — Я думал, теперь я Драко?       В темноте Гермиона покраснела. Она не собиралась называть его Драко на поле. И вообще не собиралась.       — Я ещё не решила, кто ты.       Девять шагов — и носок упёрся в стену. Поворот.       — Если ты снова назовёшь меня Драко, я, пожалуй, начну звать тебя Гермионой, mi Amada.       От звучания собственного имени на его языке у неё заныло в животе. Пятнадцать шагов — поворот. Она пробормотала извинение, случайно задев его ногой. Третья и четвёртая стены — снова девять и пятнадцать. Гермиона поёжилась.       — Ты никогда не упускаешь возможности назвать меня чем-то, чего я не понимаю.       — О, да ладно, это весело. Единственное развлечение в этом кошмарном месте, кроме убийства монстров.       Она села как можно дальше от его голоса, в угол — две стены за спиной давали хоть какую-то опору. Осторожно положила ладони по обе стороны от себя, сглотнула.       Она могла сказать правду. Это ведь не такая уж большая жертва? Не сложнее, чем убить Ханну и Флинта, бежать от Теневых кошек или выдержать взгляд Яксли…       Гермиона прочистила горло.       — О, начинается, — пробормотал Малфой.       — Иногда мне кажется, что меня распределили не в тот факультет, — произнесла она вслух.       Ничего не произошло.       — Нужно кричать свою правду, помнишь? Судьба не освободит тебя, если не услышит.       — Точно. Я совсем забыла про прекрасную леди Судьбу.       Гермиона была рада, что вокруг кромешная тьма — он не видел, как румянец растекается по её шее и груди. Она знала, что он сейчас начнёт издеваться.       — Иногда мне кажется, что меня распределили не в тот факультет!       Ничего не произошло. Никакая магия не спешила их освобождать.       Малфой рассмеялся.       — Надо дать им что-то получше, Грейнджер. Я знаю, ты вся такая зажатая, но неужели внутри тебя ничего нет, кроме сомнений в сортировке? Или, может, нужно кричать громче? Вдруг Судьба в наушниках и поэтому тебя не слышит.       Она понимала, что он насмехается, но всё равно закричала снова — так громко и яростно, что слова царапнули горло, как наждачная бумага.       Ничего. Только воздух стал чуть холоднее.       — Грейнджер, должно же быть...       — Нет ничего! — резко ответила она.       По шороху ткани она поняла, что Малфой поднял руки в притворной капитуляции.       Что ещё она могла сказать? Это была правда, которой она делилась только с Гарри на третьем курсе. То, что хранила глубоко в сердце.       Она призналась ему тогда, что иногда думает, будто должна была оказаться в Когтевране. Её любопытство, жажда знаний, стремление к ответам — всё это толкало её к смелости. Её ум казался ей сильнее её храбрости.       Гарри тогда обнял её за плечи и сказал, что часто думал: если бы Волдеморт не опозорил репутацию факультета, он мог бы быть гордым слизеринцем.       Она тогда моргнула, глядя на него.       — Гарри, нет никого более гриффиндорского, чем ты.       Он усмехнулся.       — Я мог бы сказать то же самое о тебе, Гермиона. Мы оба преданные, умные, немного эгоистичные и смелые. Но мы в Гриффиндоре — если не из-за храбрости, то из-за этой дружбы. Она никогда бы не случилась, если бы я ушёл в Слизерин, а ты — в Когтевран.       Его слова тогда её успокоили.       — О, Гарри… — сказала она, прежде чем обнять его.       Воспоминание кольнуло, как заклятие, когда она подумала, что Гарри, вероятно, мёртв.       — Почему бы тебе не попробовать, Малфой? — тихо сказала она. — Судя по формулировке, нам обоим придётся выкрикнуть секрет, чтобы выбраться. — Она обхватила себя руками. — И здесь становится довольно холодно.       — Я пока предпочту слушать тебя, спасибо. Со своими тайнами я разберусь у себя в голове, а не вслух.       По его тону — к которому она уже успела привыкнуть за эти недели — Гермиона поняла, что Малфой раздражён.       Это была не та комната, где спасут расчёт и мастерство на метле.       Здесь требовалась уязвимость. Настоящая уязвимость. Перед тем, кому меньше всего хочется открывать сердце.       При всей своей болтливости Малфой не хотел, чтобы она увидела его настоящего.       — Тебе всё равно придётся сказать, — пробормотала Гермиона, благодарная темноте за то, что он не видит её лица.       Его тихие ругательства на чужих языках почти убаюкивали, когда она прислонилась затылком к холодному камню. В этом было что-то странно утешительное — не видеть его и знать, что он не видит её.       Она чувствовала себя смелее. Менее осторожной.       Опасная смелость, которую давала темнота. Будто всё, что случается в ней, перестанет иметь значение, когда они снова выйдут на свет.

***

      Гермиона уже начала проваливаться в сон, когда услышала шипение и почувствовала резкий запах — горький, как жжёный имбирь.       — Закрой нос! — резко приказал Малфой.       Она мгновенно подчинилась, вцепившись в ткань мантии и прижав её к лицу.       Им не пришлось гадать, что происходит — над ними вспыхнули слова слизеринского зелёного цвета:

ТИК-ТАК, ДЕТИ. МОЖЕТ, ЭТО ВАС ЗАМОТИВИРУЕТ.

      — Я знаю это, — пробормотал Малфой, прижав рот к ткани рубашки. — Эксперимент Тёмного Лорда. Отец помогал его финансировать.       — Что это? — страх просочился в её голос.       — Вариация амортенции. Только вместо любви вызывает… ярость. Чистую, бешеную.       Сердце у неё словно остановилось. В физической драке без палочки, да ещё под действием ярости, у неё не было шансов против него.       — Насколько я слышал, Лорд так и не смог её использовать.       — Почему? Звучит как раз как инструмент для Пожирателей.       — Потому что, в отличие от обычной амортенции, её нельзя было направить на одного конкретного человека. Когда её испытали на Сивом, он разорвал Монтегю в клочья. А должен был напасть на маггла.       Теперь её сердце действительно замерло.       — Эффект не должен длиться больше часа. Просто оставайся там, — прорычал Малфой. — Держись от меня подальше.       Имбирный привкус заполнил рот. Слёзы покатились по щекам, пока она глубже зарывалась в мантию и сильнее прижималась к углу.       Мысли вспыхивали одна за другой.       Первый раз, когда он назвал её грязнокровкой.       Как приятно было ударить его на третьем курсе.       Каждый его комментарий о нищете Уизли. О мёртвых родителях Гарри.       Это закипало внутри неё.       Она не чувствовала ни капли сочувствия. Ни тени притяжения к Драко Малфою. И ненавидела себя за то, что вообще позволяла этим мыслям существовать.       Ей хотелось причинить ему боль.       Такую же, какую он причинял ей и тем, кого она любит.       Гермиона медленно поднялась.       — Грейнджер, я сказал, оставайся там, — его голос звучал приглушённо; он, должно быть, вцепился зубами в воротник.       Она шагнула вперёд.       — Чёрт возьми, Грейнджер, ты совсем идиотка? Ты слышишь, что я тебе говорю?       Она услышала, как он поднялся — ткань зашуршала по камню.       — Я больше не собираюсь слушать такого хорька, как ты, — прошипела она. — И уж точно не буду принимать приказы от жалкого мальчишки, который считает себя гением, но понятия не имеет о мире за пределами своей волшебной теплицы. — Она фыркнула. — Ты даже машину водить не умеешь...       Он впечатал её в стену, выбив весь воздух из лёгких.       Малфой зарычал ей в лицо:       — Я не мальчишка, маленькая suchka. Заруби себе на носу — мы больше не школьники. Даже если носим эту чёртову форму.       Огонь вспыхнул в её животе — не из-за его близости, конечно нет, — а из-за грубости его слов и ещё более грубого напора, когда он вжимал её в камень. Её жгло желание причинить ему боль.       Гермиона оттолкнула его — и с удивлением почувствовала, что он подался назад.       — Я перестану называть тебя мальчиком, когда ты начнёшь вести себя как мужчина, Малфой.       — Хочешь увидеть, как ведёт себя мужчина?       Его пальцы снова сомкнулись на её горле, перекрывая воздух. Она вцепилась в его руки, но он снова ударил её о стену, почти оглушив.       — Я могу убить тебя прямо сейчас. — Его губы коснулись её уха. — Я должен убить тебя. Ты всегда была занозой, всезнайкой, портящей жизнь моей семье. Всё равно придётся сделать это в конце — почему бы не здесь?       Воздуха не было — и именно поэтому разум вдруг стал кристально чистым. Имбирный привкус исчез.       До того как он отпустит её. До того как он убьёт её.       Гермиона резко воздвигла стены окклюменции. Она начала закапывать каждый мерзкий, яростный образ Малфоя в своём внутреннем саду. Насильно вспоминала, как он помогал ей. Как спасал. Как укрывал.       Он сжал сильнее — она уже чувствовала, как под кожей наливается синяк.       — Используй окклюменцию, — прохрипела она. — Окклюменция, Малфой!       Хватка только усилилась.       — Драко… — стук крови в висках оглушал. — Драко, пожалуйста.       Она думала, это не сработает. Что он уже слишком далеко зашёл.       Но медленно, будто воюя с самим собой, он разжал пальцы — один за другим.       Когда она смогла вдохнуть, ноги едва держали её. Она сползла по стене, не скрывая слёз и судорожных вдохов.       Малфой отшатнулся.       — Я не хотел, — выдохнул он. — Я...       — Нет. Не надо. — Она не хотела его извинений. Не тогда, когда в финале всё равно один из них убьёт другого. Он не будет извиняться потом — значит, нет смысла сейчас. — Забудь.       Разум всё ещё горел от усилия удерживать стены, но желание разорвать его на части ушло. Это уже был прогресс.       Один час. Она выдержит один час.       Она — Гермиона Грейнджер.       Очень мало того, чего она не может.       Она приняла его молчание за согласие: об этом больше не говорить.

***

      Гермиона потеряла счёт времени, а когда спросила Малфоя — он тоже не знал.       Она, должно быть, задремала всего на пару часов — усталость всё ещё давила на веки, — но боль в шее и спине была терпимой. Горло саднило, но он не сжимал достаточно долго, чтобы причинить серьёзный вред. Она сглотнула — почти без боли.       Она размышляла о своей «большой правде». И была одна правда, которую она не могла позволить даже душе коснуться.       Не это.       Были и другие истины — те, что заставляли её краснеть и прятать взгляд. И делиться ими с Малфоем она не собиралась.       Звук его жевания заставил её желудок жалобно заурчать.       — Сколько осталось? — голос звучал так, будто она проглотила гравий.       Он ответил только когда дожевал:       — Два с половиной дня. И это если быть оптимистом.       В его голосе сквозила усталость. Голод и изнеможение наконец добрались и до него.       Надежда начала вытекать из неё, как вода из треснувшего сосуда.       — Мы не можем здесь оставаться, Малфой.       — Думаешь, я этого не понимаю?       Она фыркнула. Если бы она могла видеть, дыхание, наверное, превратилось бы в облачко пара. В комнате стало ощутимо холоднее.       — Если мы не скажем правду, мы замёрзнем насмерть.       — Я пришёл к тому же выводу, пока ты спала.       Она услышала, как он роется в сумке.       — Иди на голос. Возьми немного.       Она отсчитала шаги, вытянула руку — и случайно коснулась его головы. Резко отдёрнула пальцы. Он тихо хмыкнул.       Малфой перехватил её ладонь и вложил в неё два яблочных пирожка и горсть арахиса. Она пробормотала благодарность и села рядом. Не собиралась, но его тепло притягивало. Даже соприкасаясь только плечами, она была благодарна за эту крошечную передышку от холода.       Они нашли всего одну кухню. Большая часть еды была уже разворована или сгнила. Им удалось унести лишь несколько яблок, буханку хлеба и три моркови. Морковь давно съели, половину хлеба — тоже, два яблока исчезли. Осталось одно яблоко и немного хлеба.       Она доела арахис.       Малфой тяжело вздохнул.       — Я бы лучше подрался с Клювокрылом, чем терпел это, — пробормотал он, проводя руками по волосам.       — Ну, была не была. Я не Пожиратель Смерти.       Гермиона замерла с недожёванной едой во рту.       Он прочистил горло и выкрикнул в темноту:       — Я не Пожиратель Смерти!       Сначала — ничего. Она решила, что это не сработало.       Пока на потолке снова не вспыхнули зелёные слова:

      ХОРОШАЯ РАБОТА, ДРАКОН. ТВОЙ ЧЕРЁД, МАЛЕНЬКАЯ ВЫДРА.

      Слова исчезли.       Её затошнило от его «правды» — от того, что она означала. Но она отодвинула это в сторону и выпрямилась.       — Меня распределили не в тот факультет!       Тишина.       — Грейнджер, ты уже пробовала это, — напомнил Малфой. — Должно быть что-то ещё, что прячет твой огромный мозг.       Хорошо, что он не видел её взгляда.       Она не хотела говорить это.       Но она также не хотела замёрзнуть насмерть рядом с Драко Малфоем в ледяной коробке, а её ягодицы уже онемели от холодного камня.       Она потерла руки о бёдра.       — Я не влюблена в Рональда Уизли!       Вот. Она сказала это.       И внутри всё сжалось от ужаса, когда свет так и не появился. Только холод стал сильнее — и тихий смешок Малфоя. Она выдала это зря.       — Вот это ты скрывала? Что не любишь рыжую морковку?       — Да отстань ты, Малфой! — Она вскочила и начала ходить по комнате. — У тебя тоже нет права смеяться, когда твоя «правда» — что ты вовсе не Пожиратель Смерти. Что это вообще значит?       Она почти слышала, как он стиснул зубы.       — Это значит именно то, что я сказал. Я не Пожиратель Смерти, Грейнджер. И никогда им не был. Я был шпионом. Работал с профессором Снейпом, чтобы вывезти мать из Британии. Но я опоздал. Как ты думаешь, почему я здесь?