Когда мы были зверями/When We Were Beasts

      — Сними свою одежду, Г-Грейнджер.       Гермиона едва проснулась, но его слова стряхнули последние клочья сна, цеплявшиеся за сознание.       — Ч-что ты с-сказал?       — Мы з-замёрзнем н-насмерть, если не будем д-делиться т-теплом. Т-твои мантии п-пойдут как п-подстилка, мои — как о-одеяло.       — Я н-не собираюсь р-раздеваться р-ради тебя.       — Ты п-предпочтёшь у-умереть?       Гермиона ничего не ответила.       Эта мысль уже приходила ей в голову, когда она вернулась в свой угол после признания Малфоя и выслушала его версию. Как он отправился к Снейпу, получив Тёмную метку. Как Снейп сказал ему, что есть способ играть на обе стороны — так, как он сам делал годами. План был составлен: в ту же ночь, когда Малфой должен был убить Дамблдора, Снейп переправит Нарциссу в убежище Ордена во Франции, пока Пожиратели Смерти будут захватывать Хогвартс.       Но всё пошло не по плану.       Малфой считал, что его раскрыли — не Снейп, а кто-то другой, — и именно поэтому его оставили здесь гнить вместе с членами Ордена и чудовищами.       Это не заставило Гермиону полностью изменить своё мнение о нём. Малфой всё равно убил бы Дамблдора. Он убил бы и её, если бы это спасло его мать. Но он делал это не ради славы, не ради превосходства крови. Драко Малфой стал зверем, стал скованным слугой Волдеморта, чтобы его матери не пришлось.       Он попросил её оставить эту тему после своего рассказа, и она уважила его просьбу — пока. В этом разговоре ещё оставалось мясо на костях, и Гермиона собиралась обглодать их до чиста, прежде чем выбросить псам. Она вытянет из него больше — в нужный момент.       — Г-Грейнджер? Ты п-правда п-предпочтёшь з-замёрзнуть н-насмерть?       Она вдавила ладони в глаза так, что стало больно. Всё казалось ледяным, будто иней осел на её костях, а внутренности превратились в осколки льда. Двигаться, даже просто сформировать мысль, было слишком тяжело. Холод поглощал всё.       — Н-нет. Н-не предпочту. — Как же хорошо… как, чёрт возьми, хорошо, что ей не придётся видеть его лицо. Гермиона задумалась, усмехается ли он.       Он не увидит её.       Только почувствует.       Всю её.       Гермиона услышала, как он расстёгивает рубашку, и её живот сжался.       Быстро, пока не передумала, она стянула с себя одежду, оставив лишь трусики. Она едва не вскрикнула, когда жестокий воздух впился в обнажённую кожу бритвенно острыми зубами. Гермиона прикусила губу, когда колени коснулись промёрзшей земли, и поползла вперёд, пока её руки не наткнулись на руки Малфоя.       — Давай, о-отдай м-мне с-свою о-одежду. — Его дыхание коснулось её лица. Он был ближе, чем она ожидала. Её живот снова сжался — ещё сильнее.       Если бы в её желудке было хоть что-то съедобное, её, вероятно, вывернуло бы от напряжения.       Гермиона слышала, как Малфой раскладывает обе стопки одежды, и всё это время она ещё сильнее кусала губу, сдерживая подступающие слёзы. Она уже не чувствовала ног, и онемение медленно поднималось по бёдрам.       Она скорее почувствовала, чем услышала, как Малфой устраивается рядом. Его пальцы прошлись по земле, пока не нашли её руки.       — П-поторопись, Грейнджер, а то я п-превращусь в лёд.       — Я… я д-думаю, я у-уже лёд, — пробормотала Гермиона, но позволила ему уложить себя.       Она начала поворачиваться, чтобы устроиться спиной к его груди, но прежде чем коснулась его, он потянул её за руку.       — Лицом ко мне, — сказал Малфой. — Так м-мы с-сможем с-согреться быстрее о-от дыхания.       — Ладно.       Гермиона не знала, что чувствовать, когда руки Малфоя полностью сомкнулись вокруг неё, а её обнажённая грудь плотно прижалась к его груди. Их ноги переплелись, лбы соприкасались, пока он одной рукой торопливо натягивал мантии на них обоих. Её юбка, носки и рубашка стали подушкой.       Она испытала облегчение, когда наконец почувствовала хоть какое-то подобие тепла. Каждый раз, когда Малфой выдыхал, ей приходилось зажмуриваться, чтобы не вырвался вздох.       Но вместе с этим она испытала ужас от состояния его тела.       Голод и постоянное движение съели его точёную фигуру до такой степени, что Гермиона ощущала каждое ребро, вдавленное в неё.       Она была уверена, что с ней происходит то же самое. Одежда стала заметно свободнее, чем в тот момент, когда она очнулась в том коридоре. Она знала, что они медленно умирают от голода, но реальность оказалась страшнее, чем она представляла.       В отличие от неё, Малфой был полностью обнажён. Гермиона сглотнула и крепче обвила руками его верхнюю часть спины. Она запретила себе вспоминать все свои дневные грёзы и ночные фантазии о том, как он точно так же обнимает её.       Она никогда прежде не была обнажённой рядом с кем-то. В конце шестого курса Рон пытался убедить её сделать этот последний шаг с ним. Но она не была готова. А потом умер Дамблдор, и любые мысли о сексе были выжжены из её головы.       — Ты н-не л-любишь Уизела, а? — спросил Драко. Гермиона почувствовала, как стыд поднимает уродливую голову. Она не удивилась, что он завёл этот разговор.       Она не хотела обсуждать это — не тогда, когда была голой в объятиях Малфоя. Не после тех фантазий, которым позволяла себе предаваться.       Малфой вздохнул.       — Можешь п-поговорить об этом. В-всё равно п-придётся. Т-ты ведь у-мрёшь в этих к-комнатах.       — О-от твоей р-руки, — процедила Гермиона. Малфой тихо замычал, и она почувствовала, как вибрация прошла по коже в месте их соприкосновения.       — От п-переохлаждения. Но если н-не от него… т-тогда да, в-вероятно, от м-моей руки.       Мысль о собственной смерти, усиленная кромешной тьмой вокруг, пробудила в ней отголосок смелости, которой у неё не было с тех пор, как она попала в Закулисье. Гермионе было нечего терять. И, с глухой болью осознав это, она поняла, как одинока без Джинни и Гарри — без кого-то, кому можно вывернуть душу. Ей хотелось кому-нибудь довериться. Кому угодно. А Малфой был готов слушать.       — Рон мне о-очень дорог, — тихо сказала Гермиона. — Но он эгоист. Я н-не знаю, из-за того ли, что ему всю жизнь п-приходилось делить всё с другими, или потому что он м-младший сын, но когда Рон чего-то х-хочет, ему словно всё равно, кого он р-ранит, лишь бы п-получить своё. Не знаю, з-замечал ли это Гарри, но я — д-да.       — Когда? — тихо спросил Малфой.       Гермиона сглотнула.       — Н-на четвёртом курсе. На Святочном балу.       — А-а. Когда ты п-плакала в том барвинковом платье, — тихо усмехнулся Малфой. — Я и не знал, что ты п-плакала из-за него. А то дразнил бы т-тебя ещё сильнее.       Это было правдой — она пыталась любить Рона сквозь его жестокость. Надеялась, что он перерастёт это.       Мы дети, убеждала она себя когда-то. Мы вырастем. Он вырастет.       Охота за крестражами показала ей, что она ошибалась. Рон не изменится ни для кого, кроме самого себя.       Гермиона ущипнула Малфоя за бок за его замечание и улыбнулась, когда он дёрнулся и выругался ей в ухо. Она слишком быстро привыкала к этой темноте — к тому, что может не скрывать своих реакций.       В их молчании, пока они дожёвывали остатки еды, Гермиона ожидала его пошлых замечаний и тонких, как иглы, поддёвок о том, что он голый и переплетён с маглорождённой. Малфой произнёс всего одну фразу — и она оказалась куда мягче, чем она ожидала.       — К-как мы вообще сюда д-докатились? — спросил Малфой, его губы были опасно близко к изгибу её шеи. — К-какие решения мы п-приняли, что теперь д-дрожим и г-голые лежим в объятиях друг д-друга?       Румянец распустился от её лица до самой груди. Интересно, чувствует ли он жар её смущения.       — Мы п-приняли те решения, к-которые нужны были, чтобы в-выжить. Иначе бы з-замёрзли. Б-была бы у нас п-палочка — я б-бы наложила согревающее заклятие.       — А к-как у тебя с б-беспалочковой магией?       Её кольнуло изнутри признавать, что с беспалочковой магией у неё всё плохо. Ужасно, если честно.       Но становилось легче от того, что Малфой — со всей своей чистокровной спесью — ничуть не лучше.       — Если я к-когда-нибудь в-выберусь отсюда, — пробормотала Гермиона, — я х-хочу п-поехать учиться в Уагаду или Ильверморни, чтобы о-освоить б-беспалочковую магию.       Хогвартс гордился тем, что даёт всестороннее магическое образование, но его североамериканский и африканский аналоги были сильнее в беспалочковой магии, а также в Астрономии и Трансфигурации.       Когда-то давно — до Волдеморта, до охоты за крестражами — Гермиона всерьёз думала подать заявку на обучение или стажировку в Ильверморни, Уагаду или Кастелобрушо. Их знания и богатая история манили её. Но теперь эта мечта казалась такой далёкой, что она едва могла представить, как окажется там.       — Д-д-дай мне п-попробовать, — выдохнула Гермиона сквозь стиснутые зубы.       Гермиона шептала все согревающие чары, какие знала, пока одно из них наконец не сработало. Короткий, горячий выдох сорвался с её губ и наполнил пространство между ней и Малфоем, всё ещё крепко прижатыми друг к другу. Это была лишь малая часть того тепла, которое она смогла бы вызвать с палочкой, но в тот момент это ощущалось так божественно, что из её груди вырвался тихий стон.       Малфой сжал её крепче.       — Ещё, — прошептал он, дрожа рядом с ней. — Пожалуйста, Грейнджер.       Гермиона повторяла заклинание снова и снова, пока собственные слова и руки Малфоя не убаюкали её, унося обратно в сон.

***

      — Грейнджер, Грейнджер, т-тут еда.       Гермиона проснулась в объятиях Малфоя, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Это был лучший сон с тех пор, как её забросило в Закулисье.       Её накрыла волна смущения. И всё же она не могла отстраниться от сладкого тепла, разливавшегося там, где их тела соприкасались.       Его слова наконец пробились сквозь туман в её голове, и она села, кутаясь в мантии, когда над ними вспыхнули знакомые зелёные буквы.       — Е-ещё еда?

МЫ ДУМАЕМ, ВАМ ЭТО ПОНРАВИТСЯ. ЕШЬТЕ.

      Запах жареной курицы, карамелизированного сахара, дымящихся овощей и заваренного чая ворвался в ноздри Гермионы, полностью подчиняя её разум. Надпись исчезла, и они, стоя на голых коленях, поползли к источнику запаха, словно звери.       На мгновение Гермиона задумалась, нет ли в этом подвоха. В прошлый раз, когда комната что-то им дала, это была ярость, которая убила бы их обоих, если бы она не сумела вовремя закрыть сознание.       Она слышала, как Малфой проверяет каждое блюдо, пока подползала к нему.       — Я н-не чувствую запаха яда, — сказал Малфой. Гермиона услышала, как он, кажется, что-то пробует, и этот звук заставил её рот наполниться слюной — по нескольким причинам. — И снаружи н-ничего нет. Думаю, это ещё один способ, которым комната п-пытается нам помочь.       — Помочь? — Гермиона хотела бы, чтобы он видел выражение её лица. — Это место не хочет нам помочь, Малфой. Оно хочет, чтобы мы убили друг друга. Закулисье нас ненавидит!       Но он уже потерялся в своём ненасытном голоде, и когда звук его зубов, рвущих мясо, и запах горячего чая и свежего хлеба захватили её чувства, Гермиона перестала сопротивляться.       Вот что делает голод — превращает зрячих в слепых, а разумных — бездумных. Рёв пустоты в её желудке заглушил рёв собственного сознания.       Это была самая вкусная еда в её жизни. Морковь с приятным хрустом поддавалась зубам. Она яростно разламывала хлеб, с наслаждением слизывала жир с пальцев. Гермиона даже забыла о холоде, когда пустота в её желудке наконец заполнилась.       И только поднеся чашку к губам, она уловила подспудный запах.       Он был там всё это время, но она игнорировала его — потому что рядом был запах Малфоя.       Это вариация Амортенции. Малфой предупреждал её раньше — о первой ловушке, которую комната для них устроила.       — Малфой, — выдохнула Гермиона, когда чашка выскользнула и разбилась о пол. Горячая жидкость обожгла её обнажённые ноги. — Малфой... еда пропитана Амортенцией!