Когда мы были зверями/When We Were Beasts

      Шторм рвал и хлестал её волосы и кожу, но Гермиона отказывалась двигаться.       Тео предупреждал её, что это придёт, но всё равно потребовалось всё её самообладание, чтобы сопротивляться всепоглощающему желанию войти в реку и больше никогда не выйти.       Прошло полторы недели, и она уже пережила большую часть боли, но гнев отказывался покидать её.       Гермиона злилась, что сколько бы она ни тёрла кожу, она всё равно чувствовала его запах.       Гермиона была в ярости, что даже во сне она всё ещё чувствует когти Беллатрисы в своей коже. Что её шрам стал хуже и на нём появились новые слова.       Гермиона злилась, что все — кроме Тео — смотрят на неё так, будто она сделана из стекла.       Она не была уверена, что действительно хочет покончить с собой. Она просто хотела снова почувствовать борьбу за жизнь. Гермиона не ощущала его с того момента, как вызвала того Патронуса.       Когда она вошла в воду по пояс, две руки резко вытащили её обратно.       — Отпусти меня! — Гермиона вырывалась.       Он швырнул её в грязь, и Гермиона повернулась, поднимаясь на ноги и направляя на него палочку. Но прежде чем она успела что-то сделать, он перехватил её руку, разоружил и сунул палочку себе в карман.       — Как ты смеешь...       — Нет! — взорвался Малфой. — Как ты смеешь? О чём ты вообще думала?       — Я думала, что просто хочу снова хоть что-то почувствовать!       — И ты решила для этого пойти купаться в реке в полночь во время шторма? — даже в темноте она видела холодную ярость на его лице. — Ты думала, что смерть заставит тебя снова почувствовать себя живой?       — Я не знаю, о чём думала, — призналась она, тяжело дыша. Всё ниже пояса онемело от холода. — Я просто…       — Ты думала, что я не пойду за тобой?       Она знала, что он пойдёт. Она знала, что он спасёт её — снова и снова — и доверяла, что он появится прежде, чем всё зайдёт слишком далеко.       Теперь, стоя под дождём, покрытая грязью и под его отчаянным осуждающим взглядом, она чувствовала себя безумной.       — Грейнджер, ты думала, что я не приду и не остановлю тебя?       — Ты бы пришёл за кем угодно, Малфой. Я не особенная.       Дождь продолжал барабанить вокруг них, отражая бурю в душе Гермионы.       — Ты не так умна, как я думал, если правда так считаешь. — Его грудь тяжело вздымалась. — Ты думаешь, я переживаю за них так же, как за тебя?       Его мокрые от дождя пальцы обхватили её лицо.       — Они моя семья, да, и я бы убил за них. Я бы спас их. Но ты единственная, за кого я готов умереть.       То, как он посмотрел на неё, когда сказал это, едва не заставило её упасть на колени.       — Если бы ты завтра попросила меня сбежать, я бы сбежал. Если бы захотела, чтобы я нёс тебя через остаток этой чёртовой игры, я бы это сделал! Я бы отдал собственную жизнь, чтобы ты смогла уйти отсюда, если бы знал, что так ты будешь в безопасности. Потому что я...       Он запнулся, будто слова застряли в горле. Как вода из крана, который слишком долго не открывали, голосу понадобилось мгновение, чтобы наконец произнести это.       — Я… я люблю тебя.       Гермионе показалось, что даже дождь на мгновение остановился.       Я люблю тебя.       — Ты любишь меня? — Этот вопрос был словно сердце, протянутое на ладонях. Она ждала, не вытащит ли он нож и не пронзит ли его. — Ты правда любишь меня?       Ни паузы. Ни сомнения.       — Никогда в жизни я не был так уверен ни в чём другом, Гермиона.       Он произнёс её имя с такой осторожностью и яростной преданностью, что она сократила расстояние между ними и поцеловала его изо всех сил.       Её слёзы смешались с дождём, и она была благодарна за это. Она не хотела никаких отвлечений, когда он зарычал у её губ и обхватил её ягодицы.       — Чего ты хочешь? — прошептал он у её губ. — Скажи, что ты позволишь мне дать тебе.       — Всё, — выдохнула она, на ощупь пытаясь расстегнуть его рубашку под дождём и в темноте. — Я хочу тебя. Я хочу всё.       Он не стал медлить.       Вот так она снова должна была почувствовать себя живой. Не потеряв себя в реке — а потеряв себя в нём.       Его рубашка с влажным шлепком упала в траву и грязь, и в следующую секунду он подхватил её на руки. Но не для того, чтобы прижать к дереву — он осторожно уложил её на землю леса. Его тело тут же накрыло её сверху.       Гермионе было всё равно, что они покрываются грязью. Она хотела, чтобы сама земля смешалась с этим моментом — стала единственным свидетелем того, что он собирался сделать с ней.       Его язык скользнул по её шее, щеке, затем он прикусил мочку её уха. Гермиона задохнулась и тихо застонала, неловко пытаясь расстегнуть его ремень.       Он быстро справился с её джинсами и бельём, отбрасывая их в темноту, даже не глядя. Следом туда же полетели её рубашка и лифчик.       И вскоре он тоже был обнажён — его тело стало единственным теплом, которое ей было нужно в этой буре.       — Малфой… — прошептала Гермиона, но он прервал её новым поцелуем.       Его рука скользнула по её икре, по бедру, затем раздвинула её ноги.       — Больше никакого Малфоя, — тихо сказал он. Его рот нашёл её грудь, и её спина выгнулась над землёй, когда волна удовольствия прошла через тело. — Больше никакой Грейнджер.       Он провёл языком по другому соску, лаская его.       — Только Гермиона и Драко.       Он поднял лицо к её.       — Скажи это, Гермиона.       Он провёл членом у её входа, резко втянув воздух, почувствовав влажное желание, которое ждало его.       — Назови меня по имени. И скажи, что ты моя.       Ощущение его прикосновения, вид его члена в его руке, когда он двигался рядом с ней…       — Скажи.       Это звучало как приказ. Как мольба. Как молитва падшего святого, обращённая к богу, чтобы тот наконец услышал.       — Ты мой, Драко, — сказала Гермиона, обхватывая его лицо ладонями. Словно беря его сердце и пряча его в своей груди. — А я твоя. Я люблю тебя. Всем, чем я есть и чем когда-либо могла бы быть — я тоже люблю тебя.       Она почувствовала его полностью, когда его бёдра прижались к её, когда он вошёл в неё, наполняя её так, что она снова почувствовала себя цельной.       Вот чего ей не хватало. Вот чего не было в той тёмной комнате, когда их окатили Амортенцией. Там была только чистая похоть — и хотя это было приятно, это было не то.       Это была любовь. Это было так, словно они оба положили свои души на землю и умоляли другого беречь их изо всех сил. Это было всё, что Гермиона думала, что никогда не получит с ним.       Он глотал её стоны, двигаясь внутри неё с мучительно медленной терпеливостью, захватывая её язык губами, пока ей не казалось, что она сойдёт с ума. Она обвила его ногами, притягивая ближе.       Он повторял её слова, ускоряя движения.       — Ты моя любимая, Гермиона. А я твой.       Он провёл руку между ними, пока его пальцы не нашли её клитор.       Она уже была на грани — на грани полного безумия, когда удовольствие разгоралось внутри неё, словно пожар.       — Я… я хочу кончить вместе с тобой, — прошептала Гермиона. — Я уже почти…       — Я кончу вместе с тобой, Гермиона.       Он двигался быстрее. Его толчки стали сильнее, вжимая их обоих в грязь и траву.       — Просто дай мне почувствовать, как эта мокрая киска сжимается вокруг моего члена, пока он внутри тебя.       Она не знала, были ли это его слова, его тело, его пальцы или его губы — которые теперь касались чувствительной точки под её ухом — но она взорвалась в его объятиях.       Он накрыл её рот своим, заглушая её крики удовольствия, и затем его бёдра резко дёрнулись, содрогаясь, когда он кончил вместе с ней.

***

      Они вернулись в палатку, спотыкаясь и смеясь, с одеждой, надетой задом наперёд, но, похоже, никто не проснулся и не услышал их ночную любовь у реки.       Гермиона трансфигурировала ведро в полноценную ванну, и когда они с Малфоем наполнили её водой, она наложила быстрое заклинание, чтобы согреть её. Она прошептала Муффлиато, зажгла две свечи и сняла с себя мокрую, холодную одежду.       Драко проследил за её движениями и сделал то же самое; его член уже снова был твёрдым, когда они вместе опустились в воду.       Он жестом попросил её повернуться, и когда она послушалась, притянул её ближе, пока её спина не прижалась к его груди. Он взял кусок мыла, намылил её руки, и грязь начала осыпаться в воду.       — Прости, — тихо сказала Гермиона. — Я не знаю, что со мной происходит. Я просто чувствую такую злость.       — Я могу принять твою злость, mi amour. Отдай её мне.       — Такое чувство, будто не я держусь за неё, а она держится за меня. Я не знаю, как заставить её отпустить.       Некоторое время они молчали, каждый погружённый в свои мысли. Единственным звуком в палатке было то, как Драко мыл её волосы. Тепло воды и убаюкивающий ритм его движений клонили её в сон.       — Есть кое-что, что я хотел бы сделать для тебя, — тихо сказал Драко ей на ухо.       Она наклонилась к нему, прикусив губу, когда он поцеловал её голое плечо.       Когда Гермиона повернулась посмотреть на него, она увидела в его руке свою палочку.       — Ты доверяешь мне? — мягко спросил он.       — Всегда, — прошептала Гермиона. И она говорила правду.       Он осторожно взял её руку — ту, на которой не было шрама. Пробормотал несколько слов на латыни и прижал её палочку к коже.       Медленно, аккуратно он начертил руну.       Ту же руну, что была на его руке. Руну стойкости.       Кожа горела, когда линия вырезалась на ней, но она принимала эту боль. Это будет напоминанием, что всегда — ради него и ради себя — она будет идти вперёд. Если злость не хочет отпускать её, она превратит эту злость во что-то полезное. Заставит её склониться перед собой и использовать как топливо, чтобы продолжать.       Когда он закончил, Гермиона могла только смотреть с изумлением.       — Моя самая любимая, — сказал Драко, целуя руну. Их руну. — Та, ради кого я продолжаю идти вперёд.