Гедонист

— Вы снова будете смотреть? То видео? — пропищал несчастно, замерев в дверном проеме. Вцепился в косяк двумя руками так крепко, словно навстречу бьет шквалистый ветер и ему жизненно важно устоять. Глаза навыкате, губы дрожат — ну точно олененок в свете фар. — Да, — нехотя признался Родион, раздраженно поведя плечами. Говорить об этом прямо, признаваться в своей слабости, в своей одержимости, очень неприятно. Особенно перед нижним, которого, пусть с огромной натяжкой, стал считать своим. — И что? — добавил, дернув подбородок вверх с вызовом, готовясь отражать атаку. — Ничего, — быстро согласился Гриша, наконец-то падая на колени, чтобы приползти в ноги. — Просто ну… это странно, — признался, поглядывая исподлобья, и сразу глаза в пол. Послушный.       Родион ничего не ответил, вместо этого, почесав лысый затылок, в очередной раз приложился к бонгу. На дне, в свете зажигалки, курились остатки соли — не много, только для настроения. Это его ритуал вот уже несколько недель: вечер, алкоголь, немного наркотиков и видеопроектор. Гриша опционально, в качестве более удобного мастурбатора. Изо дня в день, как заколдованный, он торчит на этом, и дело даже не в веществах. Зависимость психологическая — вот что страшнее. От себя не убежишь, не закодируешься, не смоешь в унитаз в очередном порыве «больше никогда». Приходится поддаваться.       В гостиной темно, и в интерьере, сплошь состоящем из темно-синего и черного, мало что можно разглядеть, разве что белые акценты. Например, спину обнаженного нижнего мальчика, который, соблазнительно выпятив задницу, на четвереньках ползет по угольному паркету. Его высветленные до прозрачности длинные волосы едва не светятся в неоне, синей лентой протянутом по потолку. Мышцы с каждым шагом перекатываются под его молочной кожей, и он, замечая, что на него смотрят, изгибается весь, змейкой вьется, чтобы усладить взор. Красивый, черт. С грацией котика с четверенек перетекает на колени, оказываясь в ногах своего Господина, руки убраны за спину. Замер фарфоровой статуэткой, ресницы игриво опущены, в позе смиренная покорность.       Родион поднял стакан с журнального столика по правую руку, отпил немного. На дне плескались кубики льда, уже наполовину истаявшие. В напитке больше воды, чем виски, но и ему много не надо, под воздействием веществ уже мягко ударило в голову, по телу прокатилась расслабленность. Такое желанное, родное чувство. Словно переобулся из жестких офисных туфель в мягкие домашние тапочки. Едва удержался, чтобы не застонать в голос. Протяни руку, схвати мальчика за волосы, чтобы с коротким писком прижался к внутренней стороне бедра, пока прикрытого темным шелком пижамных штанов, — и совсем хорошо. Гриша дышит отрывисто, но руки не тянет, не положено.       Опустив стакан, Родион, не глядя, нашаривает кнопку плей. Что ж, поехали.       На экране обнаженный мужчина. Тонкий, жилистый, развинув ноги, обнимает ствол сосны, подняв руки над головой. Трясется весь, но держится из последних сил так, будто от этого зависит его жизнь. Лоб прижат к коре, он жмурится, в темных волосах до плеч мелькают радужные пряди. Сзади второй — более широкий, грузный, наполовину седой и с залысинами, улыбается хищно, подкрадываясь, в руках блестит бутылка. Он смазывает ее кремом, распределяя по стеклу белое, как в насмешку. Все равно не поможет, будет чертовски больно, и уже от одной этой мысли у Родиона встает.       Сцена не с начала. Родион сто раз уж проклял себя за то, что не сразу догадался принести камеру. Но с легостью дорисовал в воображении недостающие сцены. Он делал это уже десятки раз, снова и снова вспоминая вожделенные кадры, стараясь не позволить им покрыться пылью несовершенства человеческой памяти, чтобы за давностью не затерлись мельчайшие детали. Как нижний, подчиняясь приказу, раздевался, падал на колени, прямо на подстилку из сосновых иголок, запрокидывал голову, чтобы нагло смотреть в глаза. Как спонтанно была найдена бутылка в качестве орудия. «Насухую или без стопов?» и как нижний выбрал второе, а затем его поставили в сложную позу, которую он вынужден держать под страхом получить сразу до дна. Все это промелькивает перед глазами как жесткая прелюдия.       Родион выдыхает глубоко и шумно, распахивает глаза до боли, до рези, чтобы не пропустить остальное, что чудом оказалось запечатленным на камеру. Снятым и сохраненном втайне, а оттого и бесценным. На этом видео все по-особенному, потому что они уверены, что никто не наблюдает, что эта сессия только для двоих. Оттого и слаще, засунув руку в штаны, мастурбировать на их уединение, как больной на голову извращенец-вуайерист.       На самом деле это больно. Горько смотреть на то, что страстно желаешь, но никак не можешь получить, не в этой жизни. Как острая еда, жжется, но от того только приятнее, невозможно оторваться. Поэтому Родион и смотрит, раз за разом разбиваясь, размазывая себя в кашу об это видео. Потому что ему ничего не остается кроме как смотреть, истекая слюной на чужое удовольствие, впитывая эмоции, которые предназначались не ему. Какой же он жалкий сейчас, как школьник, у которого никогда не будет ни двадцатисантиметрового болта, ни бабы с большими сиськами с главной страницы порнохаба. Он точно знает это, потому и дрочит, стыдливо закрывшись в комнате.       «Первое: веди себя тихо. Мне по горло твоих пререканий и визгов, пора запретить тебе лишние звуки», — первый жесткий приказ, от этого властного голоса волосы встают дыбом на загривке. Родион, повинуясь ему, тоже едва дышит, боится пропустить хоть слово и в то же время потому что это ужасно сладко — сдерживаться, не позволять себе даже стоны, которые естественным образом рвутся наружу. Внутри все горит, а член под собственными пальцами каменный, хотя не прошло и двух минут. Он долго так не продержится.       «Я хочу, чтобы ты ревел, как девчонка, и молился, чтобы это закончилось», — произносит Верхний, приставляя к анусу бутылку. «Я тоже, блять», — в горячке думает про себя Родион, ускоряя движения кулака. Гриша у его бедра недовольно возится, сопит, обдавая ногу горячим влажным дыханием, но тоже ни единым звуком не показывает свое нетерпение. Он знает помешанность своего Господина на этой записи, отвлекать его сейчас — все равно что намеренно лезть под горячую руку, хотя ему, несомненно, тоже хочется. Взять в рот, сосать, помочь дойти до оргазма. Это все будет, но позже.       Верхний на экране удерживает нижнего за плечо, второй рукой неумолимо насаживая на бутылку. Очень удачный ракурс, вполоборота, и можно в подробностях разглядеть эмоции на обоих лицах. У нижнего — ужас и страдание, беззвучный крик и слезы. У Верхнего — хищный триумф, жестокость, удовлетворение. Он прижимается тесно, желая, наверное, слиться со своим сабом воедино, и пьет его эмоции, питается ими, как энергетический вампир. Как же он кайфует от своей власти, от его беспомощности, от беззвучной мольбы. Родион дрожит, впитывая его эмоции, стискивая себя сильно, до боли, и член под пальцами горячий, как кочерга.       Бутылка входит почти до дна, Верхний дергается, рычит, как бешенный зверь, наконец вынимает бутылку и отбрасывает прочь. Дальше любимая часть Родиона, и он, чувствуя, что вот-вот уже близко, сдергивает штаны, хватая Гришу за волосы, чтобы направить на свой член. Почти сразу до упора, и мальчик давится, пуская слюни. Очень мокро. Также, как и Верхнему на записи горячо и мокро толкаться во влажную от крови и смазки разработанную дырку.       Они кончают синхронно. Мужчина на записи коротко и молча, едва содрогнувшись, и только потянувшаяся за вынутым членом сперма стала доказательством его оргазма. Родион в реальности — долго, криками, в несколько приемов, стараясь засадить Грише максимально глубоко. Тот послушно глотает, сжимая паническое горло, скулит и плачет, но Родиону нет дела до его слез, все внимание на экран. Услужливый податливый рот только как мастурбатор, и Гришу вполне устраивает эта роль, он в восторге от возможности послужить дыркой для своего Господина. Руки все еще за спиной, его задача лишь раскрывать рот шире, чтобы не доставлять неудобств.       «А вот теперь можешь кричать», — говорит Верхний, приставляя к анусу пальцы. Ладонь сложена лодочкой, нижнего ждет фистинг. Родион всхлипывает, заходясь в последних судорогах оргазма, но голову Гриши от себя не убирает, все продолжает елозить полуопавшим членом в узкой глотке. Ему нужно еще, хоть на толику воспроизвести, каково это, когда уже через край, а тебе добавляют еще, не считаясь ни с какими стопами. Когда жестоко и больно, но оттого сладко. Наблюдая за тем, как нижнего на экране насаживают на кулак и тот визжит, не в праве прекратить насилие, Родион сам себя доводит до сверхчувствительности, до спазмов, даже слез. Слишком хорошо.       «Не сдерживайся, маленький, все закончится, как только ты кончишь», — шепчет Верхний, прижимаясь еще плотнее, нижнему на ухо, но камера, слава всем богам, отлично ловит звук. Продолжает трахать нижнего кулаком, второй рукой ничуть не бережно схватившись за мошонку. Сжимает, добавляя еще боли. Родион повторяет его жест, и после этого его мысли окончательно перестают напоминать что-то связное, он дрожит, заходясь криком, разрываясь между желанием прекратить и таки довести себя до конца, до края. Толкнуть в чертову пропасть. Больше всего на свете он хочет, чтобы кто-то в этот момент не оставил ему выбора, принудил получить это острое, как бритва, удовольствие. Бритвой по нервам.       Он таки кончает во второй раз, вместе с нижним, под его крик. Сам вопит, пожалуй, еще громче, с визгом, с плачем чувствуя, как из него выходит горячее и теплое, еще и еще. Гриша в ужасе, теряет самоконтроль, расцепив замок за спиной, теперь обеими руками упирается в бедра. Тоже ломается между тем чтобы оттолкнуть или остаться, проглотить все до капли. Родион не дозирует воздействие, он вообще не в состоянии сейчас хоть что-то контролировать, но держит мальчика возле себя, изливаясь в горячую глотку. Сам заходится в рыданиях и слышит, как у Гриши сдают нервы, он унижен, раздавлен, он совсем не этого ждал, но отдаётся новой игре с покорностью, сопротивляясь разве что рефлекторно, тем не менее принимает все, что дает ему его Господин.       Нижний на экране падает, его рвет на игольчатую подстилку. В реальности мальчик в его ногах едва борется с тошнотой. Проектор гаснет, оставляя их практически в полной темноте. Только луна за огромным панорамным окном льет в комнату мягкий белый свет.       Видео кончилось, пора возвращаться в реальность. Родион, отбросив от себя Гришу, дышит медленно и глубоко, пытаясь успокоиться и восстановить ритм сорвавшегося в галоп сердца. Слушает, как мальчик его в ногах воет от обиды, используя его пижамные штаны как салфетку. Трется щекой, то поднимая заплаканные глаза, пытаясь поймать его взгляд, чтобы найти в нем хоть какие-то ответы, а то снова прижимается лбом к бедру, чтобы стереть слезы. Их целое море. Это зрелище лучше всего приводит в чувства, заставляет Родиона вспомнить, кто он есть, вынырнуть из наваждения дьявольского видео. — На, запей, — говорит Родион чуть хрипло, протягивая Грише стакан, в котором на дне еще плещется виски. Он пьет послушно, но давится, зато горечь отлично перебивает другой вкус. — Что такого… в этом видео? Почему так? — пищит он, прижимая запястье к носу. Дышит глубоко и шумно, борясь с тошнотой. — Принеси еще выпить. Я покажу, — без колебаний соглашается Родион.       Совершенно неуместно кажется, что он должен Грише после такого. Что уже тем, что был рядом, видел его таким и не осудил, принял, как есть, он заслужил получить свои ответы. «Я ему доверяю?» — думает Родион, запрокидывая голову и утирая рукавом пижамы собственные слезы. Шелк скользко проходится по щекам, кажется, ничего толком не впитывая. Он усмехнулся этому внезапно всплывшему в голове вопросу, об этом нужно было думать гораздо раньше, когда делал мальчишку частью своего больного ритуала. А когда в своей мастурбации шагнул еще чуть дальше, какая уж разница. Пусть знает.       Гриша возвращается с ледяной бутылкой виски и двумя стаканами. Один, наполнив, подает своему Господину, а второй оставляет себе, стыдливо мешая алкоголь с колой. Родион никогда не поймет радости пить тридцатилетний виски со сладкой газировкой — в этом, на его взгляд, гораздо больше извращения, чем глотать чужую мочу. Родион думает, что лучше бы кто-нибудь нассал ему в рот, чем опускаться до этого коктейля для тинейджеров. Хотя, вспоминая свою молодость, когда ему самому было восемнадцать… Да, было и виски с колой. — Это. Жемчужина. Моей колекции, — цедит Родион сквозь зубы, все еще не до конца веря, что кому-то впервые откроет свою тайну.       На экране чернота и предложение повторить видео сначала. Соблазнительно, но не в этот раз. Он закрывает вкладку плеера, чтобы показать папку, из которой запускал это видео. Он назвал ее стыдливо «Ник», чтобы казалось, что он дрочит на нижнего. И в чем-то это правда, он действительно дрочит на нижнего, точнее — на его состояние. Он хочет быть на его месте. Он бережно собирает в папку все видео с этой парой, большую часть из которых снимал сам, по просьбе Александра. Они публичные тематики, часто выступают на конвентах и, конечно, позволяют себя снимать. Родиону — в первых рядах, потому что он по совместительству еще и близкий друг. — Сколько тут… всего? — ахает Гриша, пока Родион медленно пролистывает папку из начала в конец, чтобы показать весь масштаб его помешательства. Всю раковую опухоль его мозга. — Много-много часов контента. За пятнадцать лет, — с толикой гордости отвечает Родион. — Саня не был публичным тематиком до… этого, — сообщает, морщась от отвращения. Тут же глотает виски, чтобы скрыть свою гримасу отчаяния. Так кажется, что его корежит только от горького вкуса алкоголя. — И вы на каждое? Вот так? — пищит в ужасе, сам давясь своим сладким коктейлем. Правильно, он видел реакцию только на одно короткое видео, а тут выясняется, что у Родиона на жестком диске еще десятки таких же. Он не может этого понять. — Не на каждое, конечно же, — хмыкает Родион. — Это последнее — особенное. Реальная сессия, не паблик. Они не знали, что их снимают. Саня, когда понял, сказал удалить, а я… оставил себе. Оно есть только у меня, мое сокровище, — говорит с жаром, запоздало понимая, что звучит как Голлум из «Властелина колец»: «Моя прелесть»… — Это неправильно, — хрипит Гриша, поднимая затравленный взгляд. В его глазах плещется ужас. — Это пиздец как неправильно, — соглашается Родион. Не с чем спорить. Это его грех, его уродство.       Он запускает первое попавшееся видео. Сразу узнает локацию: тот же лес, река. Саша, более молодой, выглядит гораздо свежее и с меньшим количеством седины, по колено в воде, ведет перед собой Ника, связанного черной веревкой. Тут у него ярко-алые волосы, в пальцах Александра смотрятся потрясно, как свежая рана. Ник уже дрожит, хотя ничего еще не началось, толпа с берега улюлюкает. Как давно это было… — Это я дал ему эти веревки, специальные, для игр с водой, — признается Родион, выпивая еще алкоголя и опускает руку с пустым стаканом. Гриша безропотно подливает ему еще виски, молчит. — И вязал тоже я. Саня… не любит возню с шибари, он вообще хотел использовать кабельные стяжки. — Еще глоток. — Я настоял, что с веревкой будет лучше, в воде набухнет, Ник точно не выскользнет. Хороший получился экшен, — вздохнул ностальгически, когда Александр, наконец зайдя на середину реки, погружает нижнего под воду. Одной рукой удобно придерживает сзади за сооруженную специально для этого грудную обвязку, второй — за волосы, не позволяя поднять лицо. Нижний рвется изо всех сил, но криков не слышно, все поглощает вода. — Что в нем особенного? — спросил Гриша, насилу отвернувшись от экрана. Ему страшно смотреть на такую жестокость. Родион лишь тихо фыркнул в ответ. — Он хотя бы знает, что вы сталкерите его вот уже пятнадцать лет?! — вскрикнул, не в силах сдержать свой ужас.       Для него, типичного зумера, сталкеринг — грех, хуже которого ничего не придумать. И он видит сейчас в Родионе не извращенца, годами дрочащего на своего лучшего друга, а чудовище, которое может запросто в своей одержимости переключиться на него. Из тех больных, кто караулит у подъезда с банкой серной кислоты, чтобы выплеснуть в лицо с криком: «Да не доставайся же ты никому!» Родион посмеивается, представив себе эту картину, что в глазах Гриши выглядит еще более ужасающе. — Если бы пятнадцать… — вздохнул Родион вместо ответа. — Он ничего не знает. Я для него — просто друг, — заканчивает обреченно. — Так было, так есть и так будет всегда, — тянет в издевательской манере, чтобы происходящее воспринималось не настолько серьезно. Как обычно, прикрывает свою израненную душу юмором. — Я не понимаю! — все не унимается Гриша. — Вы делитесь нижними, в тусовке это в порядке вещей! Почему вы не попросите поэкшенить с этим, как его, Ником? — убеждает горячо, но тем не менее у него не получается скрыть обиду. Он хочет быть лучшим для своего Господина, его наверняка задевает тот факт, что сессии с ним так же скрупулезно не собирают в папочку, чтобы дрочить на них вечерами. — С Ником я экшенил. С ним… приятно, — признается Родион, чувствуя, как заплетается язык под градусом. Еще пара стаканов, и наступит следующая стадия опьянения — коматозно-овощная. Вырубится прямо в кресле, а поутру даже не вспомнит, чем закончился сегодняшний вечер. С какой-то стороны это казалось даже соблазнительным вариантом. — Когда эта везучая сучка валяется на полу, а я вбиваю в него подошву сапог, я чувствую, как моими руками вершится вселенская справедливость.       Родион посмеивается, допивая стакан залпом. Он чувствует себя таким жалким, говоря об этом. Признается в мелкой мести, в самоутверждении за счет того, кто вообще-то доверял ему. Ник, пусть и относится к нему с прохладой, зла никогда не держал и даже не догадывался, какой огромный зуб Родион точит на него вот уже десятки лет. Кто виноват в том, что Саня именно на нем помешался? Всю жизнь только им одним болел, никого не замечая, а Родиону позволял быть рядом только как другу. Тот влачился за ним молчаливой тенью, был тем, кто всегда поможет, подскажет, подставит плечо. Был удобным, накрепко заперев свои чувства — они никогда ему были не нужны, ни тогда, ни тем более сейчас.       Все началось в его восемнадцать. Первый скандал с родителями, первый шаг во взрослую жизнь. Первое сентября, общага и смурной мужик на несколько лет старше, который заехал на соседнее койко-место. Было в его взгляде что-то такое обжигающее, вынимающее душу, что оторваться от него, проигнорировать, как второго соседа, было решительно невозможно. Представился как Саша, пожал руку крепко, ни капли не выделываясь, просто как умел со своими стальными мышцами. У Родиона внутри все перевернулось за те секунды, пока он держал его ладонь.       Это было как разряд молнии, как удар молотком по затылку. Так, будто ему сердце вырвали и на блюдечке с голубой каемочкой вручили этому не по годам взрослому Саше. Это было внезапно и сразу больно, потому что недопустимо, запретно. Во-первых, Родион не гей. Точнее — до сей поры был уверен, что ему могут нравиться только девушки, но этот Саша прострелил ему грудь навылет и с этого момента не оставил выбора, кроме как влачиться за ним все последующие годы. Он уже тогда понимал, что обречен.       Чем больше Родион узнавал про него, тем больше убеждался, что им не по пути. Как вообще можно подружиться, на какой кривой козе подъехать к провинциалу, ветерану Чечни, который еще и в органы пришел не за деньгами и властью, а из чувства долга, чтобы восстанавливать справедливость? Саша был идейным, Родион — уже тогда циничным и лицемерным. Саша уверенно шел к своей цели, Родион — плыл по течению той реки, куда его закинули родители. Саша сдавал все экзамены сам, параллельно впахивая на нескольких работах, потому что его, здорового лба, уже давно не содержали предки. Родион в то же время маялся бездельем и отрывался на вечеринках, прожигая деньги родителей. Все экзамены, включая вступительные, ему купил отец.       Родион чувствовал себя позорным школьником, четырнадцатилетней девочкой, которой нравится мальчик из старших классов, и которая вздыхает о нем украдкой, рисуя сердечки в тетрадке на полях. Дрожал от неуверенности, не знал даже, как заговорить, с чего вообще начать их общение. У них не было ни единой точки пересечения. Родион, хоть и не учился толком в школе, аксиому о параллельных прямых знал наизусть. Линии их жизней виделись ему такими же параллельными прямыми. В душе выл и даже не надеялся на взаимность, а потому молчал, как рыба, позволяя себе только любоваться издалека. Если бы его взгляды могли жечь, Саша давно бы уже превратился в уголь.       Но кто-то услышал его молитвы, и к середине первого курса, к сессии, лед тронулся. Игорь, их тогдашний сосед, учился, как не в себя, целыми днями пропадая в библиотеке, а заебанный количеством подработок Саша решил впервые расслабиться, принеся в общагу алкоголь. — Выпьешь со мной? — спросил смурно, заметив, как Родион по привычке косится на него, и решив, что это из-за выставленной на стол бутылки водки. — Отчего ж не выпить, — не веря собственной смелости, отозвался Родион и присоединился к нему, хотя тогда на дух не переносил крепкие напитки. У него не было выбора, помешательство на Саше было настолько сильным, что по его приглашению можно было бы и дерьмо ложкой жрать, причмокивая.       Родиона никогда не привлекал алкоголь; наркотики, по его мнению, — гораздо более приятный опыт. И с Сашей он пил только для вида, играя простофилю, которого уносит от пары рюмок. Это позволяло ему вести себя развязно, но все понимать. Вместо тумана опьянения в голове, их диалоги, как губка, впитывать. Саша не становился особенно болтливым под действием алкоголя, но аккуратно задавая вопросы, умело выстраивая сети, можно было узнать о многом. Именно тогда Родион впервые услышал имя Коли, депрессивного малолетки, которого Саша тащил на своем горбу. Радостно тащил, с мечтательной улыбкой и вечной приставкой «мой». «Мой Коля».       Саша быстро признался, что гей. Что был таким еще до армии. Родион, поняв, что у него снова нет шансов по сравнению с тем самым Колей, стал прикрывать свою бисексуальность неприличным количеством рассказов про девчонок. Не врал, в общем-то, просто не договаривал. Сашу это устраивало, он был не из предвзятых, принимал любые сексуальные ориентации и даже девиации. Ворчал немного, больше в шутку, но принимал, спокойно слушал даже о том, что ему было совсем не близко.       Постепенно их отношения теплели. Постепенно Родион стал узнавать все больше страшных подробностей про Колю. Сын алкоголички, суицидник, детдомовец и наркоман. Люмпенское комбо. Родион не понимал, что Саша в нем нашел, зачем спасал раз за разом, но даже словом обмолвиться об этом было опасно. Коля для Саши всегда стоял на особенном месте, как божественный идол в его маленькой вселенной. Родион, конечно, пытался отвлечь его, предложить себя в качестве альтернативы, но к тому моменту уже слишком качественно выстроил свой образ казановы, Саша не верил его намекам, воспринимал как шутки. От Родиона он принимал только дружескую помощь.       «Он колется, я не знаю, что с ним делать, я не справляюсь» — Родион добывал для него налоксон. «Я привез его в Москву, все стало еще хуже, он выносит вещи» — предлагал поставить сейф. «Он не выходит на связь вот уже несколько месяцев, я так боюсь, что он умер» — Родион поддерживал его, как мог, втайне надеясь, что поганец сдох от передоза. И потом как обухом по голове: «Я нашел его», — что означало новый круг ада. Это был нескончаемый кошмар. Мелкий своей зависимостью вытрепал Саше все нервы, умудрился подставить на круглую сумму даже Родиона, и наотрез отказывался лечиться. Но ему все сходило с рук, Саша все равно его любил. Иногда Родиону казалось, что он сам пошел в наркоту во все тяжкие только для того, чтобы Саша и на него обратил внимание. Может, хобби у любимого такое, спасать сирых и убогих, и если Родион прикинется самым больным, то отожмет себе хоть каплю нежных чувств. Естественно, так не получилось.       Была одна надежда — что Коля долго не протянет. Он плотно сидел на героине, выглядел как обтянутый кожей скелет и отчаянно просился на тот свет. Родион выбрал ждать, но все планы подпортил отец, решивший, что необходимо срочно наставить сыночку на путь истинный. Родиона спешно женили, выстроив все как династический брак в средневековом стиле. Он — сын прокурора, она — дочка крупного бизнесмена, это был взаимовыгодный союз. Анжелика была на удивление приятной, хорошей девушкой, они были из одного круга, понимали друг друга с полуслова. Саша ненадолго отошел на второй план, внимание Родиона захватила новая любовь, уже не такая безумная, более спокойная, со всех сторон правильная. Он даже успел поверить, что остепенится, станет образцовым семьянином.       Одно не ладилось — у них никак не получался наследник. Спустя год незащищенного секса (кстати, чрезвычайно яркого, крышесносного секса с элементами БДСМ) врачи констатировали бесплодие неясной этиологии. Отец рвал и метал. Анжелика подошла к проблеме по-деловому, как к личному проекту. Ей очень нужен был ребенок от него, желательно мальчик, и она доила его, как быка-осеменителя. Для начала запретила наркотики и отправила заниматься спортом, потому что это увеличивает подвижность сперматозоидов. Прикрыла даже малейшую возможность трахаться с кем-то еще и даже дрочить, чтобы он не проливал где-то на стороне свою драгоценную сперму. Поставила на телефон следилки и верещала сиреной на малейшие отклонения от привычного маршрута. Они занимались сексом строго в соответствии с календарем овуляции, желание Родиона в этом вопросе не учитывалось ничуть.       За те годы он выслушал о себе много «ласковых»: не мужик, импотент, пустоцвет, я трачу на тебя свои лучшие годы… Отец ей поддакивал, неспособность Родиона заделать ребенка для него стала еще одним подтверждением того, что из него ничего путного не выйдет. Неудавшийся, бракованный представитель рода, тупиковая ветвь эволюции. С Анжеликой все чаще случались скандалы, хотя Родион искренне страдал, хотел все исправить, носил ей цветы, дарил украшения, обещал заработать на тысячу ЭКО, если потребуется. К жене у него были теплые чувства, он хотел сохранить отношения, но ничего не мог поделать с насмешкой природы.       «Я его посадил», — сообщил Саша, когда Родиону было вовсе не до этого, его собственная жизнь разваливалась на части. Но он послушно бежал к нему, они пили вместе, потом он его утешал, естественно, как друг. Он не идиот лезть к человеку в таком горе, на тот момент Родион сосредоточился только на том, чтобы не дать Саше окончательно спиться, дотащить до психотерапевта, потом в БДСМ-клуб, надеясь, что хотя бы это поможет. Помогло, он правда стал спокойнее, перебесившись на лоне экстремального садизма без стопов, стал менять нижних, как перчатки, в попытке найти того самого, с кем сложатся длительные отношения. Ни одним окном возможностей Родион тогда не воспользовался, его крепко держала за яйца Анжелика, он не мог быть под ошейником, не мог служить никому, кроме ее матки.       Когда Анжела забеременела, он прыгал до потолка, думая, что теперь-то у них все будет хорошо, сбудется сказка по полноценную семью. Но Анжелика, выносив ребенка, по несчастью, девочку, поняла, что ничего большего от Родиона не добьется, подала на развод. Прокатилась по чувствам Родиона гигантским асфальтоукладчиком, напоследок обобрав его до нитки. Получать алименты ей понравилось гораздо больше, чем терпеть рядом с собой алкоголика и наркомана, беспрестанно хныкающего о всепрощающей любви. Перед отцом все вышло так, будто это Родион не справился с ролью патриарха, из-за своей бесхребетности развалил семью. Статус разведенного стал еще одним его клеймом.       Родион выполз из-под руин своего брака, как раз когда Саша нашел себе постоянного саба, они были вроде как счастливы. Родион снова не полез между. Спокойный, в кои-то веки удовлетворенный Александр, не сжираемый черной тоской, был для него всяко дороже, чем собственная любовная драма. Ждал и продолжал втайне надеяться, что вклинится, когда Александр расстанется с тем парнем. Он видел, что там не все гладко, Александр экшенил с ним как-то без огонька, будто отрабатывая заранее определенную программу. Тогда Родион думал, что Саша принципиальный, не станет изменять даже тому, с кем Тема стала нудной и пресной, обязательной, как чистка зубов по утрам. Что нужно просто подождать, когда эти отношения окончательно оттлеют.       А потом как гром среди ясного неба: «Он вышел». Родион прекрасно помнил этот день, поперхнулся кофе на обеде, написал в ответ: «И что?» — надеясь на лучшее. «Мы договорились начать все сначала», — не внял его молитвам Александр. «Да ты гонишь…» — ответил Родион, не до конца веря, что все повторится как по нотам. «Подожди, ты бросил Мику?» — добавил, пытаясь прикинуть, в какой момент проморгал окно возможностей, почему не успел первым. «Он сам меня бросил, когда увидел, как мы с Колей трахнулись прямо на пороге. Я люблю его», — ответил Александр, ничего не стесняясь. Оказалось, что его можно было увести из отношений, но только тому, кого он любит. Тому, кто не Родион.       Родион пытался его отговорить. Его, естественно, не слушали. Александр снова заболел своим Колей, теперь уже Ником.       «Он вышел» — и это стало началом конца. Потому что Коля не только отсидел положенный срок, но честно стал лечиться и отвечал Хозяину щенячьей преданностью. Он оставался чистым, у них была идиллия. В глазах Александра наконец появились те самые влюбленность и азарт, которых так не хватало. «Он вышел», а Родион почувствовал, как падает на самое дно и там запирается в тюрьму собственных невысказанных чувств. Теперь они тем более были лишними, Саша никогда бы не ушел от своего Коленьки, а услышав признание в любви, скорее бы смутился и не смог продолжить общаться как раньше, хотя бы как друг. Родион выбрал довольствоваться малым.       Так попадают во френд-зону, черную, глубокую, беспросветную. Так становятся никем, понимая, что никогда и не был по-настоящему интересен. Что ему всегда предпочтут другого, того, кто даже не лучше, не красивее, не преданнее. Просто потому что к ногам одного весь мир, а второй… всегда второй. Он просто не нужен. Так Родион выучил урок, что его не выбирают те, к кому он испытывает искренние теплые чувства. Жена ушла, когда поняла, что сможет стрясти с него достаточно денег. Саша взял от него всю необходимую поддержку и бросил подыхать от одиночества. А Гриша… будет следующим.       Это все Родион рассказывал долго, планомерно напиваясь и под конец уже едва шевелил языком. Гриша в ответ только кивал, подливая виски, и тяжко вздыхая на особенно эмоциональных моментах. Был идеальной психологической поддержкой, эмпатичной, но не навязчивой. Сам уж плыл под алкоголем, но продолжал самоотверженно служить своему Господину. — Если вам интересно мое мнение, он старый и страшный. Я бы ни за что с ним не экшенил по доброй воле, — фыркает Гриша, поигрывая остатками виски в бутылке. — Мы с ним почти ровесники, — хмыкает Родион, откидываясь в кресле. Перед глазами пляшут вертолеты. — А выглядите вы лет на десять младше! Потому что следите за собой, вы всегда в тонусе. А этот… вцепился в своего Колю и не видит смысла даже брови выщипать, брр… Знаете, как эти женатики, скуфеют с годами, — распалился Гриша, нападая на обидчика своего Господина с яростью котика-воителя. — Не подлизывайся, сладкий. Не люблю, — протянул Родион невнятно, чувствуя, как сознание уплывает. — Пойдемте в постель, Господин, пожалуйста, — взмолился Гриша, пытаясь отодрать Родиона от кресла. Тот нехотя поддался, его шатало. — Переставляйте ноги, хоть иногда, я вас не донесу, — проворчал он вполголоса.       Родион его уже не слышал, он был в глубокой отключке. Сработал самый мощный наркоз из заполированных алкоголем наркотиков. Он вряд ли вспомнит сегодняшний вечер, да и Гриша, если честно, тоже. Но он однозначно их сблизил. Родион больше не смотрел то видео, его словно вытошнило наконец-то полной историей своих неудачных отношений, прошла детоксикация и хотя бы на какое-то время перестало лихорадить. Но эта болезнь все еще была в нем, все еще отравляла мысли, заставляя двигаться по пути саморазрушения. Все глубже и глубже, на самое дно.