Умереть за тебя

Палата интенсивной терапии, наполненная гулом медицинских аппаратов, стала для Шэн Шаою вторым домом. В холодном воздухе витал запах озона и дезинфицирующих средств, от которого щипало в носу. Шаою уже несколько часов не вставал со стула у кровати мужа. Его покрасневшие глаза были прикованы к неровным зеленым линиям на кардиомониторе, как будто только воля альфы заставляла эти линии двигаться вверх и вниз. Прошло три часа с тех пор, как врачи успешно победили смерть и практически вытащили Хуа Юна с того света. Он выглядел пугающе хрупким. Мужчина, который обычно восседал во главе совета директоров и управлял многомиллиардной компанией X Holdings, излучая властность и уверенность, теперь лежал под белой простыней. Его лицо частично скрывала маска аппарата искусственной вентиляции, которая нагнетала воздух в измученные легкие после длительного ручного массажа. Хуа Юна было не узнать. Он был подключен к множеству аппаратов, которые отслеживали его состояние. В горло была вставлена толстая трубка. Кжа приобрела восковой желтый оттенок. Он выглядел маленьким — совсем не похожим на себя, стройного, с изящными чертами лица, которые казались безупречными. Этот человек, могущественный энигма, был похож на сломленного ребенка. Шаою перегнулся через бортики кровати и зашептал на ухо Хуа Юну. Его голос дрожал от усталости и опустошения, которые он испытывал последние несколько часов. — С мальчиком все в порядке, А-Юн. Он в отделении интенсивной терапии. Он борется. Маленький, но здоровый. И наша девочка, Жуи… — Шаою с большим трудом проглотил ком в горле. — Она прекрасна, Хуа Юн. Я видел ее. У нее мои черты лица, как ты и хотел. Но волосы она унаследовала от тебя. Хотя Шаою был совершенно опустошен, он не мог полностью игнорировать своих детей. Хуа Юн сражался не на жизнь, а на смерть, чтобы привести их в этот мир. Поэтому самое меньшее, что мог сделать Шаою, — проститься с дочерью и попросить Чан Юя — присмотреть за сыном. Сейчас ему хотелось только одного — быть рядом с Хуа Юном. И все. — Вернись ко мне, малыш. Ты мне нужен. Хуа Шэн тоже скучает по отцу. Как только он это сказал, тяжелая дверь в палату интенсивной терапии со скрипом открылась. В дверях стоял Чэнь Пинмин. Его профессиональное самообладание было на пределе. Галстук развязался, воротник помятого костюма был расстегнут, а в глазах читались усталость и жалость. Пятилетний Хуа Шэн держался за его руку. В огромном больничном коридоре мальчик казался совсем крошечным. Его лицо опухло от многочасовых рыданий. — Директор Шэн, — прошептал Чэнь Пинмин. В его голосе не было привычного спокойствия. — Я пытался уложить его спать, но он не спал. Он… не переставал плакать. Говорил, что у него болит в груди, и что он беспокоится за господина Хуа. Шаою медленно повернул голову. При виде сына его сердце снова сжалось. — Хуа Шэн… Мальчик вырвался из рук Чэнь Пинмина и подбежал к кровати, на которой лежал его отец. Но внезапно он остановился, с ужасом глядя на трубки и услышав механический шум. Он наконец увидел тело, которое выглядело так, словно не принадлежало живому человеку. — Папочка… — всхлипнул Хуа Шэн, потянувшись к руке Шаою. — С отцом все в порядке? Он выглядит так, будто спит. Но его грудь… это все из-за аппарата. Это не он. Шаою глубоко вдохнул, услышав мудрое замечание сына. Он посадил Хуа Шэна к себе на колени. Прижал дрожащее тело мальчика к груди. — Он борется, Хуа Шэн. Он очень устал, потому что привел в этот мир твоего младшего брата. Он просто… отдыхает. — Я почувствовал это, папа, — всхлипнул Хуа Шэн, уткнувшись лицом в грудь Шаою. — У меня болит сердце. Мне кажется, что папа ушел в очень темное и тихое место. — Нет. — Шаою взял маленькую руку сына и направил ее к поднимающейся груди Хуа Юна. — Почувствуй, сынок. Отец дышит. Это значит… это значит, что он вернется. Он скоро проснется. Тебе просто нужно… просто нужно… позвать его по имени. Маленькая ладошка Хуа Шэна лежала на груди отца. Он чувствовал, как под ней медленно — тук-тук-тук — бьется сердце, и наконец успокоился настолько, что перестал плакать. — Отец? — прошептал Хуа Шэн. Его голос был тихим и дрожащим. — Я видел младшего брата через стекло. Он очень, очень маленький. Я хочу взять его на руки, отец. Но я хочу взять его на руки, когда ты проснешься. Я хочу, чтобы мы взяли его на руки вместе, так что, пожалуйста… проснись скорее. Затем Хуа Шэн дрожащим голосом прошептал: — Я люблю тебя, отец. В комнате воцарилась тишина. Слышно было только шипение и щелчки аппарата ИВЛ. Шаою посмотрел на Чэнь Пинмина, который молча вытирал слезы в углу комнаты. — Врачи сказали, что следующие двадцать четыре часа решат все, — сказал Шаою. — Кровотечение остановилось, но давление все еще слишком низкое. Его организм… все еще решает, хочет ли он жить. Хуа Шэн вдруг прижался ухом к груди Хуа Юна. Он долго стоял так, прислушиваясь. — Папа, отец все еще здесь. Его сердце бьется очень медленно, — прошептал Хуа Шэн. — Но я отчетливо его слышу. Отец все еще здесь. Шаою наклонился и крепко обнял мужа и сына. — Ты слышишь нас, А-Юн? — тихо и отчаянно взмолился он. — Хуа Шэн здесь. И я тоже здесь. Ты пожертвовал собой, чтобы спасти меня от этой боли. Но если ты уйдешь, боль станет в тысячу раз сильнее. Не допусти, чтобы твоя жертва уничтожила нас. В душераздирающей тишине отделения интенсивной терапии они ждали, когда энигма вернется к семье, ради которой он едва не умер.

***

Во сне Хуа Юн услышал мольбу. Он сидел на мягкой траве, прислонившись спиной к широкому стволу большой ивы. Перед ним был кристально чистый пруд. Гладкая, как стекло, вода отражала небо, сияющее мягким голубым светом. На его коленях покоилась голова девочки. Она была невероятно красива и очень похожа на Шаою. Хуа Юн медленно гладил ее длинные черные волосы, скользя пальцами по шелковистым прядям. Его рука замерла всего на несколько секунд, когда он услышал голос Шаою, умолявший его вернуться. Он не встал. Не посмотрел в сторону света. Вместо этого Хуа Юн наклонился, чтобы поцеловать дочь в лоб. Он предпочел тишину луга хаосу больницы. — Папа? — прошептала Жуи. Ее голос был подобен журчанию воды. Она посмотрела на него большими, красивыми глазами Шаою. — Почему ты не отвечаешь? Отец так громко зовет тебя. И Шэн-гэ тоже. Хуа Юн улыбнулся, но эта улыбка была наполнена глубокой, щемящей печалью. — Я слышу его, моя милая Жуи. Я слышу их всех. — Тогда почему ты остаешься здесь? — спросила она, сев и склонив голову набок. — Гэгэ плачет. А малыш… мой близнец… моя вторая половинка… ему так одиноко в темноте. Отец не обращает на него внимания. Почему ты все еще здесь и гладишь мои волосы? Там так много людей, которые в тебе нуждаются. Хуа Юн протянул руку и дрожащими пальцами обхватил ее лицо. Он запомнил изгиб ее щек и блеск ее глаз. Совсем как у Шаою. — Потому что… — прошептал Хуа Юн. Его голос дрожал от горя, которое он сдерживал с того самого момента, как Шаою сказал, что дети могут не выжить. — Потому что, как только я ему отвечу, мне придется тебя оставить. И я знаю, что, когда я проснусь, у меня больше никогда не будет возможности побыть с дочерью. Здесь единственное место, где я могу быть твоим отцом. Он крепко обнял ее, уткнувшись лицом в плечо. — Еще чуть-чуть, Жуи. Пусть мир подождет всего несколько минут. Я хочу знать, каково это — обнимать тебя, пока ты не выросла. Я хочу хоть на мгновение представить, что мне удалось вернуть тебя домой. Жуи обняла его. Ее маленькие руки гладили отца по спине с такой нежностью, что у Хуа Юна сжалось сердце. Они просидели, казалось, несколько часов в этом удивительном месте. Папа и дочь, которые больше никогда не встретятся, подарили друг другу все свою любовь за один день у пруда. Через некоторое время Жуи отстранилась. Ее образ стал мерцать и становиться полупрозрачным. — Ты не подвел меня, папа, — сказала она. — Ты подарил мне эти минуты. Ты дал мне имя. Но теперь тебе нужно вернуться к людям, которые любят тебя больше, чем ты можешь себе представить. Если ты задержишься здесь, ты не сможешь вернуться к свету. Хуа Юн потянулся к ней в последний раз. Его пальцы прошли сквозь серебряную пыль. — Жуи… — Я буду у пруда, папа, — прошептала Жуи. — Я всегда буду здесь. Внезапно серебряный свет вспыхнул ослепительно белым. Глаза Хуа Юна еще не открылись. Но на больничной койке в отделении интенсивной терапии его пальцы внезапно дернулись. Сердце, которое до этого билось вяло и неуверенно, вдруг громко и уверенно ударило в ребра. Это был сигнал всему миру о том, что энигма возвращается домой.

***

Переход от кристально чистого пруда к суровой реальности отделения интенсивной терапии был подобен физическому удару. Хуа Юн снова ощутил холод, и на мгновение воздух вокруг стал тяжелым, как свинец. Его глаза заблестели. Для Шаою, который уже несколько часов не сводил глаз с лица мужа, это было похоже на чудо, происходящее прямо у него на глазах. — Хуа Юн? — голос Шаою прозвучал хрипло и сдавленно. Он вскочил так резко, что стул громко заскрипел по полу. — Хуа Юн, ты меня слышишь? Хуа Шэн, сидевший на краю кровати рядом с отцом, застыл. Он смотрел на него широко раскрытыми, полными слез глазами, затаив дыхание, словно один-единственный звук мог все испортить. Веки Хуа Юна словно налились свинцом, но он заставил себя их поднять. Его ослепил белый свет. Он застонал — низким болезненным звуком, приглушенным толстой пластиковой трубкой аппарата ИВЛ. — Он очнулся! Чэнь Пинмин, зови врача! — закричал Шаою, и его голос сорвался от облегчения. Взгляд Хуа Юна прояснился. Сосредоточившись на двух лицах перед над ним, он увидел Шаою, своего альфу, своего мужа, изможденного и потерянного, с лицом, мокрым от слез. Рядом с ним стоял Хуа Шэн, маленький и напуганный. Но Жуи, его милой красавицы-дочери, здесь не было. Эта мысль поразила Хуа Юна, как удар молнии. Когда врачи отключили его от аппарата искусственной вентиляции легких, и Хуа Юн наконец пришел в себя настолько, чтобы говорить, он не попросил ни воды, ни сына. Вместо этого он издал сдавленный, глухой стон, словно испытывал невыносимую боль. Шаою, который внимательно следил за мужем, тут же подскочил к нему, чтобы проверить, все ли в порядке. — Хуа Юн? Что случилось? Тебе больно? Тебе что-то нужно? Но Юн лишь уткнулся лицом в подушку. Его тело сотрясалось от неистового безмолвного горя. Он не смотрел на Шаою. Он не смотрел на Хуа Шэна. Впервые в жизни энигма испытал такое глубокое горе, что оно разрывало его сердце на части. Он плакал, пока не погрузился в глубокий сон без сновидений. В течение следующих нескольких дней комнату окутывала тяжелая пелена уныния. Хуа Юн был сам не свой. Он часами смотрел в стену, отказываясь от еды. Его взгляд был затуманен далекой, непостижимой печалью. Он оплакивал жизнь, которую никто не видел. Тринадцатилетнюю девочку с черными волосами, которая сидела с ним у несуществующего пруда. Наконец, на четвертую ночь Шаою не выдержал. Он опустился на колени у кровати, взял холодные руки Хуа Юна и прижался к ним губами. — Пожалуйста, — умолял Шаою, его голос дрожал. — Поговори со мной, А-Юн. Ты здесь, но тебя здесь нет. Я чуть не потерял тебя дважды. Пожалуйста, не дай мне потерять тебя из-за этого молчания. Скажи, что тебя мучает. Взгляд Хуа Юна очень медленно опустился на Шаою. — Я видел ее, — прошептал он голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Я сидел с ней под деревом. Я гладил ее волосы, Шаою. Она была так прекрасна. У нее были твои глаза, нос и губы. Жуи была как две капли воды похожа на тебя. Шаою застыл, у него перехватило дыхание. — Она просила меня вернуться к тебе, — признался Хуа Юн, и по его щекам потекли слезы. — Я продержался столько, сколько мог, потому что знал: как только я проснусь, ее не станет. Я подвел ее, Шаою. Хотя она говорила, что это не так. Я должен быть самым сильный, ведь я энигма. Но я не смог спасти даже свою единственную дочь. У меня такое чувство, будто я умер в операционной и оставил там лучшую часть себя. Шаою забрался на кровать и крепко обнял Хуа Юна. Он не говорил пустых слов. Он просто обнимал своего мужа. Его слезы падали на больничный халат Хуа Юна. — Прости, — всхлипнул Шаою. — Мне так жаль, что мы ее потеряли. Но ты не подвел. Ты боролся до последнего. Мы будем скорбеть по ней вместе, но, пожалуйста… не оставайся в этом сне. Ты нужен мне здесь. Выплеснув эмоции, которые так долго подавлял, Хуа Юн немного успокоился. Но это чувство было зыбким. Лишь когда два дня спустя в комнату ворвалась Чан Юй, его преданный секретарь, все иллюзии окончательно развеялись. Чан Юй выглядел растерянным. От обычной профессиональной невозмутимости не осталось и следа. Он даже не извинился за то, что прервал их. — Босс… Господин Шэн… Я больше не могу молчать. Один из вас должен прийти в отделение интенсивной терапии. Хуа Юн непонимающе посмотрел на него. — О чем ты говоришь, Чан Юй? — Ребенок, — отозвался секретарь, и его голос задрожал от отчаяния и жалости. — Он здесь уже неделю. Родители ни разу его не навестили. Медсестры… волнуются. У малыша самое дорогое оборудование в мире, но никто к нему не прикасается. Ему нужны родители. Хуа Юн почувствовал, как его сердце пронзила острая боль вины. Он так зациклился на дочери, которую потерял, что забыл о новорожденном сыне. Он повернулся к Шаою, ожидая, что тому станет стыдно. Но Шаою отвернулся. Сжал зубы. Взгляд стал холодным. — Шаою? — тихо спросил Хуа Юн, вдруг вспомнив, что Жуи сказала ему во сне. — Почему ты его не навестил? Выражение лица Шаою было непроницаемым, как каменная стена, когда он ответил: — Я нанял лучших медсестер, чтобы они за ним ухаживали. У него есть все необходимое. Не волнуйся. — Но он нуждается в своем отце, — сказал Хуа Юн, недоверчиво и растерянно глядя на своего альфу. — Почему ты избегаешь его? Это из-за Жуи? Потому что он выжил вместо нее? Шаою усмехнулся. Как Хуа Юн может говорить такое после всего, через что ему пришлось пройти? — Нет, — сказал он. Его голос звучал хрипло. — Это из-за тебя. — …меня? — Я однажды навестил его, — признался Шаою, и его голос дрогнул. — Сразу после того, как его перевели в интенсивную терапию. Я смотрел на это крошечное хрупкое существо и думал только о том, что ты едва не умер. Я думал о крови. Думал о том, как ты продолжал колоть себе эти опасные лекарства, лишь бы я не забеременел снова. Ты чуть не умер дважды за один час, чтобы этот мальчик появился на свет. Чем больше Шаою говорил, тем сильнее искажалось его лицо от мрачных сложных чувств. — Я смотрю на него и чувствую комок в горле. Я знаю, что он не виноват. Но я ненавижу себя за то, что из-за него я чуть не разрушил твою жизнь. Ненавижу себя за то, что ты так сильно страдал. Хуа Юн уставился на него, онемев от удивления. Он увидел боль в глазах Шаою. Абсолютную, ужасающую глубину любви, такой собственнической и яростной, что она граничила с ненавистью ко всему, что могло ей угрожать. Но Хуа Юн не разозлился из-за того, что Шаою отверг ребенка. Его охватила волна глубокой, всепоглощающей нежности. Он наконец понял, что Шаою любит его с той же пугающей силой, с какой он сам любил его много лет назад, когда родился Хуа Шэн. Эта любовь была порой слепой, порой эгоистичной, но абсолютно преданной. — Господин Шэн, — прошептал Хуа Юн, притягивая альфу к себе. — Он виноват. Наоборот, это из-за него я вернулся. Жуи велела мне вернуться к вам. Он обхватил лицо Шаою ладонями, заставляя альфу посмотреть на него. — Ты так сильно меня любишь? Настолько, что не хочешь видеть нашего сына за то, что он причинил мне боль? Шаою выдохнул, прислонившись лбом ко лбу мужа. — Прости. Я ужасный отец. — Нет, — Хуа Юн улыбнулся сквозь слезы. — Ты просто напуган. Я прекрасно понимаю это чувство, Шаою. Но теперь ты поможешь мне сесть в инвалидное кресло. Мы вместе отправимся в отделение интенсивной терапии. Шаою закрыл глаза и сделал долгий прерывистый вдох. — Ладно. Если ты этого хочешь. Путь до отделения интенсивной терапии новорожденных был долгим и тихим. Хуа Шэн остался с Чан Юем, потому что для родителей это был важный момент. Хуа Юн побледнел, его руки крепко сжимали подлокотники кресла, а Шаою медленно направлял его. Каждый раз, когда они проходили мимо медсестры или пациента, от Шаою исходил настороженный, защитный запах альфы. Он по-прежнему оберегал Хуа Юна от внешнего мира. Даже от той крошечной жизни, с которой им предстояло встретиться. Когда двери в отделение интенсивной терапии новорожденных открылись, их окутало тепло. Они остановились у третьего инкубатора. Внутри под мягким голубым светом лежал крошечный мальчик. Нежная копна темно-каштановых волос обрамляла невероятно маленькое личико. У Хуа Юна перехватило дыхание. — Он прекрасен, — прошептал энигма, забыв свои слова, что новорожденные похожи на пришельцев. — Господин Шэн, посмотрите. Шаою сначала отступил назад. Он скрестил руки на груди, словно прикрывая сердце. Но когда он посмотрел на младенца, тот комок в горле, о котором он говорил, начал ослабевать. Младенец не был ни чудовищем, ни оружием. Он был крошечным, хрупким отражением обоих родителей. У него был высокий, изящный лоб Хуа Юна и красивые губы Шаою. Он был идеальным, невероятным сочетанием энигмы и альфы. — Можно… можно мне его подержать? — спросил Хуа Юн медсестру, стоявшую у стеклянного инкубатора, в котором лежал его второй сын. Его голос дрожал от внезапного приступа неуверенности. Медсестра одобрительно кивнула, помогая разобраться с проводами и трубками. Она медленно подняла невесомое тельце и передала младенца на руки Хуа Юна. Когда тепло малыша коснулось его кожи, Юн почувствовал прилив чистых, неподдельных эмоций. Удовлетворение и облегчение от того, что он может держать ребенка на руках, трудно описать словами. Он чуть не умер, приводя мальчика в этот мир. И теперь больше не хотел его отпускать. К сожалению, с каждой секундой его все сильнее одолевало физическое истощение. Мышцы, ослабленные кровопотерей и операцией, начали отказывать. Его предплечья задрожали, а затем дернулись. Ребенок пошевелился, и Хуа Юн ослабил хватку. — Я… я не могу… — выдохнул он, чувствуя, как в груди нарастает паника. Ребенок начал отворачиваться от его груди. Не успела медсестра и глазом моргнуть, как рядом оказался Шаою. Он не колебался. Протянул руку и просунул свои большие, крепкие ладони под руки Хуа Юна, словно соорудив из них помост. Прижал пальцы к тыльной стороне рук Юна, зафиксировав их, и притянул мужа и ребенка к своей груди. — Я держу тебя, — прошептал Шаою. Его сила передалась дрожащему телу Хуа Юна. — Я держу вас обоих. Не отпущу. Под защитой уверенной силы Шаою Хуа Юн наконец расслабился. Он прижался к любимому, который заключил его в объятия. Все трое образовали единый живой круг. Младенец, почувствовав смешанный аромат своих родителей — призрачную орхидею энигмы и апельсиновый цвет альфы, — тихо вздохнул и уснул. — Он действительно похож на нас, — пробормотал Шаою, и его взгляд наконец смягчился, когда он посмотрел на ребенка, которого изо всех сил старался избегать. Равнодушие исчезло, уступив место пугающему, всепоглощающему инстинкту защиты. — Как нам его назвать? — спросил Хуа Юн. — Только не Жуи. Это… это ее имя. Она единственная. Шаою покачал головой. Его взгляд был прикован к тому, как движется крошечная грудка младенца. — Нет. Не Жуи. Жуи — наша дочь. Ему нужно имя, которое будет принадлежать только ему. Сильное имя для сильного малыша, который так упорно боролся за жизнь. Они долго сидели в палате для новорожденных. Альфа держал энигму, и оба они держали на руках чудо, ради которого Хуа Юн едва не погиб. В тот день они так и не определились с именем. Решили подождать. Подождать, пока Ху Юн не окрепнет. Подождать, пока малыша переведут из инкубатора. И подождать, пока они не придумают имя, которое будет символизировать их победу. Пока что «сын» было достаточно. — Спасибо, — прошептал Хуа Юн, закрывая глаза. — За то, что ты нас защищаешь. Шаою поцеловал мужа в макушку, а затем сына — в маленький лобик. — Я больше никому из вас не позволю страдать, — пообещал он.

***

В течение нескольких недель после возвращения домой Хуа Юн был тенью самого себя. Его тело, ослабленное экстренной операцией и агрессивными химическими веществами, которые содержались в инъекциях для модификации, казалось хрупким и чужим. Он часто сидел у окна в детской и смотрел на сад. Его пальцы скользили по животу, в котором когда-то была жизнь. В сердце все еще звучал нежный голос Жуи у кристально чистого пруда. Шаою был его тенью. Альфа стал молчаливым стражем. Он всегда был рядом: придерживал Хуа Юна за локоть, приносил ему чай или просто следил за его дыханием по ночам, чтобы убедиться, что все в порядке. Однажды днем солнечный свет залил детскую теплым сиянием. Хуа Юн сидел в кресле-качалке. Его ноги были укрыты мягким пледом. На полу, лежа на ковре, Хуа Шэн играл с новорожденным. Малыш набирал вес. Его тельце округлилось, но он по-прежнему громко и настойчиво плакал. — Ай! — вскрикнул Хуа Шэн, отдергивая руку. Малыш с неожиданной силой вцепился ртом в палец Хуашэна. Хуа Шэн надул губы и погрозил младшему брату пальцем. — Тебе повезло, что я люблю тебя, хоть ты и мальчик, а не девочка, — проворчал он. — Я хотел научить сестру рисовать. Но, думаю, мне придется научить тебя бороться, раз ты такой вредный. Невинное замечание ударило Хуа Юна, словно пощечина. К горлу подступила тяжесть вины. Перед глазами всплыли шелковистые волосы Жуи и ее нежная улыбка, и в груди проснулось прежнее чувство неуверенности, ощущение, что он подвел своего альфу и сына. — Прости меня, Хуа Шэн, — прошептал Юн, и его голос дрогнул от внезапной глубокой печали. Его глаза наполнились слезами. — Я знаю, как сильно ты ее хотел. Мне так жаль. Может быть… может быть, позже, когда я полностью восстановлюсь… я смогу снова попытаться. Мы могли бы усовершенствовать формулу инъекций. На этот раз я могу попробовать выносить девочку… — НЕТ!!! — одновременно закричали Хуа Шэн и Шаою, который только что вошел в комнату с бутылочкой детского питания. Шаою уронил бутылочку на ковер. Его лицо сначала стало пугающе бледным, а потом вспыхнуло от гнева. Хуа Шэн вскочил с пола. Его лицо исказилось от неподдельного ужаса, он обхватил Хуа Юна за колени и закричал: — Нет! Отец, ты не можешь снова это сделать! — Его голос был пропитан паникой. — Я не хочу младшую сестру! Я больше никого не хочу! Ты перестал дышать! Не нужно снова возвращаться в то тихое место! Шаою шагнул вперед. Воздух наполнился его феромонами, тяжелыми и насыщенными. Он схватил Хуа Юн за плечи. Его руки дрожали. — Как ты вообще можешь такое говорить? — голос Шаою звучал хрипло и надрывно. — Думаешь, я больше беспокоюсь о дочери, чем о твоей жизни? Думаешь, я хочу еще раз наблюдать, как врачи массируют твое сердце? Я не хочу, чтобы у Хуа Шэна была сестра! Я вообще не хочу еще одного ребенка! Я хочу тебя. Здорового и невредимого, чтобы ты состарился вместе со мной. Хуа Юн вздрогнул, пораженный масштабом их ужаса. — Я просто… хотел, чтобы семья была идеальной для тебя… — Все идеально! — воскликнул Шаою, а затем заставил себя перевести дыхание. Он посмотрел на Хуа Юна таким серьезным взглядом, что в комнате воцарилась тишина. — Я не говорил тебе, потому что не хотел мешать твоему выздоровлению. Пока ты был в реанимации, я сделал вазэктомию. И попросил Чан Юя договориться о том, что всякий раз, когда они будут делать что-то новое в лаборатории по модификации желез и исследованию энигм в X Holdings, они должны сначала получить мое согласие. Я не хочу, чтобы с нами происходило что-то подобное. Хуа Юн ахнул. — Господин Шэн … ты что… — Я сделал себе стерилизацию, — повторил Шаою. — Я больше никогда не смогу оплодотворить тебя. Я не хочу, чтобы мы снова переживали этот кошмар. Я закрываю эту дверь, Хуа Юн. Ради нас обоих. Потому что я лучше проведу десятки лет с тобой и нашими мальчиками, чем еще один день в той больнице в ожидании чуда, которое едва не стоило мне потери рассудка. Последовала тишина. Хуа Юн посмотрел на мужа, потом на сына, который плакал, уткнувшись ему в колени, и, наконец, на малыша, который таращился на них широко раскрытыми любопытными глазами. Тогда он понял, что его неудача была всего лишь плодом его воображения. Для своей семьи он был солнцем. И они были просто благодарны, что он не сгорел. — У нашего сына до сих пор нет имени, — прошептал Хуа Юн. На его лице появилась мягкая, искренняя улыбка, которая наконец пробилась сквозь пелену горя. Шаою заключил Хуа Юна и Хуа Шэна в крепкие объятия. — Скоро появится. Оно будет означать силу и благословение, — он посмотрел на ребенка, а потом снова на мужа. В его глазах светилась любовь. — А пока он просто наш. А ты просто мой. Это все, что нам нужно. Хуа Юн молча выслушал его. Он ничего не ответил. Но энимга внутри него наконец пришел к согласию с окружающим миром и успокоился.