Акт 8
25 апреля 2026 г., 14:22
Братислав чувствует себя ужасно. Голова привычно раскалывается — тупая, пульсирующая боль, которая не отпускает даже во сне, словно в черепе поселилось что-то живое и пытается выбраться наружу. Спина ноет: рак пожирает костные диски, позвонок за позвонком, как термиты грызут старую древесину, и каждое утро начинается с того, что он проверяет, может ли ещё встать.
Сегодня — может. Он подходит к зеркалу, смотрит на своё отражение. Настоящее, не скрытое чарами иллюзий. Осунувшееся лицо, бледное, с синевой под глазами — будто кто-то разбавил краски жизни водой. Глаза широко распахнуты — не от удивления, а от боли, которая стала такой привычной, что он почти не замечает её, пока она не переходит в крик, подобный вою раненого зверя. За эти годы он сбросил почти десять килограммов. Единственное, что помогает держать форму, — питательные растворы из капельниц. Он уже не помнит вкуса нормальной еды. Только пепел и горечь, словно язык постоянно прикасается к прогоревшим углям.
Он давно свыкся с тем, что в конце пути его ждёт только смерть. Пятнадцать лет — раньше этот срок казался людям с его диагнозом огромным, как океан. Теперь он просто песчинка в его часах на шее. Песчинка, которая уже почти упала. Братислав старается проводить как можно больше времени с Эстерой. Он знает: его уход станет самым болезненным ударом для неё, словно вырвут сердце, не дав анестезии. Они всегда были вместе. Всегда — спина к спине, как два дерева, сросшиеся корнями. Если совместная еда, то только на двоих. У них никого нет, кроме друг друга. Родителей Эстера никогда не простит. Братислав же простил. Не потому, что это зачтётся на том свете — он не верит в «зачтётся». Смерть для него не награда и не наказание. Смерть — лишь остановка часов, и новый виток жизни. Он простил, потому что не мог держать обиду на людей, которые не отвечают за себя и свои поступки, словно они всего лишь листья, гонимые ветром. Под синтетикой или «растительностью» — какая разница?
В восемнадцать лет он должен был веселиться, наслаждаться жизнью, юностью, музыкой. Вместо этого Братислав вступает в Церковь Незыблемого Времени и берёт опеку над сестрой. Он помнит тот день. Как она смотрела на него — растерянно, с непониманием, будто увидела чужого. На ней была хлопковая рубаха цвета светлого песка, длинная юбка, жилет с поясом из грубой пеньки. Концы пояса спускаются почти до колен. На шее — вышитые серебряной нитью песочные часы. Маленькие, аккуратные, почти незаметные. Эстера не хотела эту веру. Он тоже не хотел. Но ему нужна была крыша над головой. Безопасность для неё.
Он работает много. Сначала на площадке — статистом, подсобником, кем угодно. Потом ночами моет полы в храме, протирает фрески, натирает до блеска медные части Колосса Часов. Он валится с ног от усталости, как загнанная лошадь, но продолжает. Ради квартиры. Ради сестры. Эстере в церкви не нравится. Для неё все вокруг — фанатики, внушающие страх, как чучела на огороде — вроде и не живые, а смотреть страшно. Чужая добродетель воспринимается в штыки, заставляет просыпаться внутри принцип «бей или беги». За это Братислав получает выговоры и мягкие просьбы «успокоить сестру». Но что он может поделать с чужой жаждой свободы и справедливости? Ничего. Остаётся только ждать. Когда его шаткое положение стабилизируется. Когда они смогут уйти. Они уходят. Но вера остаётся. Слишком много лет впиталось в кровь, как чернила в промокашку.
Братислав тяжело вздыхает, берёт с тумбочки таблетки. Ещё одна упаковка — у медсестры на площадке. Франческо знает об этом. Он пытался отговорить Братислава от съёмок, когда застал один из приступов: тот в судорогах бьётся на полу от боли, пока ему не дают лекарство.
Братислав отказывается уходить. Он хочет провести последние месяцы жизни с Эстерой. На площадке она рядом. А после съёмок они возвращаются домой вместе. Так он может видеть её каждый день. Франческо понимает. Теперь он снимает все сцены с Братиславом в первую очередь — чтобы потом не искать похожего актёра, не переснимать, не терять время.
Братислав поднимает руку, чертит в воздухе руны, словно пишет на невидимом листе. Два защитных круга — чтобы заклинание не разлетелось. Серебристые линии вспыхивают и гаснут, оставляя после себя едва уловимый запах озона, похожий на дыхание грозы.
В зеркале снова отражается счастливое, загорелое лицо.
Он — тот, кого привыкли видеть. Тот, кто ещё не болен. Тот, кто не умирает. Маска, за которой прячется правда, как вода под тонким льдом.
Эстера не спрашивает, что это за таблетки. Наверное, думает, что витамины. Она доверяет брату — доверие её подобно слепой вере ребёнка в то, что родители никогда не исчезнут. Братислав не идёт на кухню, где Эстера уже ждёт его с завтраком. Сегодня её очередь готовить. Они привычно садятся на два противоположных края стола — словно два берега одной реки, которые никогда не встретятся. Братислав складывает руки в молитве, начинает шептать.
Это давно вошло в привычку. Хотя он знает: через несколько минут его вывернет наизнанку. Еда для него — только форма, пустая оболочка, как фантик без конфеты. Вкуса нет. Пепел и горечь остаются на языке, на стенках ротовой полости, никуда не исчезая — как навязчивая пластинка, которую заело и она повторяет одно и то же.
На пробежку он уже давно не ходит. Просто бесцельно бредёт по улице, пока кончики пальцев не начинает покалывать от холода, словно иголочки впиваются в кожу. Это единственное, что помогает собраться с мыслями перед съёмками.
— Ты вчера не пришёл на съёмки. Франческо злился. Пришлось играть без тебя, — Эстера говорит ровно, без упрёка, но Братислав слышит в её голосе напряжение, как натянутую струну, готовую лопнуть.
— У меня была исповедь. Хранитель говорит, что я слишком много работаю. — Он не оборачивается, смотрит в окно, за которым мир течёт своей чередой.
— Хранитель. Он бы тебе сказал, что дышать — уже слишком много. Ты когда в последний раз ел? Не эту кашу.
Эстера кивает на столик у кровати, где стоит поднос с овсянкой. Нетронутой. Она стоит там, как молчаливый укор.
— Я ем. Ты же видела, я вчера даже съел твою индейку.
— Ты съел кусочек размером с мой ноготь, Барто. Посмотри на меня.
Он медленно поворачивается. Лицо спокойное, без единой морщинки усталости. Иллюзия, которую он поддерживает несколько последних лет, когда стало совсем плохо. Иллюзия, как паутина — тонкая, но упрямая.
Эстера знает, как он выглядит на самом деле. Она видела однажды — случайно, когда вошла утром без стука. Увидела правду, как молнию без грома.
— Зачем тебе смотреть на то, чего нет?
— А зачем ты это делаешь? Для кого? Для меня? Я и так знаю.
— Не для тебя. Для себя, — говорит он тихо, почти шёпотом, будто боится, что слова разбудят что-то страшное.
— Врёшь.
Песочные часы на его шее тихо шуршат. Песчинки пересыпаются в нижнюю колбу, как время, которое сочится сквозь пальцы. Время уходит. Братислав же снова переворачивает часы, возобновляя цикл. И сколько раз он ещё сможет обновить цикл, прежде чем руки будут не в состоянии перевернуть их, никому не известно. Братислав как всегда забирает грязную посуду и начинает её мыть. Мягкая губка с воздушной пеной скользит сначала с лицевой стороны, потом с обратной — словно ласкает каждую тарелку, прежде чем отпустить. От количества моющего средства в воздух поднимается мыльный пузырь, который через пару секунд лопается, как несбывшаяся надежда. Закатанные рукава рубашки оголяют крепкие руки с татуировкой черепа и различных языческих символов. Эстера помнит, как вела Братислава к своему знакомому тату-мастеру демону. Тот смотрел на него если не с пренебрежением, то с интересом, особенно когда увидел татуировку песочных часов. Братислав сам нарисовал эскиз к этой татуировке. Рисовал он в принципе на редкость хорошо. Линии были плавными и чёткими, образ читался, как открытая книга. Тату-мастер посмотрел эскиз и лишь уточняет по цветам. Эстера же всё время рядом, держит его за руку и поддерживает, видя, как ему больно. Когда она била татуировку на плече, поверх собственных зелёных сигилов, Братислав так же рядом. Сидит, поддерживает, а потом покупает ей её любимый десерт и банановый молочный коктейль. Иногда Эстера думает о том, что не достойна такого хорошего брата, что он слишком хороший для неё — как солнце, которое светит даже тем, кто не смотрит в его сторону. Он вытащил её из ада, пусть и привёл туда, где ей не нравилось. Но это была вынужденная временная мера, мост над пропастью, который нужно было перейти. Даже сейчас он её поддерживает, несмотря на слухи, сплетни и её характер, похожий на дикую кошку — то ластится, то царапается. Эстера подходит к Братиславу и обнимает его со спины. Она чувствует от него запах лекарств, хмеля и ромашкового чая — странный коктейль, как сама его жизнь. Эстера не хочет его терять.
— Эсти?
— Обещай, что никуда не уйдёшь, — просит Эстера, сжимая его сильнее, словно он может исчезнуть в любую секунду.
— Обещаю, — нехотя срывается ложь с губ, падает в пространство, как камень в воду.
— Прости, — говорит Эстера, потирая предплечье. — Просто я беспокоюсь за тебя.
Братислав и Эстера несколько секунд смотрят друг на друга. Молчат. Тишина между ними густая, как мёд. Эстера отводит глаза первая и уходит в свою комнату переодеваться к съёмкам. Братислав же всё ещё стоит на кухне и смотрит на то место, где была Эстера. Внутри всё воет от того, что он соврал, как собака, потерявшая хозяина. Ему кажется, что его сейчас вывернет наизнанку от того, как это неправильно. Боль сжимает грудную клетку, впивается когтями в сердце. Братислав еле успевает опереться о стену. До этого она, как ленивая кошка, лежала на спине, подставляла пузико, чтобы её погладили. Усыпила бдительность, прежде чем вцепиться когтями в сердце и зубами впиться в руку. Перед глазами маячат белые вспышки боли — одна, две, десять, как взрывы далёких звёзд. Мир кружится в своём собственном вихре, словно затягивает в воронку. Пальцы дрожат, как осиновые листья на ветру. Тело бросает то в сильный жар, то в холод, пробивающий до самого магического ядра. Пальцы хватаются за стену, царапают её, а потом вцепляются в неё мёртвой хваткой, будто она — последняя нить, связывающая с жизнью. Только обезболивающие в кармане жилетки дают судорожно выдохнуть и осесть на пол. С каждым разом приступы становятся страшнее — и Братислав уже не уверен, что в следующий раз обезболивающие сработают.
***
Утро начинается с того, что у Франческо кончились капли для ушей. Не метафорически — буквально. Он перерывает сумку, карманы пальто, бардачок машины и даже заглядывает под сиденье, где обычно скапливаются фантики от мятных конфет и старые чеки, словно мусорное ведро времени. Пусто. Уши ноют тупой, непрекращающейся болью, которая отдаётся в виски и делает мир вокруг слишком громким и одновременно ватным, как будто кто-то намотал на голову толстое одеяло. Он закапал последние капли ещё вчера вечером, надеясь растянуть флакон ещё на день, но чуда не происходит. Внутри себя он понимает, что Чарли ещё спит и не сможет его обеспечить каплями, как обычно. Непонятно, как другие метисы справляются с этим, если капли продают по рецепту от общины. Может, существует какой-то чёрный рынок? Хотя даже если он и существует, то Франческо вряд ли его найдёт или спросит у какого-нибудь метиса, где он закупается. Ему ничего не ответят. Мало ли полицейский под прикрытием. Всё же в последние разы на такие места устраивают облавы. В прошлые разы это было правда за торговлю органами и мясом других существ. Особенно детей. От последнего Франческо передёргивает, как от прикосновения к оголённому проводу. Приходится ехать в городскую аптеку. В обычной аптеке пахнет сушёными травами и химическими реактивами — запах, похожий на смесь прошлого и будущего. За прилавком стоит молоденькая девушка-гном с проколотой перепонкой уха и скучающим взглядом, таким пустым, что в нём можно утонуть. Франческо, стараясь не морщиться от звона люминесцентных ламп, просит аналог. Гномиха долго изучает пустой пузырёк, потом залезает в базу данных, потом зовёт старшего провизора — пожилого эльфа с бейджиком «Стажёр». Удивительно даже, что этот эльф не находится в квартале. Что он такого мог сделать, что оказался здесь, да ещё и с надписью «стажёр»? Франческо бегло его осматривает, но ничего криминального не видит. Волосы длинные, белые, как первый снег, уши целые. — Это эльфийский рецептурный препарат, — говорит эльф, разглядывая Франческо поверх очков. Его взгляд задерживается на проколотых ушах Франческо, на его простой одежде, на отсутствии клановых татуировок. — Без рецепта от врача общины не отпускаем. Вы должны знать правила. — Я не состою в общине, — говорит Франческо, сжимая кулак в кармане куртки так, что ногти впиваются в ладонь. — Мне нужен аналог. Обычные капли от отита или обезболивающие. — Аналоги не действуют на вашу физиологию, — отрезает провизор, как отрубает гильотиной. — Только то, что прописано. Обратитесь в свою общину. Франческо хочет сказать, что его община — это съёмочная площадка, а его врач — Фаина с её цикорием, но вместо этого просто разворачивается и выходит, чувствуя, как головная боль сжимает череп стальным обручем. До съёмок остаётся два часа. Франческо не знает, как собирается продержаться эти несколько часов. Если в городе шум пусть и сильный, но рассеянный, как стая птиц, то на площадке он концентрированный и режущий нещадно по барабанным перепонкам, словно тысяча игл. В эльфийском квартале с такой проблемой было бы легче. Там в основном передвигаются с помощью велосипедов, чар или пешей ходьбой. Там тихо и спокойно, как в библиотеке. Помогает ушам успокоиться до больницы. Некоторые вообще используют глушащие заклинания, хотя они и вредят самим ушам. Франческо такие использовать не будет. Слишком большой риск оглохнуть — навсегда погрузиться в тишину, которая страшнее любого шума. Франческо глубоко вдыхает и медленно выдыхает, как перед прыжком в воду. В руках вибрирует телефон, сообщая о входящем сообщении. Франческо включает телефон и пробегает взглядом по сообщению от Фаины: «Заедь в участок к Вильгельму, чтобы подписать формальные бумаги по делу Карины Роговой. Это ускорит получение страховки за простой съёмок в день визита полиции». На сообщение Франческо ставит «класс», после чего плетётся в участок, как приговорённый на казнь. Так же он думает о том, что, возможно, там удастся найти врача с человеческим обезболивающим. Костыль, конечно, но ему нужно хоть что-то, чтобы дотянуть до полудня — как утопающему нужна соломинка. В участке пахнет, как и в прошлые разы: дешёвым кофе, потом и бумажной пылью. Запахи смешиваются в густой коктейль, который хочется выплюнуть. Только теперь в воздухе висит ещё что-то — напряжение, которое Франческо чувствует сразу, как только переступает порог, словно входит в зыбучие пески. Дежурный за стойкой, увидев его, странно дёргает головой и нажимает какую-то кнопку под столом. Франческо делает вид, что не замечает. Обычно под столом располагается кнопка тревоги. Неужто в полиции такие тоже есть? И кого они вызывают? ОМОН? Полицию из другого района? — Мне нужен лейтенант Смит, — говорит он, поправляя съехавшие на нос очки. — Он просил подъехать. — Конечно, пройдите в триста четырнадцатый кабинет, — дежурный улыбается слишком широко, как будто его лицо — это маска, которая вот-вот треснет. — Вас проводят. Из коридора уже выходит Адам. Вид у него растерянный и какой-то виноватый — как у провинившейся собаки, которая нагадила на ковёр. Как будто он совершил какую-то глобальную ошибку и его уже успели до этого отчитать. Он не смотрит Франческо в глаза, а вместо этого уставился на его уши, которые, несмотря на боль, Франческо держит ровно, но от такого пристального внимания они пару раз дёргаются, словно испуганные зверьки. Серёжки с крестами чуть качаются, а потом замирают. — Господин Легрант? Пройдёмте, — бормочет Адам и быстро шагает по коридору, постоянно оглядываясь, будто ждёт нападения сзади. Франческо идёт за ним, чувствуя, как шрам Вильгельма — метафорический, но от того не менее реальный — начинает зудеть где-то в районе собственного позвоночника, как память о будущей боли. Что-то не так. Слишком тихо. Слишком много взглядов в спину — они жгут, как угли. Как будто он кого-то убил и расчленил на их глазах. Но этого же не было. Он всё время был занят съёмками, спал и проводил дополнительные репетиции с Донованом. Неужто уже и это стало уголовно наказуемым преступлением? В кабинете 314 их ждут. Вильгельм стоит, облокотившись на подоконник, и смотрит в окно на серую парковку, такую же унылую, как его настроение. Фридрих сидит за столом, разложив перед собой папки и свой неизменный блокнот. Его лицо бесстрастно, как у врача перед оглашением диагноза — ни эмоций, ни надежды. На столе, прямо поверх бумаг, лежит прозрачный пакет для улик. Внутри, в луче настольной лампы, поблёскивает осколок стекла — тяжёлый, с оплавленными краями. На его краях виднеется запёкшаяся кровь, тёмная и зловещая, как застывшая лава. Франческо замирает на пороге. Головная боль отступает на задний план, вытесненная холодной, липкой волной адреналина, похожей на змею, которая обвивает позвоночник. Он узнаёт это стекло. Узнаёт фиолетовый отблеск на изломе — такой особенный, как отпечаток пальца. Такой был только в одном месте — в его старой, разбитой вдребезги машине, которую он продал на запчасти полгода назад после аварии. Одному старому перекупщику с отсутствующим глазом и хриплым прокуренным голосом. Документы с чеком до сих пор лежат в самой нижней тумбочке его стола рядом с первой версией сценария и договором на покупку квартиры — как свидетельства другой жизни. — Присаживайтесь, господин Легрант, — голос Вильгельма звучит глухо, без обычной усталой иронии, которой он обычно приправляет свои слова. Он наконец поворачивается от окна. Шрам на его лице воспалён, краснее обычного — как пожар на лице. — У нас к вам несколько вопросов. И, возможно, вам стоит вызвать адвоката. Франческо не садится. Он снимает очки, протирает их о рукав рубашки, снова надевает — машинальное движение, как молитва. Ухо нервно дёргается — единственное, что выдаёт его состояние, остальное тело — каменная маска. — Это моё стекло, — говорит он ровно, без эмоций, как диктует под диктовку. — С моей старой машины. Я попал на ней в аварию три года назад. А что? — А то, — Фридрих поднимает пакет к свету, и на стекле становятся видны тёмные, запёкшиеся капли, похожие на застывшие слёзы, — что на нём обнаружена кровь. Группа — вторая отрицательная. Редкая, господин Легрант. Как у вас. И как у убитой Карины Роговой. В кабинете повисает тишина — такая густая, что можно резать ножом. Адам в углу, кажется, перестаёт дышать, превращаясь в статую. Франческо смотрит на пакет с уликой и крайне медленно и спокойно садится на стул. Не потому что шокирован, а потому что устал стоять и предчувствует, что этот разговор будет очень долгим и выматывающим, как марафон по бездорожью. Вильгельм смотрит на него с жалостью, смешанной с брезгливостью — как на таракана, которого жалко давить, но придётся. Фридрих — с холодным научным интересом, как на новый вид бактерий. Адам — со страхом, как на привидение. Франческо ничего, кроме привычного раздражения и усталости от таких взглядов, не чувствует. Он привык, что на него так смотрят другие эльфы, но никак не люди и демон. С последними он вообще находит довольно неплохой язык — как с родственниками, которых не выбирают. — Я не убивал её, — говорит Франческо, и его голос звучит твердо, как камень. — Машина уже как два года не моя. Это может подтвердить подписанный договор. Он у меня лежит в последней тумбочке дома. Вильгельм переглядывается с Фридрихом. Их взгляды скрещиваются, как мечи. — Это мы и проверим, — говорит лейтенант, доставая из ящика стола бланк протокола задержания — сухой листок, который решит судьбу. — Господин Легрант, вы задержаны до выяснения обстоятельств. Адвоката мы вам предоставим. Франческо тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула, прикрыв глаза, а затем берёт лист со стола. Его пододвигает к нему Вильгельм, как бы извиняясь. На ней казёнными буквами напечатан сухой протокол задержания с водяными знаками — как клеймо на скотине. Уши гудят, как трансформаторная будка, отдаваясь в висках противной пульсацией. Франческо считает до десяти, пытаясь отключиться от боли, но она снова напоминает о себе хаотичными ударами по нервным окончаниям, особенно когда где-то хлопает дверь. Такой короткий хлёсткий звук. Как выстрел. Такой тихий, но угрожающий хлопок, который идёт по нарастающей и затихает. Франческо дрожит. Выглядит он наверняка неважно, как наркоман без дозы, но именно так и есть. Без капель он не может нормально функционировать, его бьёт дрожь, и не хватало ещё, чтобы из ушей кровь пошла. Это точно было бы не самое приятное начало дня. — У вас есть обезболивающие? — спрашивает Франческо, переводя покрасневшие глаза, похожие на два заката, с Вильгельма и Фридриха на Адама. Все трое переглядываются. Выглядит эльф действительно неважно. Бледный, волосы прилипают к лицу, которое всё покрыто испариной, руки дрожат, а уши хаотично дёргаются, сами они покраснели, и кожа на них при ближайшем рассмотрении шелушится, как старая краска. — У меня закончились капли, а в аптеке без рецепта не продают. Ещё немного, и я не смогу отвечать на ваши вопросы, а потом, возможно, лишусь слуха, — говорит Франческо таким голосом, будто сейчас стоит на смертном одре и готовится прыгнуть в пропасть. Адам судорожно бьёт хвостом по полу, как метроном, и смотрит на Вильгельма. — Виля, он не врёт! Осенью и зимой они без капель, как демон без сигилов! — Я знаю, Адам. Беги к Кейт! Адам кивает и быстро удаляется, размахивая своим хвостом, который мелькает в дверях, как прощальный взмах. Дверь не хлопает, а остаётся открытой, из-за чего в это сырое помещение заползает запах жара, пыли и бумаг — такой плотный, что можно потрогать. Франческо наблюдает за тем, как она слабо качается вперёд-назад, как маятник. Фридрих с Вильгельмом больше не задают вопросы — то ли ждут адвоката, то ли сочувствуют его состоянию. Хотя в последнее Франческо никогда не поверит. Полиция никогда не заботится о состоянии задержанных. Им лишь бы быстрее закрыть дело с отчётностью, как собакам — кость. А в худшем случае ещё и бить начнут, чтобы он признался даже в том, чего не делал. От этих мыслей метафорические синяки на рёбрах наполняются тупой болью, как старые раны перед дождём. Это немного отвлекает от ушей. И в этот небольшой промежуток времени втискивается Адам с таблетками ибупрофена и стаканом воды. Франческо дрожащими пальцами выталкивает сразу три таблетки и запивает их водой, а затем садится ровно и ждёт. Боль уходит медленно и неохотно, припадает то тут, то там к слуховым каналам и в конце концов остаётся на самом дне. Словно кошка, притворяющаяся спящей, чтобы выследить и поймать свою добычу. Резко в кабинет без стука входит эльф. Его волосы блондинистые, коротко стрижены, на ухе виднеется шрам — белая полоска, как след от молнии. Сам он одет в костюм-тройку, который подчёркивает ровную спину и холодный взгляд, колючий, как лёд. В руках у него кожаный чемодан с тиснением В.О.К. — буквы, выжженные на коже, как клеймо. От него вместо ладана и фиалок пахнет дорогими сигаретами и одеколоном — запах власти и денег. Он обводит взглядом собравшихся, задерживаясь на секунду на Фридрихе и его блокноте, затем на пакете с осколком стекла в руках немца, и, наконец, на бланке протокола перед Вильгельмом. — Прошу прощения за вторжение, господа, — произносит он низким, хорошо поставленным голосом, в котором слышится лёгкий, едва уловимый акцент северных эльфийских провинций, как отголосок далёкой родины. — Витольд Оскар Корнель, адвокат. Мой клиент, господин Легрант, как я вижу, уже здесь. — Лейтенант Смит, полагаю? — адвокат шагает к столу, ставит портфель и протягивает Вильгельму визитную карточку из плотной серой бумаги, шершавой, как наждак. — Мне сообщили, что у вас возникли вопросы к моему клиенту. Прежде чем вы продолжите, я хотел бы ознакомиться с материалами, на основании которых вы приняли решение о задержании, и переговорить с господином Легрантом наедине. Это его законное право. Вильгельм опускает ручку с протоколом и смотрит на Оскара. Его имя в пределах любого полицейского участка не сулит ничего хорошего для следствия. Он мастерски умеет вытаскивать самых безнадёжных из самой безвыходной ситуации, как фокусник — кролика из шляпы. А ещё он довольно дорогой. Его покупают в основном чиновники или миллионеры, когда их бизнес задевает запретную черту закона. Франческо при взгляде на него начинает задаваться вопросами: «Кто его нанял, а главное — зачем?» Сам Франческо не успел никому позвонить. Олег Адамович? Нет, тот скорее заменит проблемного режиссёра, чем начнёт разбираться. Чарли? У него таких денег отродясь не было. Эстера? Возможно, но непонятно, зачем? — Мы только начали. Ваш клиент ещё даже не давал показания, — раздражённо говорит Вильгельм, и его голос скрипит, как несмазанная дверь. — Тем лучше, — мягко улыбается Корнель, и его улыбка, как и улыбка Наставника, слишком правильная, чтобы быть искренней. Она похожа на лезвие — острая и опасная. — Значит, у меня есть возможность проследить, чтобы процедура с самого начала велась в рамках закона, не так ли, лейтенант? И я вижу на столе пакет с вещественным доказательством. Вы уже задокументировали его изъятие и привязку к месту преступления? Был ли понятой соответствующей расы при его обнаружении? Мой клиент, как вы знаете, эльф, а улика, судя по всему, связана с его имуществом. Процессуальные нормы в отношении расовых меньшинств, кажется, предписывают… Фридрих захлопывает блокнот и смотрит на адвоката с выражением вежливого интереса, за которым читается готовность к затяжной бюрократической войне — как у шахматиста, который видит мат через двадцать ходов. Адам в углу, кажется, ещё больше сжимается, понимая, что его мечты о тихом спокойном дне рушатся на глазах, как карточный домик. Вильгельм тяжело вздыхает и отодвигает бланк протокола в сторону, будто отодвигает неизбежное. — Хорошо. Пять минут. И комната для допросов свободна. Адам, проводи господина адвоката и господина Легранта в комнату 312. И проследи, чтобы им никто не мешал. — Господин Легрант, у нас мало времени, поэтому буду краток. Меня наняли сегодня утром. Анонимно, через доверенное лицо. Мои услуги оплачены на месяц вперёд по самому высокому тарифу, что бывает крайне редко. Это значит, что у вас есть либо очень богатый друг, либо очень заинтересованный враг. Хотя враги всё же покупают не адвокатов, а киллеров. Оскар ставит портфель себе на колени и достаёт оттуда ручку с блокнотом и телефон. В чёрном экране отражается перевёрнутое изображение Оскара, где он кажется ангелом, а не адвокатом дьявола — светлым, но с тёмными глазами. — Мне всё равно, кто платит, — продолжает Корнель, поправляя очки, которые блестят, как два холодных солнца. — Мне важно, чтобы вы были со мной честны. Я не спрашиваю, убили вы или нет. Мой опыт подсказывает, что на этом этапе прямой вопрос только вредит взаимопониманию, как топор — тонкой резьбе. Я спрашиваю: есть ли что-то, что связывает вас с убитой, помимо работы на площадке? Любой контакт, даже самый незначительный. Личная встреча, звонок, сообщение, переданная через кого-то просьба. Франческо поднимает на него усталые, воспалённые глаза. Боль в ушах, которая вернулась, мешает сосредоточиться, но он заставляет себя думать, пробиваясь сквозь туман. — Только работа. Она была гримёром. Не очень хорошим, если честно. Я пару раз делал ей замечания по поводу многослойного грима на Доноване. Он плохо держался под софитами, тек. Всё. Больше ничего. Корнель кивает, словно услышал то, что и ожидал — как учитель, получивший правильный ответ. — Хорошо. Теперь о машине. Стекло с вашей старой машины, попавшей в аварию. Вы уверены, что продали её, а не отдали на свалку? У вас есть документы о продаже? — Да. Договор купли-продажи с перекупщиком. Хранится дома в тумбочке стола. Там же чек на оплату наличными. — Имя перекупщика? — Его все звали Кривой Ханс. Настоящего имени не знаю. Он держал разборку на выезде из города, возле старого цементного завода. Один глаз, хриплый голос, шрам через всё лицо. Адвокат делает пометку в своём блокноте, похожем на блокнот Фридриха, только в кожаном переплете — более дорогом, более статусном. Затем он запускает руку в карман и вытаскивает оттуда бархатный мешочек, где лежит пузырёк с каплями. Не такими, как у него. Эти, сиреневые, более слабые, но всё же. Франческо растерянно открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег, после чего дрожащими руками закапывает капли в уши. Прохладная жидкость течёт по слуховому проходу и снимает боль полностью. Словно уносит с собой прилив, оставляя после себя чистоту. — Мятное масло, экстракт лунной мелиссы и немного серебряной пыли. Помогает на пару часов, — спокойно говорит Оскар, поправляя манжеты. — У них только косвенные доказательства. Полный ДНК-тест не проводился. Совпадает только группа крови, а это не доказательство. У половины общины такая группа крови. Франческо слушает его, и внутри становится легче, как после долгого дождя выглядывает солнце. Кто-то наконец берёт весь хаос и неразбериху на себя и расставляет по полочкам. Систематизирует, как картотеку — каждое дело на своё место. Головная боль также стремительно уходит, и на её место приходит что-то тёплое и успокаивающее, пахнущее дорогим одеколоном, как детство, которого не было. — Так же я смог получить копию договора купли-продажи, но на всякий случай ещё получил скан. Оскар достаёт из своего чемодана планшет, на котором показывает чёткий скан бумаги. Видно каждый завиток и водяную печать, которая переливается в свете радугой — всеми цветами, как крыло бабочки. Особенно выделяется, словно фонарь во тьме, печать нотариуса рядом с двумя подписями. Гарантия безопасности. — Так что вы максимум получите подписку о невыезде. — Я никуда и не собирался выезжать, — бурчит Франческо. — Конечно-конечно, съёмки. Понимаю. Ожидайте, — говорит Оскар и выходит из кабинета, бесшумно, как тень. Через пару минут дверь снова открывается. В проём заходит Вильгельм, за ним Фридрих, а замыкает процессию Адам, обмотавшийся вокруг талии хвостом, как поясом. Оскар заходит последним и закрывает дверь. В руках он всё ещё держит чемодан и с улыбкой наблюдает, как Вильгельм нехотя снимает с запястий Франческо наручники — металлические змеи, отпускающие жертву. Франческо трёт их несколько раз, чтобы восстановить кровообращение, разгоняя застоявшуюся кровь. — Господин Легрант, вы подтверждаете, что стекло, найденное на месте преступления, является частью вашего бывшего автомобиля? Франческо смотрит на Оскара. Тот едва заметно кивает — движение такое незаметное, что можно пропустить. Франческо перестаёт тереть свои запястья. Ему кажется, что все вопросы на сегодня исчерпаны, но, видимо, нет. — Да. Это стекло от моей старой машины. Я попал на ней в аварию три года назад. Машина была продана на запчасти перекупщику по прозвищу Кривой Ханс. Документы о продаже имеются. Я уже это говорил. Фридрих подаётся вперёд, как охотничья собака, взявшая след: — Вы можете описать этого перекупщика подробнее? — Мужчина, возраст — около пятидесяти на тот момент. Один глаз отсутствует, второй — светлый, почти белый. Лицо пересекает шрам от лба до подбородка — широкая полоса, как русло высохшей реки. Голос хриплый, прокуренный. Разборка находилась на выезде из города, возле старого цементного завода. Сейчас, насколько я знаю, её уже снесли — там построили складской комплекс. Вильгельм и Фридрих переглядываются. Адам что-то быстро строчит в своём телефоне — видимо, отправляет запрос в базу данных. — Почему вы не утилизировали машину официально, а продали сомнительному лицу? — спрашивает Фридрих, и в его голосе нет осуждения, только холодный профессиональный интерес, как у патологоанатома. — Потому что официальная утилизация — это бумаги, очереди, комиссии. А мне нужно было быстро избавиться от хлама и получить хоть какие-то деньги. Я сценарист и режиссёр, господин Фридрих, а не бухгалтер. У меня нет времени на бюрократию. Оскар мягко кашляет, привлекая внимание — тихий звук, как падение иголки. — Господа, мой клиент предоставил исчерпывающую информацию. У вас есть документы, подтверждающие факт продажи. Стекло могло быть использовано кем угодно в течение двух лет после продажи машины. Это не доказывает причастность господина Легранта к преступлению. Какие ещё у вас есть вопросы? Вильгельм молчит, постукивая ручкой по столу — дробь, как капли дождя по жести. Шрам на его лице слегка подёргивается — верный признак того, что он чувствует: дело пахнет не просто тупиком, а чем-то гораздо более сложным, как лабиринт, у которого нет выхода. — Господин Легрант, где вы были в ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое октября? Франческо задумывается. Двадцать третье октября. Он листает мысленный календарь, как страницы сценария — один эпизод за другим. — Дома. У меня была бессонница, я работал над правками сценария. Могу показать историю изменений в файле — там временные метки. Не думаю, что если бы я хотел кого-то убить, то тащил бы ноутбук с собой и что-то там писал. — Кто-то может это подтвердить? — Я живу один. Но моя ассистентка, Фаина, звонила мне около двух часов ночи — у неё тоже была бессонница, мы обсуждали смету на декорации. Детализация звонков у моего оператора это подтвердит. Фридрих делает пометку — ручка скрипит по бумаге, как лёд под ногами. Адам, не выдержав, подаёт голос: — А в ночь убийства Карины? Вы были на площадке? — Нет, — Франческо качает головой. — В ту ночь съёмок не было. Я был в кофейне «Мерси» со своим другом Чарли Бруксом. Потом поехал домой. Камеры на въезде в мой район должны это зафиксировать. Оскар поднимает руку, останавливая поток вопросов, как регулировщик — поток машин. — Господа, я полагаю, на сегодня достаточно. Мой клиент ответил на все ваши вопросы, предоставил алиби и готов сотрудничать со следствием. Оснований для дальнейшего задержания я не вижу. Если у вас появятся новые вопросы, мы готовы явиться в участок добровольно. А сейчас я настаиваю на освобождении господина Легранта под подписку о невыезде. Вильгельм тяжело вздыхает, трёт переносицу — жест усталости, как у человека, который знает, что проиграл. Он знает, что адвокат прав. Прямых доказательств нет. Только косвенные, да и те рассыпаются, как песок в часах Братислава — сквозь пальцы, в никуда. — Хорошо. Подписка о невыезде. Господин Легрант, вы не должны покидать город без уведомления следствия. И будьте готовы к тому, что мы ещё вернёмся к этому разговору. — Конечно, только делайте это хотя бы в мой выходной, когда у меня нет съёмок. Франческо выходит с Оскаром вместе на улицу и делает глубокий вдох. Впервые воздух кажется ему настолько чистым — хрустальным, как слеза. Он даже не может им надышаться после участка, где каждый вздох был отравлен. Пара листьев пикирует вниз, кружась в последнем танце. Один падает точно на голову Франческо, из-за чего тот неловко трясёт головой, пытаясь его скинуть. Оскар же подходит к своей машине, вставляет ключ в замочную скважину и открывает дверцу. Сейчас такие машины считаются пережитками прошлой эпохи. Дорогие. Коллекционные. Как динозавры среди электрокаров. — Если что-то случится — звоните. Я всегда на связи. До свидания, господин Легрант, — говорит Оскар, садясь в машину, и срывается с места под скрип тормозов — звук, похожий на крик чайки. Франческо ещё несколько секунд смотрит в сторону удаляющейся машины, которая тает вдали, как мираж, после чего идёт к своей. Попутно он пишет Чарли, что ему нужен врач с рецептом на капли. Ответ приходит довольно быстро: «Уже записал. Правда, не уверен, что тебя пропустят на КПП, но я могу за тебя поручиться». Франческо слабо улыбается и плавно выруливает с парковки. Мимо проносятся деревья, многоэтажки и светофоры — весь этот калейдоскоп городской жизни. Листья кружатся в собственном танце, в конце припадая к земле, как уставшие балерины. Из радио доносится тихая песня «Мулен Руж», которую Франческо делает ещё тише. Через двадцать минут впереди виднеется знакомое КПП — въезд в другую реальность. Возле входа стоит тот же самый охранник в зелёном кителе и Чарли с растрёпанными волосами после сна, в рубашке и брюках. Они о чём-то переговариваются и спорят — из-за шуршания колёс Франческо разобрать не может. Но в итоге охранник в кителе подходит к его машине и стучит по стеклу — резко, как выстрел. — На выход, — грубо произносит он, и голос его звучит как приговор. Франческо подчиняется и медленно выходит из машины, хлопая дверью. Охранник осматривает его с ног до головы, с отвращением останавливаясь на волосах и серёжках — как на чём-то грязном. — К больнице вас проводит Чарли и старший из охраны. Если чуть отклонитесь от маршрута — немедленная депортация из квартала, штраф или уголовный иск. Ясно? Франческо переводит взгляд на Чарли, рядом с которым стоит такой же охранник, но только в бирюзовом кителе с золотой вышивкой. Руки он держит чётко за спиной, на ладони надеты жёлтые перчатки. — Ясно, — отвечает Франческо и в сопровождении охранника подходит к Чарли. — Спасибо за помощь. — Не за что, Фран. Здоровье — крайне важно. Твои уши совсем плохо выглядят, — говорит Чарли, осматривая покрасневшие и шелушащиеся уши. — Почему не обратился раньше? — Ты же знаешь дела… — Чарли Брукс и… — охранник на секунду замолкает, подбирая подходящее обращение к Франческо. — Легрант. Мы отправляемся. Нигде не задерживаемся, ни с кем не контактируем. Франческо закатывает глаза, на что Чарли кладёт ему руку на плечо, мол, успокойся, они просто грубые. Эльфийский квартал начинается не со стены и не с арки — он начинается с тишины. Она накатывает внезапно, стоило только миновать КПП с будкой из морёного дуба и охранниками в бирюзовых кителях, как волна — мягкая и всепоглощающая. Городской гул — рёв моторов, обрывки музыки, гудки поездов — не исчезает, а словно утопает в вате, становится далёким, ненастоящим эхом. Здесь нет асфальта в привычном понимании. Под ногами шуршит особая каменная крошка — белая с вкраплениями перламутра, которую эльфы называют «лунный гравий». Говорят, что он гасит вибрации земли и не даёт звукам расползаться, как вода — по песку. Франческо чувствует, как с каждым шагом боль в ушах отступает, словно кто-то медленно откручивает невидимый вентиль давления. Дома не высятся, а растут — плавные, текучие башни цвета слоновой кости, оплетённые корнями серебристых растений, которые в этом сезоне сбрасывают не листья, а тонкие светящиеся нити — как волосы старухи, которые светятся в темноте. Сейчас, поздней осенью, квартал похож на дворец Спящей Красавицы до прихода принца: красивый, стерильный, но пронизанный меланхолией увядания. Главным источником света служат не фонари, а люмены — магические сферы, висящие прямо в воздухе без креплений, как странные планеты на невидимых орбитах. Они гудят на частоте, недоступной человеческому уху, но Франческо, с его обострённым сейчас слухом, слышит этот тонкий, как лезвие, звон — пронзительный и болезненный. Пахнет здесь не выхлопными газами, а сухим ирисом, старыми книгами и едва уловимо — озоном от охранных чар. Запах, как дыхание древности. На узких улочках почти нет прохожих, а те, что встречаются — эльфы в глухих плащах или длиннополых пальто, — скользят мимо, не глядя на Франческо. Их взгляды проходят сквозь него, словно он пустое место или призрак — невидимка среди живых. Квартал прекрасен и холоден, как лицо эльфийской аристократки, и Франческо чувствует себя соринкой, залетевшей в этот отлаженный, замедленный мир. Здесь есть лекарство для его ушей, но нет лекарства от того, кем он родился. Вдали, за серебристыми кронами парка, показывается шпиль больничного корпуса — строгий, без единого завитка, похожий на хирургический скальпель, воткнутый в небо. Чарли прибавляет шагу, и охранник в бирюзовом недовольно хмыкает, сверяя маршрут по магическому браслету. Эльфийская больница не похожа на обычные медицинские учреждения. Она стоит в глубине квартала, скрытая от посторонних глаз стеной из живого тиса, достигающего трёх метров в высоту — зелёной крепостью, которая не пускает чужаков. Единственный вход — кованые ворота с гербом Лунных Ветвей: серебряное древо на лазурном фоне, корни которого уходят в бесконечность, а крона теряется в тумане, как надежда. Никакой вывески с надписью «Больница». Только маленькая табличка сбоку: «Medicinae Domus» и стрелка, выгравированная на камне. За воротами — длинная аллея, выложенная светлым камнем, гладким, как стекло. По бокам — рябины с белыми цветами, которые здесь называют «деревьями врачевателей». Говорят, что их цветы, если растереть в ладонях, успокаивают боль и снимают воспаление. Но никто не срывает их — эльфы берегут каждую ветку, как зеницу ока. Само здание не единый корпус, как в человеческих больницах. Оно состоит из нескольких павильонов, соединённых крытыми переходами из стекла и дерева — как мосты между мирами. Каждый павильон — для разных расовых особенностей: один для эльфов с их тонким слухом и слабыми лёгкими, другой для метисов и гостей квартала, третий — для магической диагностики. Архитектура — плавная, без острых линий: крыши-волны, стены из матового стекла, за которыми угадываются силуэты движущихся существ, как тени в пещере Платона. Никаких ярких огней, только мягкое свечение кристаллов, встроенных в потолок — свет, похожий на лунный. Внутри — тишина. Не та, что в обычных больницах, с приглушёнными шагами и шёпотом медсестёр, а абсолютная, почти ватная, такая плотная, что можно потрогать. Звуки впитываются в стены, обитые тканью цвета выбеленного льна. Пол покрыт таким же ворсистым покрытием — шаги тонут, не разносятся эхом. Это сделано специально для эльфов с их чувствительными ушами. Франческо, когда заходит, невольно расслабляется: даже боль в ушах чуть притупляется в этой неестественной, утробной тишине, как зверь, который залёг в берлоге. В регистратуре вместо привычной стойки — низкий стол из светлого дерева, за которым сидит эльфийка в белом халате, расшитом серебряными нитями — как паутина, сотканная из лунного света. На столе — не компьютер, а книга учёта в кожаном переплёте и магический кристалл, в глубине которого проплывают лица пациентов и номера кабинетов, как в калейдоскопе. Эльфийка поднимает глаза, смотрит на Чарли, потом на Франческо, задерживаясь взглядом на его проколотых ушах. Ничего не говорит. Просто кивает в сторону коридора — жест, как подаяние. Коридоры — длинные, с низкими потолками, стены выкрашены в цвет слоновой кости. Вдоль них — деревянные скамьи, на которых иногда сидят эльфы, ожидая приёма. Никто не читает, не смотрит в телефон, не разговаривает. Сидят с прямой спиной, сложив руки на коленях, и смотрят в одну точку — как статуи, ожившие на мгновение. Франческо чувствует их взгляды на себе — спокойные, оценивающие, холодные, как лёд в декабре. Чарли идёт впереди, чуть прикрывая его спиной. Кабинет врача находится в конце коридора, за дверью из матового стекла. На двери — табличка с именем: «Элронд Ирион, целитель высшей категории». И ниже, мелкими буквами: «Приём по направлениям общины». Чарли стучит, и дверь открывается беззвучно, как по волшебству. Внутри — просторная комната с высоким окном, выходящим во внутренний сад. Пахнет сушёными травами, мятой и чем-то сладковатым, похожим на мёд — запах, который обволакивает, как одеяло. Вместо кушетки — низкая кровать с балдахином, затянутым полупрозрачной тканью. На стенах — не плакаты с анатомией, а гобелены с изображением целебных растений. В углу — алтарь с тлеющей палочкой ладана, дымок от которой вьётся, как душа, покидающая тело. Франческо осторожно входит внутрь и сразу видит пожилого мужчину. Белые волосы заплетены в длинную косу, на мочках ушей висят красивые узорные клипсы, которые плавно оплетают всё остальное ухо, как плющ — ствол дерева. На плечи накинут накрахмаленный белый халат, под которым виднеются свитер и брюки. Он поворачивается к Франческо и внимательно смотрит на него, останавливаясь на ушах — как на книге, которую нужно прочесть. — Присаживайтесь, — говорит Ирион, пододвигая стул к Франческо, и открывает его старую медицинскую карту. — На что жалуетесь? — Боль и резь в ушах. Особенно громкие звуки причиняют боль, — Франческо опускает уши — так легче, так боль не такая острая. Ирион кивает, поправляет отоскоп на голове, чтобы свет был чётко направлен в ухо — тонкий луч, как лезвие. Затем из бумажной упаковки достаёт ушную воронку и осматривает ухо внимательнее, иногда чуть оттягивая его. Франческо терпит — иначе нормального лечения не получить. Ирион кладёт воронку в раствор и начинает быстро писать на рецепте — ручка бегает по бумаге, как муравей. — У вас крупное воспаление слухового канала. Слизистая сухая — это указывает на нерегулярный приём капель. А шелушение кожи говорит об аллергической реакции. Скорее всего, на лунные ягоды в составе капель. Вам, альбиносам, их категорически нельзя. Франческо внимательно слушает, кивает и чувствует себя ребёнком, которого отчитывают за украденное печенье — стыдно и хочется провалиться сквозь землю. — Я назначу вам другие капли. Они дороже, но без лунных ягод. Также прописываю противоаллергенную мазь и рекомендую делать компрессы на основе трав. — Ирион отрывает рецепт и протягивает Франческо. — И в общем, вам следует больше отдыхать, пить тёплую жидкость и носить мягкие наушники. В противном случае вы рискуете потерять слух окончательно. — А те капли, что дал адвокат? — спрашивает Франческо. — Они помогли, но, наверное, их нельзя использовать постоянно? — Мятное масло и мелисса снимают симптомы, но не лечат причину, — поясняет Ирион, как учитель — ученику. — Это экстренная помощь, а вам нужна системная терапия. Франческо забирает рецепт, благодарит кивком и выходит, чувствуя, что боль в ушах уже не кажется такой безнадёжной — как туча, из-за которой выглянуло солнце. В коридоре его уже ждёт Чарли, который тут же подскакивает со скамейки, как только Франческо выходит. — Ты как? Что врач спрашивал? — Спросил, что беспокоит, и выписал компрессы, отдых, капли и мазь. У меня, оказывается, аллергия на лунные ягоды, — говорит Франческо, идя в сторону аптеки. — А я тебе говорил, что это не нормально, но ты меня не слушаешь! — говорит раздражённо Чарли. — Да-да, ты прав, — говорит Франческо, а затем обращается к фармацевту: — Можете выдать всё, что написано в рецепте? Девушка придирчиво осматривает листок, а затем исчезает в подсобке, через пару минут появляясь со всеми лекарствами. — С вас три тысячи пятьсот сорок шесть. Франческо кладёт лекарства в карман и расплачивается картой. Охранник же следует за ними тенью — неотступной, молчаливой, чтобы они никуда не отошли. Как говорится, шаг влево, шаг вправо — расстрел. Как будто Франческо нравится здесь находиться, нравится чувствовать на себе эти взгляды, нравится каждой клеточкой тела ощущать, что он эльф, но это место не для него. Вскоре они выходят из квартала. Охранник кивает другому и удаляется. Франческо же смотрит на ворота КПП, на Чарли, оставшегося на другой стороне, тяжело вздыхает и уходит. У него впереди ещё целый рабочий день. Съёмки, вечерние процедуры, лечение и сон. Раз врач сказал спать, значит, надо хотя бы попытаться уснуть.***
Донован звонит в дверь, всё ещё сомневаясь, правильно ли он сделал, что принял приглашение. Ему хочется тепла — простого, человеческого или не совсем человеческого, без ладана, спиралей и взглядов, от которых чешутся шрамы. Лилиана прислала адрес ещё вчера, приправив сообщение десятком смайликов и подписью: «Приходи, пернатик, брат сегодня печёт свой фирменный пирог. Он у него получается только когда он злой, а я его уже взбесила!» Иногда Доновану она кажется странной. Слишком энергичная, слишком весёлая для мира, который снова и снова норовит её головой впечатать в пол реальности — как кузнечик, который продолжает прыгать, даже когда его придавили. Возможно, ему тоже стоит попробовать так улыбаться и не переживать по поводу неудач. Можно быть, и жить станет легче, или наоборот сложнее, ведь он будет стараться игнорировать то, что бьёт в самые слабые места психики. Дверь распахивается почти сразу, словно её ждали. На пороге стоит Рэджи — в том же форменном свитере, что и в кальянной, но без электрошокера на поясе. Вместо него в руках кухонное полотенце, перекинутое через плечо, как знамя мира. Выглядит он иначе, чем тогда, в полумраке клуба — старше? Моложе? Лицо всё такое же суровое, сорокалетнее, но в глазах, когда он узнаёт гостя, мелькает что-то похожее на облегчение. Не радость, но приятие — как открытая дверь, в которую можно войти. — Заходи, пернатый, — бурчит он и посторонился. — Лина, твой актёр пришёл! Из глубины квартиры доносится грохот, за ним — звонкий голос Лилианы: — Скажи ему, пусть руки моет и садится! Я тут… немного увлеклась! Донован шагает внутрь. Квартира маленькая, но не тесная — скорее, уютно заполненная, как ракушка, хранящая тепло моря. В прихожей висит полка с обувью, на ней стоят горшки с геранью, от которых пахнет лимоном и детством — запах, который возвращает в прошлое. На стенах — выцветшие обои в цветочек, кое-где подклеенные скотчем с рисунком динозавриков, как следы чьей-то заботы. С кухни тянет чем-то сладким, пряным и немного горелым. Видимо, пирог подгорел. — Разувайся, — Рэджи кивает на тапки. — Вот эти, с кроличьими ушами, как раз на тебя. Донован с сомнением смотрит на пушистые тапки с длинными розовыми ушами, торчащими в разные стороны. У одного кролика отсутствует глаз, а на его месте красуется красноречивый чёрный крест. Потом переводит взгляд на Рэджи. Тот стоит, скрестив руки на груди, и, кажется, проверяет, насколько гость готов идти на уступки. — Я не кусаюсь, — добавляет он, и в его голосе проскальзывает тень усмешки — как луч света в тёмной комнате. Донован вздыхает и надевает тапки. Кроличьи уши забавно качаются, когда он делает шаг, как живые. Рэджи удовлетворённо кивает и ведёт его на кухню. Кухня — сердце этой квартиры. Маленькая, но светлая, с широким подоконником, уставленным баночками с сушёными травами и чаем, как аптекарский сад в миниатюре. На холодильнике висят магнитики — котики, Эйфелева башня, покосившийся сарай с подписью «Родовое поместье». На плите пыхтит старый эмалированный чайник, а на столе, застеленном клеёнчатой скатертью в красную клетку, дымится пирог. Он неровный, с поджаристым, почти чёрным краем, но пахнет так, что у Донована урчит в животе — громко, как у зверя, который долго не ел. Лилиана стоит у плиты, энергично размешивая что-то в кастрюле. Волосы её собраны в небрежный пучок, из которого торчат карандаш и кисточка для клея, как антенны, ловящие вдохновение. Фартук, перепачканный мукой и чем-то зелёным, висит на одном плече. Она выглядит уютной и домашней, пахнет от неё корицей, сладостью и свежей выпечкой. Захотелось подойти ближе и зарыться носом в её волосы, вдохнуть этот запах полной грудью. От собственных мыслей Донован краснеет и отводит глаза в сторону окна, за которым унылый серый пейзаж из многоэтажек и голых деревьев, покрытых тонким слоем снега, — картина, достойная кисти мастера меланхолии. — О, пернатик, ты уже здесь. А я уже думала, ты заблудился, гуляя по нашим коридорам, — говорит Лилиана, вытирая руки о фартук. — Рэджи, вот вечно теряется. Потому что навигатором не умеет пользоваться! — Потому что ты всем говоришь, что живёшь на первом этаже, хотя по факту живёшь на цокольном, — отвечает Рэджи, отодвигая стул, чтобы сесть. — Цокольный — это и есть первый. Не может быть минус первого этажа и нулевого, — отвечает Лилиана и добавляет: — Это не логично. Как будто бы и нет этажа. Вы же не считаете минус один, нуль, один! Рэджи лишь закатывает глаза и машет на это дело рукой. Лилиана передаёт ему нож, и он начинает резать пирог. В разрезе сразу виднеется шоколад, орехи и, кажется, кусочки сухофруктов — сокровища, спрятанные в тесте. От куста поднимается в воздух пар, как душа выпечки. Рэджи водружает самый большой кусок себе на тарелку. Кусок поменьше кладёт Лилиане, а Доновану молча протягивает нож. Донован неуверенно берёт нож. Руки дрожат, из-за чего процесс затягивается. Крошки падают на скатерть, а край выходит неровным и рваным — как береговая линия на старой карте. Однако кусок вскоре оказывается на тарелке. Лилиана же достаёт из верхнего шкафчика чашки с рисунками божьих коровок. — Пернатик, какой чай будешь? У нас есть чёрный, зелёный, с лимоном, с мятой, чабрецом, улун, красный и Эрл Грей. — С мятой, — растерянно отвечает Донован, так как засматривается на то, как кудри падают на плечи Лилианы — как ивовые ветви на воду. — Хороший выбор. Рэджи как раз надо успокоиться, а то он какой-то нервный в последнее время. Листья чая отправляются в чашки и заливаются кипятком из алюминиевого чайника — вода льётся, как время, неумолимо и горячо. — Это из-за работы. Потому что ходят…. Всякие, — говорит Рэджи, откусив кусок пирога. Донован вскидывает бровь вверх, ожидая продолжения. Ведь за этим абстрактным словом наверняка что-то есть. Лилиана же плюхается на стул, чуть не падает с него и начинает качать ногами, попивая чай. Она уже знает эту историю, поэтому начинает говорить сама о том, что к Рэджи довольно часто приходят довольно неприятные существа. Один раз приходило пару человек в чёрной форме, которые хотели избить парня за то, что тот что-то не то сказал. Пришлось разнимать. Потом рассказывает про пьяных посетителей, некоторые из которых переходят грань дозволенного и в открытую лапают его или пытаются силой получить номер. После этого они, конечно, оказываются в полицейской машине. И так же рассказывает про пару случаев передозировки веществами. Чаще всего какими-то курительными смесями и растениями. Рэджи закатывает рукава и показывает свои зарубцевавшиеся шрамы — карту своей жизни, нарисованную болью. Донован смотрит и чувствует зависть. Он не может, как Рэджи, закатать рукавами и показать свои шрамы. Ведь за шрамами Рэджи скрывается история его работы. Шрамы же Донована — слабость и неспособность справиться с собственными демонами. — Сладкий запах — главный враг, — говорит Рэджи. — Я уже привык к нему, но всё равно голова кружится. Я естественно сразу в полицию звоню, потому что алкоголь ещё можно простить, но наркотики — нет. Клубы не для этого. — А часто у вас в клубе сектанты ходят? — почти шёпотом спрашивает Донован, как будто боится, что его услышат стены. — Ты про «Братство света»? Они уже давно существуют и, сколько работаю, всегда там ходили и вербовали молодёжь. Начальство их не прогоняет. Они ведь ничего противозаконного не делают, — говорит Рэджи, пожимая плечами и откусывая новый кусок от пирога. — Обычные фанатики. К ним Лилиана ходила. — Ага! Я коллекционирую веры! — говорит, сияя улыбкой, Лилиана. Улыбка её — как фонарик в тёмной комнате. — Коллекционируешь? — По-простому — ищет себя. Она была и в Церкви Незыблемого Времени, и в Церкви Святого Горна, и в Церкви Ильдорья-Минья. Даже ездила на родину ангелов. Ей пока ничего не приглянулось, — отвечает Рэджи, смотря в чашку. Ему явно не нравится данная тема. — А зачем? — растерянно спрашивает Донован. — Затем, что я хочу найти то место, где мой провод наконец можно будет заземлить. Но пока от каждого источника бьёт током, — отвечает Лилиана с набитым ртом. Донован кивает, думая о том, сможет ли он найти своё место, где он заземлит свой провод, если даже Лилиане это не удалось. Или церковь — это просто не то место, где стоит искать покоя и заземления? Донован сжимает в руках ткань своего свитера и смотрит на нелепые кроличьи тапки. Ухо одного из кроликов дёргается, а потом встаёт на своё место. Лилиана же ободряюще хлопает его по плечу. — Ты чего, пернатик? Ну не нашла свой заземлитель! Потом найдётся. Я ещё не всё попробовала! — А, я просто задумался о своём… Я, наверное, пойду. Завтра съёмки, рано вставать. В прихожей Донован уже натягивает ботинки на завязках. Все ботинки со шнуровкой остались в шкафу дожидаться своего часа, когда у него руки не будут трястись и отказываться делать узелок, такой похожий на тот, что давил на шею. Кроличьи тапки сиротливо остаются на половике — один потерял ухо, второй смотрит в стену, как будто наказан. — Спасибо за вечер, — говорит он, не глядя на Лилиану. — И за пирог. И… — За тапки? — Она усмехается. — Можешь забрать их с собой на память. Рэджи всё равно их ненавидит. — Не надо. — Донован поднимает глаза. — Я запомню. Она стоит, прислонившись к косяку, и в свете тусклой лампы её лицо кажется почти нереальным — как видение, как сон наяву. Донован смотрит на неё и думает: «Почему это так трудно — просто взять и уйти?» Хочется остаться в этой уютной квартире вместо собственного холодного стерильного пространства. Почему-то принесённые домой вещи не добавляют уюта. Наверное, потому что стоило вложить в них желание, историю, а не просто поставить, как ещё один источник пыли. А возможно, Доновану просто не близки все эти аромасвечи, коврики, плетёные корзинки и засушенные цветы. — Замёрзнешь, — говорит Лилиана. — На улице метель. — Я быстро. Она хмыкает, шагает к нему и вдруг — просто поправляет воротник его куртки. Пальцы задерживаются на ткани на секунду дольше, чем нужно — как будто ищут что-то. Донован чувствует, как собственные крылья замирают, а потом крайне медленно опускаются — как паруса, когда стихает ветер. Он краем глаза смотрит на Рэджи: не принял ли он это действие за знак внимания или что-нибудь похуже. Но Рэджи нигде нет. Видимо, ушёл в свою комнату, устав от общения. — Ничего, — говорит она, глядя ему в глаза. — А то ходишь, как неприкаянный. Воротник вечно торчит. — Спасибо, — выдавливает он. Лилиана убирает руку, но не отходит. — Пернатик, — говорит она тише, — ты это… заходи, если что. Даже если просто чай попить. Мы никуда не денемся. Донован кивает. Хочется сказать что-то ещё, но слова застревают в горле, как кости. Она открывает дверь. Холодный воздух врывается в подъезд, и Донован шагает на площадку, но она не отпускает его — просто стоит в проёме, и между ними расстояние в один шаг, которое оба не решаются сократить. Только смотрят. Донован чувствует, как крылья уже слегка приоткрываются и шуршат перьями — древний признак заинтересованности, как у павлина перед самкой. Донован за этот жест мысленно бьёт себя, но сейчас только начинает приглаживать перья, как бы пытаясь их успокоить. — Ну, бывай, — говорит Лилиана. — Бывай. Она закрывает дверь. Донован остаётся в темноте, прижимая к груди край шарфа, который пахнет корицей и мятой — запах, который хочется сохранить навсегда. Проходит до первого пролёта, останавливается. Смотрит на закрытую дверь. Уже хочет подняться дальше, когда дверь снова открывается. — Там снег такой, что через час сугробы будут, — Лилиана высовывается наполовину. — Может, останешься? Диван свободен. Негоже гостя в такую погоду выгонять. Донован замирает. Рэджи из глубины квартиры проворчал: «Опять ты с гостями», но беззлобно — скорее по привычке, как ворчит старый пёс. Видимо, он не первый, кого она приводит домой. Или первый? Почему-то от последней мысли становится теплее на душе. Донован правда решает не обращать на это внимание. За этим тёплым чувством сразу же следуют неловкость и чувство вины, как две тени. — Я не хочу вас стеснять, — начинает Донован. — Не стеснишь, — отрезает Лилиана. — Рэджи, тащи подушку! Лилиана выдаёт ему домашние штаны с оленями и футболку, на ней принт выцветший группы «Король и Шут». — Не смотри так, — говорит она. — Это Рэджи в молодости фанател. Мы теперь это носим как семейную реликвию. Донован переодевается в ванной, глядя на своё отражение. Шрамы на руках видны, и он впервые не прячет их сразу. Футболка оказывается чуть великовата, штаны — коротковаты, но это уютно. Даже слишком уютно. Особенно штаны. Они мягкие изнутри, как пух на его крыльях. Он выходит. Лилиана сидит на диване, поджав ноги, и пьёт чай. — Угарай, — говорит она, кивнув на оленей. — Не угараю, — Донован садится на край дивана. — Оленей люблю. — Анекдот про оленя знаешь? — Нет. — Вот и не надо. Она пододвигает к нему чашку. Тихо работает старый холодильник на кухне, где-то за стеной Рэджи перебирает чётки или просто ворочается. Снег за окном не прекращается, и стекло покрывается морозными узорами, как паутиной. Уже далеко за полночь Лилиана уходит в свою комнату, пожелав спокойной ночи. Донован остаётся один в полутьме. Сворачивается калачиком под пледом, смотрит, как на потолке дрожат блики от фар проезжающих машин, и слушает своё дыхание. У него нет кошмаров. Нет этого липкого, тянущего ощущения, что он падает в бездну. Он просто спит — тяжело, без сновидений, просыпаясь только от холода, когда плед сползает на пол, и натягивает его обратно. Он просыпается от запаха кофе и жареного хлеба. С кухни доносятся голоса: Рэджи говорит что-то про «толкучку в переходе», Лилиана смеётся — смех её, как колокольчик. Донован садится на диване, долго смотрит на свои руки — чистые, перепачканные крошками от вчерашнего пирога, как после детства. Шрамы на месте. Но кажутся не такими страшными — просто линиями на коже, не больше. — Пернатик, вылезай! — кричит Лилиана. — Завтрак стынет! Он встаёт, натягивает домашние штаны с оленями и идёт на кухню. — Садись, — Рэджи ставит перед ним тарелку с кашей. — И не вздумай говорить, что не голоден. Донован берёт ложку. Еда оказывается вкусной. Впервые за долгое время — просто вкусной, без пепла и горечи, как вода после долгой жажды. Лилиана сидит напротив, болтает ногами, пьёт кофе и смотрит на него с каким-то новым, изучающим выражением. — Что? — спрашивает Донован. — Ничего, — она улыбается. — Просто рада, что ты остался. Рэджи вздыхает и утыкается в газету — перелистывает страницу с криминальной хроникой. За окном всё идёт снег — белый, тихий, как прощение.
