Запись 1
14 апреля 2026 г., 15:27
24 октября 2017 года
Купил эту тетрадь на вокзале, пока стоял и курил. На плече — сумка, в карманах — наличные. Не помню, сколько взял. Украл у собственного отца. Какая разница? Кому нужны деньги на смертном одре?
Ко мне подошла старенькая бабулька. Предлагала купить канцелярию. На ухе у неё болталась пластиковая клипса. Метис. Я всегда так думал: клипса — как бирка на бездомном животном. Оказывается, существ тоже метят. Выглядит жалко. Мерзко. Не знаю, зачем я пошёл за ней. Просто осмотрел товар. Купил тетрадь и ручку. Словно собрался в школу.
Отель нашёл быстро. Дешёвый, на паспорт посмотрели сквозь пальцы. Завтра начну искать квартиру и работу. В театр и кино не пойду — слишком заметно. Залягу на дно. Видел одну вакансию: бармен в клуб для элиты. Звучит интересно и подозрительно. Нехватка персонала — странно. Текучка? Не надо об этом думать.
На часах почти одиннадцать. Надо лечь спать. Завтра тяжёлый день. Перед сном посмотрел на свои руки. Чистые. Странно, но мне не страшно. Только пусто. Как будто внутри выключили свет. Крылья ныли от долгого сидения. Я сложил их и закрыл глаза. Приснится ли мне отец? Наверное. Он всегда снится, когда я в новой постели.
26 октября 2017 года
Сегодня был первый день на работе. В принципе, ничего необычного. Рядом со мной стоял парень-эльф. Его зовут Чарли. Он показывал, как начищать стаканы, варить кофе и разливать напитки. Я пока пользуюсь железными напёрстками — Чарли разливает на глаз. Уже вижу разницу в миллилитрах. Почти незаметно. Её можно скрыть льдом. Так даже вкуснее. Правда, виски лучше пить тёплым — тогда раскрывается его медовый вкус. Но пока никто не отказался от льда, а значит, можно налить в стакан чуть меньше.
Коктейли, сказал он, научит меня делать в другой раз — они требуют больше времени. Спросил, могу ли я приходить до открытия для практики. Я согласился.
Вообще, странный клуб. Богатые люди ведут себя здесь надменно и распущенно. Какая-то девушка пыталась засунуть мне деньги в рубашку. Противно. Мерзко. Убери руки, мразь. Это не твоё. Какое ты моральное право имеешь трогать меня? Будь у меня возможность, вызвал бы охрану. Но, к сожалению, на такие случаи смотрят сквозь пальцы. Подумаешь, девушка заинтересовалась — радуйся лучше, что девственником не умрёшь.
Интерьер тут тоже специфический, ретро. Плакаты восьмидесятых и девяностых, награды, старые радио, музыкальный центр. Атмосфера, располагающая к воспоминаниям. Но не у меня. В моей голове нет ничего приятного. Если бы это можно было вырезать, как опухоль, я бы согласился. А так приходится думать. Много думать.
Сегодня выпил три чашки кофе. Тут оно дорогое, кубинское. Плюс приготовлено мной по особой технике. Раньше я пил много кофе. Хотя нет. Скорее, стимуляторы с кофеином. Это разные вещи. Чарли, конечно, обычно против самодеятельности, но ему кофе тоже понравился, поэтому разрешил экспериментировать. Особенно мне нравится рисовать пенкой всяких зверей. Особенно котиков. Когда найду подходящую квартиру — а денег и чеков на крупные суммы у меня много, — заведу себе кота. Или кошку.
28 октября 2017 года
Я не писал о том, что учусь. Наверное, если смотреть на даты, это кажется невозможным, но всё же. Я учусь на юриста. Сижу на парах, пишу конспекты, а вечером работаю. Сон длится четыре-шесть часов. Мало, но всё же. Когда смен нет, сплю девять-десять.
Законы, статьи, параграфы. Я помню их наизусть. Могу процитировать каждый. А смысл? В реальности они не работают. Разве что помогают блеснуть эрудицией перед сверстниками. У меня отличные оценки, я никуда не хожу, на переменах читаю учебный материал. В каком-то роде — идеальный ученик. Но я не верю в букву закона. Слишком много раз видел, как её нарушали. Зато чётко вижу, как обойти статьи. Это интереснее. Иногда на парах спрашиваю о лазейках — мне не отвечают. Ну и ладно.
Нашёл вариант квартиры. Большая, светлая, далеко от центра, но рядом с вузом. Кухня удобная, всё под рукой. Уже составил список, что докупить. Думаю, скоро заключу договор. Жаль, конечно, отдавать два миллиона, но ничего. Интересно, почему об отце ничего не слышно? Неужто стало стыдно, что собственный сын обворовал его и сбежал? Формально эти деньги мои. Мне не давали их тратить до двадцати пяти лет — имею полное право распоряжаться, как хочу.
Вуз платит стипендию. Плюс работа на полную ставку — этого хватит на коммуналку. Мне много не надо. Дома я появляюсь только чтобы поесть и поспать. Перед сном смотрел на свои руки. Рукава натянуты до пальцев. Шрамов не видно. Хорошо.
«Идеальный ученик. Идеальный вор. Ты просто боишься, что кто-то узнает».
Надо выспаться перед завтрашней сделкой.
30 октября 2017 года
Я ужасно устал. Квартиру удалось купить. Последние дни я в ней убирался, выбрасывал и перетаскивал вещи с места на место. Пот стекал ручьями, мышцы горели. Приятная боль. Теперь могу оглянуться и рассмотреть своё жилище со всех сторон, почувствовать что-то вроде удовлетворения.
Чарли обучил простейшим коктейлям. Мне нравится их делать. Особенно — необычное сочетание вкусов, когда дают поэкспериментировать. Это дорогого стоит. Но моя усталость не в этом. Мой мозг уже начинает уставать от сладкого запаха дыма. Кажется, марихуана. Или нечто подобное. Не знаю, что обычно курят богатые люди. Мне из соображений экономики доступна лишь паршивая пачка «Беломора».
Одного бедолагу накрыл приступ. Пена изо рта, конвульсии на полу, бессвязный шёпот. Никто не помогал — все отвернулись. Пришлось действовать самому. Пока пытался откачать, заметил его руки.
Ох, Время. Я обычно не верю в богов, но тут только так.
Руки исколоты следами от инъекций. Кожа слезала слоями и впивалась в мои пальцы. Мясо с сухожилиями, покрытое коркой запёкшейся крови, пульсировало. Я старался не смотреть на гнойники, которые лопались, растекаясь гноем и сукровицей. После этого меня долго рвало в туалете. Я стоял на коленях, пока меня выворачивало едой, водой, желчью. Вымыл руки раз десять — всё равно чувствовал микробы на коже. Боялся, что это залезет под кожу, как инфекция, и сделает со мной то же самое. Рядом стоял стакан воды и пустырник. Выпил половину. Не помогло.
«Ты боишься микробов? А свою кровь не боишься?»
2 ноября 2017 года
Я познакомился с девушкой с моего потока. Её зовут Рэйчел. Мы сидим за одной партой на лекциях по гражданскому праву. Она играет на фортепиано и поёт в опере. Прекрасный голос. Изначально я думал, что она пустышка, как и большинство существ, подходящих ко мне, но ошибся. Она довольно умная, незаурядная и остроумная, хотя любит шопинг и рассказы о своей коллекции партнёров. Слушать это было не противно. Интересно. Всегда было интересно, насколько надо развить в себе эту манипулятивную черту, чтобы в тебя влюблялись, за тобой шли десятки существ и падали к твоим ногам. Красота здесь ни при чём. Только половина дела. Надо быть галантной, уметь поддерживать разговор и быть интересной. Смотреть только на тело скучно — как на экспонат в музее.
Я старался не проникнуться к ней. Мне это не нужно. Не буду её очередной игрушкой. Тем более, по её словам, я не в её вкусе. Как она выразилась: «Слишком думающий».
Нормально ли иметь таких друзей? Я их даже не осуждаю. Мне просто интересно, как они мыслят. Я прямо как ребёнок, разрубающий червяка на две части, чтобы посмотреть, как двигаются половинки. Скорее всего, это неправильно. Мне надо подумать. О том, почему я вообще об этом пишу. О том, что я слишком много анализирую вместо того, чтобы просто жить.
4 ноября 2017 года
Сегодня на смене в баре встретил Рэйчел с её друзьями. Я не обращал внимания на лица — всё равно они все для меня выглядят одинаково. Но сегодня они показались мне странными. Возможно, потому что до этого они выкурили три сигареты с тем же едким сладким дымом. Они сидели в кругу и рассуждали о высоких темах. Почти философия, но крайне жестокая. О том, что все, кроме чистокровных, должны быть мертвы. И обсуждали, как их лучше убить. Я старался не слушать, но слишком острый слух не позволил пропустить это. В какой-то момент я даже засомневался, что они под веществами — звучало слишком осмысленно. Этого я уже не понимаю.
Я понимаю убийство врага, насильника или педофила. Но убивать тех, кто не такой по рождению… Не слишком ли радикально и жестоко? Что они сделали? Я не встревал в разговор, хотя меня пытались втянуть. Я для них был чем-то вроде статуи — чистокровной, как та, что стоит в центре города. Они говорили о таких, как я. О существах с крыльями. Меня передёрнуло. Крылья за спиной напряглись, захотелось уйти, но я остался — не мог показать слабость.
Как вспомню — мурашит. Особенно когда смотрю на визитку, которую мне дали. На ней — спираль, освещённая солнцем. На обратной стороне — номер телефона и адрес. Я достал её из кармана, посмотрел и подумал: их слова звучали так, будто они уже знают эти ритуалы. Не люблю церкви. Они причиняют только боль и склоняют к полному подчинению воли.
Я был о Рэйчел лучшего мнения.
6 ноября 2017 года
Я почти освоился и не думаю о том вечере с наркоманом. У меня слишком много забот. Недавно соседи затопили. Пошёл в страховую, предоставил все чеки и фотографии. Сегодня написали, что выплата одобрена. Это хорошо.
Чарли показал, как делать огненные коктейли. Выглядит красиво и очень вкусно. Огонь горит голубым пламенем, отражается на поверхности стекла. Стихия разрушения. Кажется, я мог бы смотреть на него вечно.
Смена прошла довольно спокойно. В основном я варил кофе и разливал шоты. Коктейли попадались редко, но каждый раз это было незабываемо. Стук льда в шейкере, бульканье жидкостей и шипение цитрусов, когда их сжимаешь, создавали симфонию, которая звенела в ушах, костях и руках. Создавать что-то мне нравится. Чувствую себя первооткрывателем. Или ангелом. Их в последнее время не видно. Большинство состарились, осталось мало. А у метисов вероятность появления нимба крайне мала. Возможно, мне когда-нибудь удастся увидеть их снова.
10 ноября 2017 года
Последние дни ничего особенного не происходило. Я учился, работал, иногда переговаривался с Рэйчел. Недавно она пригласила меня к себе домой. Я согласился, но на всякий случай взял с собой нож-бабочку. Надо быть всегда готовым к удару.
В доме у неё было красиво. Хотя я бы это скорее назвал особняком. Фрески, картины родных, лепнина и позолота. Антикварная мебель, особенно рояль. Я видел на нём год — 1896. Наверняка механизм почти полностью заменён от старости, но сам факт поражал. Она села за него играть. Взяла классику — «Лунную сонату». Музыка лилась из-под её пальцев, которые быстро пробегали по клавишам, нога нажимала на педаль, удлиняя звук. Под потолком висела хрустальная люстра. На солнце она отбрасывала тысячи бликов на стены.
На кухне краем глаза я заметил скатерть ручной вышивки. На ней стояли канделябр со свечами, бутылка вина, индейка с черносливом, салат, мясная и сырная нарезка, печёная картошка. Я сел на бархатный диван. Боялся запачкать его. Ей же было всё равно. Крылья прижал к спине, чтобы не задеть люстру. Сидел, слушал и погружался в мелодию. Она меня успокаивала. Даже перестал сжимать нож в кармане. Нож так и остался лежать, ненужный.
Потом она пригласила меня за стол. Еда была очень вкусной, вино в меру кислое, полусухое, явно 1980 года. Она много говорила о политике, философии и юриспруденции. Сказала, что считает интересным находить лазейки в законах. Я прислушался. Заметил, что сам нашёл лазейку в получении алиментов, но это все замечали. Самой интересной была лазейка в коррупции. Она внимательно меня слушала, что-то добавляла и подмечала. Я не мог забыть тот разговор в баре, но сейчас она казалась другим человеком. Теперь я понял, как она располагает к себе существ. Участием. Она не просто бездумно соглашается с каждым словом, а вступает в диалог. Это выглядит живо. Это привлекает и даёт ощущение принятия. Мол, тебя понимают.
Интересная методика.
12 ноября 2017 года
Я всё же решился сходить в эту церковь. Из чистого интереса. Когда я сказал об этом Рэйчел, её глаза странно загорелись. В них дрожали огни сдерживаемого восторга. Она сказала, что я понравлюсь Наставнику. Я кивнул, хотя ничего не понимал.
Мы ехали до этого места на машине, а потом шли пешком. Церковь была обычная, выбеленная, с символом спирали и тяжёлыми дверьми. В отличие от других церквей, здесь не было позолоты — только естественная красота и цветы. По стенам ползли кусты роз.
Я зашёл внутрь. Пахло отвратительно. После этого запаха ужасно разболелась голова. На скамейке меня уже ждал эльф. У него было довольно молодое лицо для старца. Небольшое количество морщин, добрые глаза и спокойные, обтекаемые черты. Ни одной отличительной черты, из-за чего его образ быстро забывался. Голос его был тихий, мягкий и глубокий. Я смотрел на него с подозрением. Он не внушал мне доверия. Слишком идеальный, мягкий и добрый. Костюм был белым, роскошным. Видимо, для особых встреч. Он рассматривал меня с ног до головы. Как мясо на прилавке. Мне казалось, ещё секунда — и он начнёт взвешивать меня в руках и проверять на брак вроде гнильцы и опарышей.
Он ждал, пока я начну говорить, начну исповедоваться. Как он выразился? «Услышать бога» или «почувствовать бога». Что-то подобное. У меня же совершенно не было никакого желания говорить ему правду или что-то серьёзное о своей жизни, поэтому говорил однообразно и скучно. Как будто я работаю барменом всю жизнь, недавно переехал, обустраиваюсь. Он задавал мне вопросы. Точнее, давил на то, чтобы я сказал что-то стоящее. Ненавязчиво. Под личиной очищения души. Знал бы он, что я не верю в очищение. Глупые сказки для детей.
Потом он протянул мне лист, чтобы я всё записал. Мол, огонь очистит и поглотит. Я в это не поверил. Мало ли что сделают с этим листом. Писал так же скучно, однообразно, с усилием выводя буквы. В конце он меня чем-то дурманящим полил из чаши. Пахло полынью, чем-то сладким, хвоей и цедрой лимона. Голова разболелась от этого сильнее. Он мне поклонился и сказал: «Приходите в следующий раз, когда будете готовы принять помощь бога».
Я вышел на улицу. Там уже стояла Рэйчел. Я ей всё рассказал. Она покачала головой и сказала, что Наставник — это добрейшее существо, что он помогает найти истинный путь, помогает очистить все грехи и стать свободным. Если проще — достичь нирваны. Сомневаюсь, что он это может. Обычный сектант. При Рэйчел не стал этого говорить. Не люблю споры на тему религии. Пусть верит, во что хочет.
Этот эльф мне не кажется простым проповедником. Там явно скрывается нечто страшное. Он смотрел на меня, как на вещь. И ждал. Чего — я не знаю. Но явно не моего покаяния.
14 ноября 2017 года
После того срыва я решил отдохнуть подальше от Рэйчел и верующих. Крылья ещё болели, но я спрятал их магией. Чарли согласился составить мне компанию с условием, что возьмёт с собой своего друга. Мне, в принципе, всё равно. Главное, чтобы они не говорили только между собой. А мне просто нужен был рупор, который отвлечёт внимание и воспоминания.
Чарли привёл Франческо. Выглядел он, честно говоря, интересно: полностью проколотые уши, пирсинг в брови, короткие волосы с фиолетовыми прядями, готическая одежда. Я аж присвистнул. Не каждый день встретишь таких эльфов даже среди самой радикальной молодёжи.
Оказалось, он работает сценаристом. Его фильмы собирали неплохую кассу, сейчас он просто остепенился и отдыхает дома перед новыми съёмками. Он меня зацепил. Не любовно, а интересом хищника. Мне было интересно всё о его профессии: как он пишет маньяков, ничуть не разбираясь в их психологии. Мне также была интересна пиротехника и выбор спецэффектов — он показал несколько своих экспериментальных работ для диплома. Франческо отвечал охотно и дёргал ушами от удовольствия. Видимо, обычно никто не интересовался его работой так, как хотелось ему. Чарли же говорил с Франом как мать с ребёнком, хотя они одного возраста. Казалось, он пытался его поддеть — то ли ненамеренно, то ли специально. Странный эльф. Возможно, мне показалось, но обычно мне ничего не кажется.
Мы гуляли по набережной, потом зашли в кафе — обычное, не эльфийское. Меня бы туда не пустили. Франческо любит такой же кофе, как и я: двойной эспрессо без сахара. Чарли заказал лавандовый раф на соевом молоке. Интересные вкусы. На десерт сошлись на чизкейке. Он был идеальным — ванильным, таял во рту. Кофе тоже хороший, не кислый. И компания приятная.
Надеюсь, с Франческо нам ещё удастся встретиться тет-а-тет.
16 ноября 2017 года
Сегодня вспоминал своего отца. Не хочу об этом говорить. И писать тоже не хочу. Мне до сих пор больно.
Чарли недавно уволился из клуба и пошёл работать бариста. Сказал, что уши ужасно болят и что врач предупредил его о вреде такой работы. Я же подозреваю, что он сбежал после того, как я нашёл его в подсобке. Он дрожал, в руках сжимал кулон с изображением святого древа. Пуговиц на его рубашке не хватало. Как минимум трёх. На шее виднелись следы — красные, налитые кровью. Чарли смотрел на меня как на спасение и угрозу одновременно.
Я сразу понял, что произошло. Позвал охрану с администрацией. Шли они медленно и неохотно. Явно не торопились помогать сотруднику. Хотелось их взять за плечи и встряхнуть, чтобы кости зазвенели. По камерам выяснилось, что какой-то пьяный богатый мужчина решил, что чужое согласие на счастье и брак ему не нужно, и попытался взять Чарли прямо на стойке. На видео он кричал, брыкался и молился. Благо, сбежал и заперся в подсобке. На двери я нашёл вмятины от ударов. Пришлось ещё и дверь менять.
Мне пришлось везти Чарли в больницу. Он всю дорогу не выпускал мою руку, повторяя, что бог ему это не простит. Лучше бы о себе подумал, а не о боге. В больнице никаких травм не обнаружили, кроме небольшого синяка, засоса и царапины на локте. Я сидел и ждал его в коридоре на стуле. Раны обработали, к засосам приложили ледяные кристаллы, которые быстро сняли отёки. Потом довёл его до дома. Точнее, до границы эльфийского района, где передал его охране. Они странно смотрели на мои уши. Странные они. Уши как уши. Да, заострённые, но у всех же так, верно?
18 ноября 2017 года
Сегодня снова приходили друзья Рэйчел. В этот раз не курили — видимо, прошлый опыт их чему-то научил. Например, тому, что они слишком много говорят. Заказывали безалкогольные напитки: мохито, морской бриз, пинаколаду. В этот раз они показались мне адекватнее, особенно тот — с вытянутой мордой и большими ушами. Он единственный аггил в их компании. С ним было приятно общаться. Не так, как с Рэйчел и остальными. Он говорил легко и, на первый взгляд, без скрытых мотивов. Правда, периодически глотал таблетки. Сказал, что это Цитрамон. Сомневаюсь, что это Цитрамон. Но ничего не сказал — не моё дело, чем существо себя гробит. После того случая с наркоманом я поклялся не лезть в чужие таблетки.
Он говорил о литературе, о великих личностях и фильмах. Оказывается, он любитель артхауса, который создаёт Франческо. Я сказал, что знаю режиссёра этих фильмов. Обещал познакомить. У него прямо загорелись глаза. Странно они, конечно, реагируют на желаемое, но это не моё дело.
После разговора с ним мне стало спокойно. Тревожился я скорее потому, что меня привычно не встречал Чарли. Всё не могу привыкнуть, что он уволился. Без него как-то тихо и пустовато. Но так, наверное, лучше. Если до меня будут домогаться, я смогу защититься. Не зря хожу на курсы самообороны и в спортивный зал. И сила, и ум есть. Думаю, этого достаточно, чтобы не попасть в плохую компанию и не оказаться под чужим влиянием.
Крылья под формой не видно — так спокойнее. На работе я их прячу магией. Рукава натянуты, как обычно.
20 ноября 2017 года
Я не хотел туда возвращаться. Но Рэйчел сказала, что это «особая ночь». Что Наставник приглашает только избранных. Я пошёл, потому что мне нужно было убедиться. Понять, что это не моё воображение.
Мы приехали затемно. Церковь светилась изнутри — не лампами, а тем самым голубоватым светом, который я запомнил. У входа никого не было. Дверь открыта. Внутри пахло ладаном, кровью и чем-то сладким — как переспелые фрукты, которые уже начали гнить.
В главном зале горели свечи. Не жёлтые, а синие. Они отбрасывали тени на стены, и тени эти двигались сами по себе. В центре, на алтаре, лежал ребёнок. Девочка. Лет семи. Её руки были связаны, рот заклеен. Она не плакала — смотрела пустыми глазами в потолок. Я подумал, что она в шоке. Или уже не здесь.
Наставник стоял у алтаря в чёрной рясе. Без вышивки. Без спирали. Простой чёрный балахон, как у палача. Он читал что-то нараспев — я не разобрал слов. Ритм был неправильный, сбивчивый, от него начинала кружиться голова. Вокруг в полукруге замерли адепты. Я узнал некоторых — они приходили в бар. Их лица были спокойны, даже умиротворены. Как у людей, которые смотрят на красивый закат. Рэйчел стояла в первом ряду, сложив руки на груди. Её губы шевелились — она подпевала.
Они убили её не ножом. Не так. Слишком чисто для убийства. Наставник поднял руки, и девочка замерла. Перестала дышать. Я видел, как её грудная клетка опустилась в последний раз и застыла. Ни крика, ни хрипа, ни брызг. Просто — нет. Потом из её рта, из глаз, из ушей пошёл тот самый голубоватый свет. Он тянулся вверх, к потолку, и в нём я разглядел лица. Не её. Другие. Старые, злые, голодные. Они кормили не богов. Они кормили то, что жило под церковью.
Я стоял и не мог пошевелиться. Не из страха — из отвращения. Меня тошнило, но желудок был пуст. Только чёрная слизь подступила к горлу, и я сглотнул её, чувствуя, как она обжигает пищевод.
«Смотри, мальчик. Это свобода. Она теперь свободна.»
Голос в голове был спокойным. Даже довольным.
«Я хотел знать правду — вот она.»
После ритуала тело унесли. Девочку. Туда, где раньше были комнаты для «братьев». Рэйчел подошла ко мне, улыбнулась, коснулась плеча. Спросила: «Ты почувствовал благодать?» Я кивнул. Потому что если бы я покачал головой, меня бы убили.
Всю дорогу домой я молчал. Рэйчел что-то говорила про перерождение, про очищение, про то, что эта девочка — счастливица, её душа теперь часть света. Я хотел спросить: «А если бы это была твоя дочь — ты бы тоже так сказала?» Но не спросил. Побоялся.
Дома я вырвал несколько страниц из дневника. Не помню, что там было. Кажется, я писал её имя. Но не смог его вспомнить. Только лицо. Пустые глаза. И голубой свет, вытекающий изо рта.
Я пил три дня. Не выходил на работу, не отвечал на звонки. Чарли приезжал, стучался в дверь. Я не открыл. Он оставил пакет с едой под ковриком. Я его не тронул. На четвёртый день я проснулся в луже собственной рвоты. Рядом валялась визитка — спираль, адрес. Я хотел её порвать. Но не смог. Потому что если я порву — они узнают. Они всегда узнают.
«Я теперь часть этого. Не хочу — а часть.»
Я не хочу. Я никогда не хотел. Но они уже видели меня там. Я стоял среди них. Я кивнул. Надо было не ходить. Надо было остаться дома. Вызвать полицию. Но я не вызвал. Потому что Рэйчел сказала: «Полиция тоже с нами».
Сейчас я сижу в ванной. Вода холодная. Смотрю на свои запястья — чистые. Шрамов нет. Но внутри — чернота. Та самая. Она не выходит. Только разрастается.
24 ноября 2017 года
Еле открыл глаза, лёжа на полу. Голова раскалывалась на две части. Во рту пустыня. Бутылка лежала рядом. Из её горлышка выливалась мутная кроваво-красная жидкость. Я плохо помню, что происходило последние четыре дня. Я просто хотел забыть то, что видел. Желудок жалобно сжимался от спазмов, но тошнить было попросту нечем. Я даже не пытался встать с пола. Комната кружилась перед глазами, превращалась в размытые пятна и наползала сама на себя. На тумбочке стояла открытая аптечка. Я не помню, сколько выпил таблеток и что конкретно. Кажется, всего понемногу, а потом мой желудок просто превратил это в чёрную слизь, стекающую по губам. Перья из крыльев были отчасти выдраны — не помню, как это делал. Помню, что кричал и плакал. Я не плакал последние двадцать лет.
Еле-еле встал и дополз до кухни. Холодная вода, бьющая в лицо, привела в чувство. Попытался выпрямиться. Качнулся, потом резко остановился, схватившись за столешницу. Ноги были как вата. Не хотели держать. Слабость была ужасная. Поклялся себе больше никогда не пить, но уже нарушаю это обещание, глотая алкоголь из горла. Коньяк обжигает горло, я кашляю, а потом делаю новый глоток. Не закусываю — вывернет наизнанку. Я хочу это забыть, потому что если не забуду — это придёт ко мне ночью в кошмары, оно будет со мной всегда рядом. А я не хочу! Хочу это развидеть… Хочу это развидеть! ХОЧУ ЭТО РАЗВИДЕТЬ!
Потом меня вырвало. Я потерял сознание прямо на полу, в луже собственной крови и вина. Очнулся через несколько часов — голова всё ещё болела, но уже не так. Коньяк кончился. Визитка прилипла к щеке. Я содрал её, порвал и выбросил.
26 ноября 2017 года
Сегодня изрезал свои руки в ванной. Кровь стекала по запястьям, капала в воду, заставляя распускаться на ней кровавые лепестки таких же кровавых цветов. Я изрезал их осколком от бутылки вина. При всём желании не мог доползти до тумбочки, где лежали лезвия. Горячая вода обжигала свежие раны. Я шипел, кусал губы, но не кричал. Мне нужно было просто забыть, просто выкинуть это из головы. На короткий миг это действительно помогает. Считал до десяти, прежде чем попытаться вылезти из воды, которая начала остывать. Ничего не выходило — и я падал обратно в воду. Руки дрожат до сих пор. Текст выходит корявым даже для меня. Рядом стоит бутылка с чем-то покрепче. Даже этикетки нет. Возможно, ослепну от этого. Я не против, главное, чтобы в этой тьме не отражался и не ползал синий дым.
Рэйчел ещё пару раз пыталась со мной связаться. Звонила и писала. Я смотрел на её имя в контактах, и меня накрывала истерика. Я бил кулаками по стенам, вырывал волосы, всё тело схватывала судорога. Мышцы ныли, пока всё тело не прекращая била дрожь. Я не плакал. Уже не мог. Только кричал и бил посуду. Просто стоял и кидал бокал за бокалом в угол. Отслеживал их траекторию и жмурился от громкого шума, пока в голове гудело. Долго. Противно. Как старый телевизор или счётчик Гейгера. До сих пор стрекочет и гудит. Я схожу с ума? Наверное…
28 ноября 2017 года
Проснулся на полу в ванной. Вода давно стекла, но кафель был липким. Засохшая кровь, осколки стекла, вырванные волосы. Смотрел на это всё минуту, потом встал. Голова гудела, руки дрожали. Крылья были мокрыми, спутанными, несколько перьев торчали в стороны — не помню, когда их выдрал.
Убирал долго. Смывал кровь с плитки, собирал осколки в газету, вытирал разводы. Потом замотал запястья бинтами. Старые шрамы перемешались с новыми. Не смотрел на них. Просто намотал бинты, плотно, чтобы не сочилось.
На кухне нашёл телефон. Пятнадцать пропущенных от Чарли, семь сообщений. Самое первое: «Ты где?», потом «Ответь», потом «Я волнуюсь», потом «Пожалуйста». Я не отвечал три дня. Набрал его номер. Он взял трубку после первого гудка.
— Жив, — сказал я. Голос был чужим.
Он молчал секунду, потом спросил: «Что мне сделать?» Я попросил номер психотерапевта. Он сказал, что перешлёт. Мы не говорили о том, что случилось. Он не спрашивал. Я не объяснял.
Записался на приём через два дня. Секретарша спросила, есть ли у меня направление. Сказал, что нет. Она помолчала и сказала: «Приходите, доктор Джеймс принимает без направления по средам».
Среда. Запомнил.
Вечером сидел на кухне, пил чай. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Крылья высохли, но перья торчали в разные стороны — пришлось вычёсывать. Выдрал ещё несколько, запутавшихся колтунами. Думал о том, что это не лечится. Что я всегда буду так — то нормально, то в ванной с осколком. Но Чарли сказал, что врач хороший. Что он помог его знакомому.
Наверное, надо попробовать. Хуже уже не будет.
30 ноября 2017 года
Сходил к Джеймсу на приём. Сидел. Не нервничал. Хотя, кажется, это был первый психолог на моей памяти, которого не нанял отец. Помещение предназначено для всех рас, но глаз зацепился за стол с медузами. Они пульсировали лиловым и серебристым. Интересно, им там удобно или тесновато? Джеймс спрашивал о моих обычных днях, о работе, о настроении. Я отвечал односложно, скорее через силу. Не понимал смысла этих вопросов — я пришёл совсем с другими проблемами. Только через пару минут он начал задавать что-то стоящее. Я отвечал честно. Показал руки со всех сторон. Он кивнул, не задавая лишних вопросов, и сделал пометку в блокноте. Не стал рассказывать, что именно увидел в церкви. Мало ли что со мной могут сделать. У секты явно есть богатые и влиятельные покровители. Не хотелось бы стать той самой костью в горле. Такие кости, как правило, долго не живут.
Я не плакал на этом сеансе. Это не плохо и не хорошо. Джеймс меня раздражал тем, что фиксировал мои слова в блокнот. Как будто это допрос или я уже уехал в психиатрическую клинику Святого Аггила. Он, кстати, её и посоветовал. Сказал лечь в отделение неврозов, а не в тяжёлое, закрытое. Подберут таблетки, прокапают, проведут несколько сеансов.
Посмотрим. Хуже шума в голове уже ничего не будет.
5 декабря 2017 года
Собрался за двадцать минут. В отделение неврозов брали с вещами, но без лишних напоминаний о внешнем мире. Никаких острых предметов, никаких ремней. Даже шнурки из кроссовок вытащил ещё дома. Кроссовки от этого стали похожи на дохлых моллюсков, рот раззявлен.
Отец не звонил. И слава Богу. Наверное, Джеймс ещё не доложил. Или, что вероятнее, отцу просто плевать, пока я не создаю проблем для бизнеса. Лёг в клинику Святого Аггила — это не тюремный срок, это просто «нервное истощение». Для светской хроники сойдёт.
На ресепшене пахло хлоркой и сухой лавандой. Администратор — пожилая дама с причёской-шлемом — посмотрела на меня так, будто я пришёл сдавать стеклотару, а не собственное сознание. Я расписался в журнале. Буквы вышли пляшущими, левая рука сегодня слушается хуже, пальцы как ватные.
— Вам на третий этаж, отделение «Ромашка», — сказала она скучным голосом, даже не поднимая глаз. — Лифт прямо по коридору. Кнопку «3» нажимать дважды, она залипает.
Ехать в лифте пришлось с санитаром. Здоровый парень с татуировкой паука на шее. Он катал пустую каталку и насвистывал что-то из поп-музыки. Я смотрел на каталку и думал: интересно, в закрытом крыле пациентов привязывают к таким же или там специальные, с мягкими фиксаторами? В «Ромашке» фиксаторов не будет. Здесь только те, кто ещё способен держать ложку и не выцарапывать себе глаза.
Палата — это громко сказано. Скорее, узкий пенал с окном во всю стену. Стекло толстое, армированное проволокой внутри. Вид — на парковку для персонала и мусорные баки. Но небо сегодня высокое, белесое, как бельмо. Я сел на кровать. Матрас жёсткий, набитый каким-то специальным гигиеническим волокном. Простыни пахнут казённым паром.
Соседа пока нет. Вторую кровать застелили идеально ровно, но тумбочка пустая. Может, я один. Или завтра подселят такого же «лёгкого», который будет слушать голоса или жечь бумагу в туалете.
Я положил руки на колени ладонями вниз. Пальцы слегка подрагивали — не от нервов, а так, аккомодация к новой тишине. Здесь не было гула из стен, как в том подвале церкви. Не было пульсации медуз из кабинета Джеймса. Здесь был вакуум, в котором мой собственный шум в голове стал слышен чётче, как тиканье бомбы в пустом ангаре.
На ужин дали творожную запеканку и компот из сухофруктов. Разваренные яблоки плавали в стакане, похожие на бледных утопленников. Я съел всё. Даже хлеб, хотя обычно терпеть не могу чёрный с тмином. Еда тут была не вкусной, а функциональной — топливо для тела, в котором сидит больная голова.
Медсестра на посту забрала мой телефон в специальный целлофановый пакет с номерком.
— Вернём в день выписки или на час в день по расписанию для звонков, — протарабанила она.
Я не возражал. Мне некому звонить. А те, кому мог бы, не существуют в сети моего оператора.
Ночью буду лежать и смотреть, как в мусорных баках на парковке отражаются фары проезжающих машин. Шума в голове меньше не стало. Но, по крайней мере, теперь у этого шума есть официальная прописка и медицинская карта.
Я закрыл дверь в палату. Замка нет. Только ручка-скоба. Ничего, я не запираться сюда приехал. Я приехал затыкаться.
7 декабря 2017 года
Медсестра провела меня в палату, даже не спросив имени — только сверилась с бумажкой на двери. »Карнес, Донован. Палата семь». Семь — хорошее число. Или плохое. Я уже не разбираю, где заканчивается суеверие и начинается здравый смысл.
Кровать оказалась у окна. Я сел на край, провёл ладонью по простыне — хлопок, жёсткий, пахнет хлоркой и чем-то цветочным, дешёвым кондиционером для белья. Подушка тонкая, почти плоская. Одеяло — казённое, с синим штампом больницы. Я не стал расправлять его, просто откинул в сторону. Жарко не было — в палате гудел кондиционер, выставленный на двадцать два градуса, и от этого шума слегка звенело в ушах.
Вторая кровать была застелена, но не пустовала. На тумбочке стояли: термос с выцветшей наклейкой горного пейзажа, стопка книг в мягких обложках, флакон с каплями для глаз и песочные часы. Небольшие, в деревянной оправе, с тёмным песком. Я засмотрелся на то, как последние крупинки падают в нижнюю колбу — ровно, без спешки. Сосед явно следил за временем. Или время следило за ним.
Дверь открылась без скрипа. Вошёл мужчина. Высокий, широкоплечий, но двигался он мягко, почти крадучись. Одет был в больничную пижаму — такую же серую, как у меня, — но на его фигуре она смотрелась иначе: не как унижение, а как временное облачение. На лбу — белая повязка с ручной вышивкой, на запястье — чётки, а на шее, поверх ворота, висел шнурок с крошечными песочными часами. Они покачивались при каждом шаге, но песок внутри не двигался — видимо, символ, а не механизм.
Он заметил, что я смотрю на его часы, и чуть улыбнулся.
— Они стоят. Я переворачиваю их только во время молитвы.
Голос у него был низкий, спокойный — такой, что не требовал ответа, но и не давил тишиной. Я кивнул, не зная, что сказать. Он прошёл к своей кровати, сел, аккуратно поправил покрывало. Движения плавные, выверенные — как у человека, который привык к ритуалам.
— Меня зовут Братислав, — сказал он, не поворачивая головы. — Я здесь уже вторую неделю. Нервы. Врачи говорят — истощение.
— Донован, — выдавил я. Собственное имя прозвучало чужим, будто я представился кем-то другим. — Я… тоже. Нервы.
Он кивнул, принимая ответ. Не стал расспрашивать, не стал сочувствовать слишком громко. Просто полез в тумбочку, достал оттуда жестяную банку с надписью «Мелисса и чабрец», открыл, и по палате поплыл травяной, чуть горьковатый запах.
— Чай будешь? У меня тут заварка своя. Местный — отрава.
Я не пил травяные чаи. Но отказаться не смог. Просто кивнул, наблюдая, как он заливает кипяток из термоса в две кружки — одну с щербатым краем, другую с надписью «Время лечит». Эту он протянул мне.
Пальцы у меня дрожали. Я взял кружку обеими руками, боясь расплескать. Братислав сделал вид, что не заметил. Он сел на свою кровать, облокотился на подушку и посмотрел в окно. Там, за армированным стеклом, догорал закат — лиловый, с рваными прожилками облаков.
— Ты не обязан говорить, — сказал он негромко. — Здесь это нормально. Но если захочешь — я слушаю. Я не психолог. Просто… сосед по палате.
Я отпил чай. Он был горячим, обжигал нёбо, но внутри разливалось странное тепло — не от температуры, а от того, что кто-то просто сидел рядом и не требовал объяснений.
— Спасибо, — прошептал я.
Братислав кивнул и закрыл глаза, прислонившись затылком к стене. Его чётки тихо зашуршали в пальцах, перебираемые в каком-то одному ему известном ритме. Я сидел, смотрел на песок в его часах на шее — застывший, но будто готовый в любой момент сорваться вниз, — и впервые за долгое время не чувствовал себя экспонатом под стеклом.
Просто человек в серой пижаме. Просто чай с мелиссой. Просто вечер в отделении неврозов, где шум в голове становится чуть тише, если рядом кто-то дышит ровно.
9 декабря 2017 года
Вторую ночь в палате я не спал. Не то чтобы я надеялся на сон — в новом месте мозг всегда на взводе, сканирует каждый звук, каждую тень. Кондиционер гудел неровно, с присвистом, и в этом свисте мне чудились голоса. Я лежал, уставившись в потолок, и считал трещины на побелке. Двадцать три. Двадцать четыре. Одна была похожа на змею.
— Ты тоже не спишь, — раздалось с соседней кровати.
Это был не вопрос. Братислав говорил тихо, но в ночной тишине его голос прозвучал отчётливо, как удар метронома. Я повернул голову. Он лежал на спине, сложив руки на груди, и смотрел в ту же точку на потолке, что и я. Или в другую — в темноте было не разобрать.
— Не сплю, — признался я. — Здесь слишком… тихо. И одновременно слишком громко.
Он хмыкнул — коротко, понимающе.
— Кондиционер. Он как старая молитва — монотонный, но сбивает с мысли. У нас в храме тоже гудит вентиляция. Я к такому привык.
Я не знал, что ответить. Мы лежали молча, и это молчание не было неловким — скорее, выжидательным. Как будто мы оба знали, что разговор продолджится, но не торопили его.
— Почему ты здесь? — спросил я наконец. И сразу пожалел. Вопрос звучал грубо, как допрос. — Прости. Не надо отвечать.
— Ничего. — Он помолчал. — Я перестал чувствовать время. Раньше я всегда знал, который час, даже без часов. А потом… случилось кое-что, и я потерял это чувство. Дни стали одинаковыми. Я перестал есть, перестал выходить из комнаты. Сестра привела меня сюда.
Сестра. Эстера. Я вспомнил её колючий взгляд, её язвительные замечания на площадке. И вдруг подумал: каково это — когда твой брат лежит в психушке, а ты продолжаешь сниматься, улыбаться, играть роль? Или она не играла. Может, её резкость — это её способ держаться.
— А ты? — спросил он.
Я сглотнул. В горле пересохло.
— ПТСР. Панические атаки. Провалы в памяти. Иногда я смотрю на свои руки и не узнаю их. — Я говорил шёпотом, будто признавался в преступлении. — И шум. Постоянный шум в голове.
Братислав не ответил сразу. Потом я услышал, как он повернулся на бок — пружины кровати скрипнули.
— У меня есть кое-что, что помогает с шумом, — сказал он. — Не лекарство. Просто… ритуал. Если захочешь, покажу завтра.
Я кивнул в темноте, не уверенный, видит ли он. Но он, кажется, понял.
— Спокойной ночи, Донован.
— Спокойной ночи.
Я закрыл глаза. Кондиционер всё так же гудел, но теперь его звук казался чуть менее враждебным. Как будто кто-то рядом дышал ровно, и этого было достаточно, чтобы перестать считать трещины.
11 декабря 2017 года
На следующий день после завтрака — овсянка с комками, которую я съел только потому, что Братислав сидел напротив и ел свою, не морщась, — он подозвал меня к своей тумбочке.
— Садись.
Я сел на край его кровати. Он взял песочные часы — те самые, что стояли на тумбочке, — и перевернул их. Тёмный песок потёк тонкой струйкой из верхней колбы в нижнюю.
— Это не просто часы, — сказал он. — Это якорь. Когда шум в голове становится невыносимым, я смотрю на песок и считаю про себя. Раз песчинка, два песчинка, три… — Он усмехнулся. — Звучит глупо, знаю.
— Не глупо, — сказал я.
— Попробуй. Просто смотри и дыши. Вдох — когда песчинка падает, выдох — когда следующая.
Он подвинул часы ко мне. Я уставился на них. Песок сыпался ровно, без спешки. Вдох. Одна песчинка. Выдох. Вторая. Вдох. Третья. Шум в голове не исчез, но отступил на второй план — как радио, у которого убавили громкость. Остался только песок и дыхание.
— У тебя получается, — тихо сказал Братислав.
Я не ответил, боясь сбиться. Мы сидели так минут десять, пока весь песок не перетёк вниз. Когда последняя крупинка упала, я почувствовал, как плечи опустились — я и не замечал, что держал их прижатыми к ушам.
— Спасибо, — выдохнул я.
— Это не моё изобретение. В нашей церкви это называют «малым наблюдением». Мы верим, что время течёт сквозь нас, и если синхронизировать дыхание с его течением, можно на время стать его частью. Перестать бороться.
Я посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали, но уже не так сильно.
— Я не верю во время, — сказал я. — Я верю в таблетки.
— Таблетки тоже часть времени, — он пожал плечами. — Они действуют по расписанию, верно? Утром, днём, вечером. Это тоже ритуал.
Я не нашёлся, что возразить. Он не спорил, не пытался обратить меня в свою веру. Просто предлагал ещё один инструмент. И я был благодарен ему за это.
Вечером, перед отбоем, я попросил у него часы. Он молча поставил их на мою тумбочку.
— Оставь себе, — сказал он. — У меня есть ещё.
Я не стал отказываться.
13 декабря 2017 года
На третий день нас повели на арт-терапию. Я ненавидел арт-терапию. Все эти «нарисуй свой страх» и «какого цвета твоя тревога» казались мне издевательством. Но пропускать было нельзя — врач сказала, что это часть лечения. Братислав пошёл добровольно. Он вообще, кажется, всё здесь воспринимал как часть какого-то большего плана. Или просто умел принимать неизбежное.
В комнате пахло гуашью и мокрой бумагой. На столах лежали кисточки, баночки с водой, листы ватмана. Кроме нас, было ещё человек пять — кто-то рисовал сосредоточенно, кто-то просто водил кистью по бумаге, глядя в стену.
Я сел в угол, взял чёрную краску и начал закрашивать лист. Просто водил кистью туда-сюда, пока бумага не стала полностью чёрной. На это ушло минут пятнадцать. Я смотрел на результат и не чувствовал ничего.
Братислав рисовал рядом. Я покосился на его лист. Там была спираль — тщательно выведенная, с плавными линиями, от центра к краям. Не идеальная, но в этой неидеальности было что-то живое.
— Что это? — спросил я.
— Время, — ответил он. — Так я его вижу. Не прямую линию, не круг. Спираль. Мы проходим одни и те же точки, но каждый раз на новом витке. Чуть выше, чуть глубже.
Я посмотрел на свой чёрный квадрат.
— А я нарисовал пустоту.
— Это не пустота, — он покачал головой. — Это пространство, в которое можно что-то вписать. Если захочешь.
Он протянул мне белую краску. Я взял кисть и, не думая, поставил точку в центре чёрного листа. Потом ещё одну. И ещё. Пока не получилось что-то похожее на звёздное небо. Кривое, нелепое, но моё.
— Вот видишь, — сказал Братислав. — Твоя пустота оказалась небом.
Я фыркнул.
— Звучит как дешёвая мотивационная открытка.
— Возможно. — Он улыбнулся. — Но дешёвые открытки тоже часть времени.
Мы оба рассмеялись. Тихо, чтобы не привлекать внимания, но это был настоящий смех — короткий, неожиданный. Впервые за долгое время я смеялся не потому, что надо, а потому что правда было смешно.
Вечером я повесил свой «звёздный» лист на стену над кроватью. Братислав ничего не сказал, только кивнул, когда увидел.
15 декабря 2017 года
Дождь шёл третий день подряд. Окно запотело, и армированная сетка в стекле казалась паутиной, в которой запуталось серое небо. На прогулку не выпускали — скользко, опасно. Мы сидели в палате: я на своей кровати, Братислав на своей. Он перебирал чётки, я смотрел в стену.
— Можно спросить? — вдруг сказал он.
Я напрягся. Обычно после таких слов следовало что-то, на что я не хотел отвечать. Но он ждал, и я кивнул.
— Твои руки. Ты их всё время прячешь. Даже когда жарко.
Я опустил взгляд. Рукава были натянуты до костяшек. Я сам не замечал, как снова это сделал.
— Шрамы, — сказал я коротко.
— Я не про то, откуда они. Я про то, почему ты их прячешь.
Я молчал. Он не торопил. Чётки в его пальцах щёлкали размеренно, как секундная стрелка.
— Потому что они… стыдные, — наконец выдавил я. — Каждый раз, когда я их вижу, я вспоминаю, каким слабым я был. Как сидел в ванной и… — Я осёкся. — И я не хочу, чтобы другие видели эту слабость.
Братислав отложил чётки.
— В нашей вере есть понятие «песочные шрамы». Это когда песчинка застревает в механизме часов и оставляет царапину на стекле. Часы продолжают идти, но эта царапина — часть их истории. Мы не прячем такие часы. Мы их чтим.
— Я не часы, — буркнул я.
— Нет. Ты сложнее. Но твои шрамы — это не слабость. Это доказательство того, что механизм продолжал работать, даже когда в него попало что-то инородное.
Я смотрел на него. Он не отводил взгляд, но в его глазах не было жалости — только спокойное, почти научное наблюдение.
Я медленно закатал левый рукав. Белые линии, тонкие и не очень, пересекали предплечье. Я показал их ему — молча, не комментируя.
Он посмотрел. Потом кивнул.
— Спасибо, что показал.
И всё. Никаких «о боже, как ты мог». Никаких «ты должен полюбить себя». Просто принятие. Как будто я показал ему не шрамы, а родинку или татуировку.
Я закатал рукав обратно, но уже не так судорожно. Что-то внутри чуть ослабло.
Позже, когда мы ложились спать, он сказал в темноту:
— У меня тоже есть шрамы. Только не на теле.
Я не стал спрашивать. Но понял, что когда-нибудь он расскажет. Когда будет готов. Так же, как я сегодня.
17 декабря 2017 года
Через неделю мне разрешили краткосрочный выход за территорию. «Для социализации», — сказала врач. Братиславу разрешили составить компанию — его состояние оценивали как стабильное, а я, видимо, считался «безопасным» компаньоном. Забавно. Я сам себя безопасным не считал.
Мы вышли за ворота клиники в десять утра. Воздух был холодным, пах прелой листвой и дымом — где-то жгли мусор. Небо низкое, серое, но не давящее. Я вдохнул полной грудью и чуть не закашлялся — отвык от свежего воздуха.
— Куда пойдём? — спросил Братислав.
— Не знаю. Ты здесь дольше.
Он подумал и повёл меня в сторону парка. Того самого, что отделял эльфийский квартал от смешанного. Я признал его по арке из глицинии, только сейчас она была голой — одни переплетённые серые плети.
Мы шли молча. Под ногами хрустел гравий, в лужах отражалось небо. В парке почти никого не было — только пожилая пара кормила уток, да какой-то подросток сидел на скамейке с книгой. Обычная жизнь. Я смотрел на неё как на что-то чужое, музейный экспонат под стеклом.
Братислав остановился у пруда. Утки, завидев нас, подплыли ближе, ожидая хлеба. У меня ничего не было. Я просто стоял и смотрел, как они перебирают лапками в мутной воде.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, что утки не знают, что мы психи, — сказал я. — Им всё равно.
— Им всё равно, — согласился он. — Это успокаивает.
Мы нашли свободную скамейку и сели. Ветер шевелил его тёмные волосы, выбившиеся из-под повязки. Он достал из кармана маленький термос и две складные кружки. Разлил чай — тот же самый, с мелиссой и чабрецом.
— Ты всегда носишь с собой чай? — спросил я.
— Всегда. Это мой якорь не хуже часов.
Мы пили чай и смотрели на уток. Я не думал о съёмках, о Франческо, о секте, чья визитка всё ещё лежала в кармане моей куртки. Я просто сидел и чувствовал, как холодный воздух щиплет щёки, как горячий чай согревает горло, как Братислав дышит рядом — ровно, спокойно.
— Знаешь, — сказал я, — я, кажется, впервые за долгое время не хочу никуда бежать.
Он кивнул.
— Это хороший знак. Время остановилось, чтобы ты мог отдышаться.
— Ты всегда говоришь о времени, как о живом.
— Потому что для меня оно живое. Не бог, не судьба. Просто… собеседник. Оно слушает, даже когда молчишь.
Я отпил ещё чаю. Чай был почти допит, но я не торопился вставать.
Когда мы вернулись в клинику, медсестра отметила в журнале: «Прогулка без происшествий». Без происшествий. Как будто то, что я впервые за месяцы почувствовал себя почти нормальным, не было происшествием.
19 декабря 2017 года
За два дня до моей выписки Братислав застал меня за странным занятием. Я сидел на кровати и рисовал на листе бумаги. Не красками — простой ручкой. Это была спираль. Кривая, с неровными витками, но спираль.
Он ничего не сказал, только сел рядом.
— Твои часы, — начал я, не поднимая головы, — они действительно помогают. Я теперь каждую ночь перед сном переворачиваю их и считаю песчинки. Иногда засыпаю, не досчитав до ста.
— Это хорошо.
— И ещё… — Я замолчал, подбирая слова. — Я хотел сказать спасибо. Не за часы. За то, что ты… не лечил меня. Просто был рядом.
Он кивнул.
— Это самое сложное, — сказал он. — Не пытаться чинить. Просто быть.
Я протянул ему рисунок.
— Это тебе. Не очень ровно, но…
Он взял лист, посмотрел на спираль, провёл пальцем по линиям.
— Спасибо. Я повешу над своей кроватью.
Мы замолчали. За окном снова шёл дождь, но теперь его стук не раздражал.
— Когда ты выйдешь, — сказал Братислав, — мы можем продолжать видеться. Если захочешь. Я живу с сестрой, но часто бываю в городе. Можем ходить в ту кофейню, где Чарли работает. Франческо говорил, там неплохо.
— Ты знаешь Чарли?
— Франческо рассказывал. Мы иногда общаемся на площадке. Он хороший.
Я кивнул. Мысль о том, что у меня будет кто-то за пределами клиники, кто не врач и не коллега по съёмкам, казалась странной. Непривычной. Но не пугающей.
— Я бы хотел, — сказал я. — Продолжать.
— Тогда договорились. — Он протянул мне руку.
Я пожал её. Его ладонь была тёплой и сухой, а моя — как всегда, чуть влажной от волнения. Но это было не важно.
Вечером, перед отбоем, я перевернул песочные часы и начал считать. Раз песчинка. Два песчинка. Три. Где-то на сороковой я провалился в сон — без кошмаров, без пробуждений посреди ночи. А когда проснулся, часы уже были пусты, и Братислав сидел на своей кровати с книгой, делая вид, что не следил за мной всю ночь.
Я ничего не сказал. Просто кивнул ему, и он кивнул в ответ. Так мы стали друзьями. Без громких слов, без клятв. Просто два человека, которые научились дышать в одном ритме с падающим песком.
23 декабря 2017 года
Братислав сидел на стуле в больничном коридоре, сжимая в руках один-единственный листок. Он не помнил, сколько прошло времени, да и это было не важно. Час, может, два. Время утекало в бесконечный океан вместе с его надеждами и мечтами. Диагноз на листе был выведен жирными буквами, которые горели красным: «Рак поджелудочной железы». А рядом, помельче, чтобы сгладить углы: »Неоперабельно«.
Он не знал, куда бежать, что делать и, главное, что сказать сестре. Я почти слышал его мысли — что-то вроде: «Привет. Наверное, ты в последний раз слышишь мой голос. Я умру. Лечения нет. Надеюсь, ты сможешь жить без меня». Даже в голове это звучало жестоко — как будто тебя протыкают кинжалом и смотрят, как ты истекаешь кровью.
Он достал телефон, долго смотрел на экран, потом набрал мой номер. Он надеялся, что я не подниму, но это было далеко не так. Я сказал:
— Да, Братислав, говори.
Братислав попытался сглотнуть, но горло сжалось вокруг невидимого осколка.
— Приезжай в больницу номер семь, если можешь. — Он замолчал на несколько секунд, потом выпалил: — Прости… не приезжай никуда. Извини, что побеспокоил.
— Подожди! — крикнул я, но он уже отключил телефон.
Он снова уставился на треснувшую стену. Она так напоминала ему его жизнь. И мою тоже. Я примчался с пятого этажа довольно быстро. Помню, как ветер трепал перья, дыхание сбивалось, а шлёпанцы гулко ударяли о каменные ступени. Найти его не составило труда. Я забрал из его рук больничный лист и бегло пробежал по тексту. Моё сердце остановилось. Я хотел бежать, кричать и истерически смеяться, но продолжал просто стоять. Единственный мой вопрос был:
— Какая у тебя группа крови?
— Третья отрицательная.
Никогда ещё так сильно я не ненавидел собственную кровь, которая была положительной. Я не мог ничем помочь, хотя был готов отдать абсолютно всё, лишь бы помочь ему. Братислав же откинулся назад и прикрыл глаза, надеясь, что хотя бы тьма подарит ему надежду на излечение. Я хотел его ободрить, сказать, что мы найдём лекарство, что я найду лучших врачей, но понимал, что всё это бесполезно. У него не было будущего, и единственное, чем я мог помочь, — это своим немым присутствием и молчаливой поддержкой.
27 декабря 2017 года
Он умирал у меня на руках каждый вечер. Я просто лежал рядом. Немое присутствие и абсолютное отсутствие — для него это было важным. Как я мог ему отказать? Если бы я это сделал, я бы признался в убийстве. А так — граммофон, тихий джаз с пластинки, благовония для медитации и обезбол. Эти таблетки, кажется, были там, сколько я себя помню. Крупная белая упаковка без опознавательных знаков — чтобы, если брат найдёт, можно было сослаться на глупость.
Мне впервые было по-настоящему больно. Как будто тебе прижигают рану, а потом долго держат огонь рядом, чтобы плоть и кожа обуглились. Печальное зрелище эта ваша улыбка. Особенно вымученная в боли, холодной жестокости и циничной несправедливости. Я бы убил себя, если бы это ему помогло, отдал бы кровь, сердце — не важно. Для меня это было всем, но я не мог. Никогда ещё я не ненавидел собственную кровь настолько сильно и отчаянно. Было нерационально себя ненавидеть, корить и медленно разрезать на части, но я это делал, медленно и методично, пока в лёгких не кончался кислород, а бежать от реальности переставал помогать даже алкоголь.
29 декабря 2017 года
Я пришёл к нему тогда с покаянием. Я стоял перед ним на коленях, как грешник перед иконой, надеясь, что мне простят грехи. Не знаю, что мной двигало. То ли наконец мой карт-бланш на молчание закончился, то ли отчаяние. Я знал, что он умрёт и никому не скажет, а если и скажет, то ему никто не поверит. И он меня действительно слушал. Молча, не перебивая, запивая каким-то целебным чаем горсть обезболивающих. Это всё давало ему время. Ничтожные минуты, которые он тратил на разговор со мной. Это было жалко. Меня даже затошнило от самого себя. Бить по больному человеку. «Молодец, Донован! Молодец! Продолжай!» — стучало в сознании вместе с толчками крови.
Я даже не помню, что он сказал. Кажется: «Мы со всем справимся». Как же жалко это было, но я почему-то ему верил. Не мог не поверить — ему не было смысла врать. Боятся только живые, обречённым и мёртвым уже бояться нечего. Поэтому я лежал на его коленях и слушал. Слушал и внимал, пока поток откровений не прекратился, а чужие пальцы не впутались мне в волосы. Не чтобы сжать. Для мнимой ласки. Жалкое зрелище, но почему-то честное.
1 января 2018 года
Я начал курить после того, как узнал, что он умрёт. Это лишь физическая боль, от которой можно было легко эмоционально дистанцироваться и заблокировать. Жестокая ирония так и сквозила из всех щелей, повторяя заученную информацию, как мантру. Как будто мне станет легче, если я снова проанализирую тот вечер, сделав несколько пометок, как учитель на полях тетрадок. Тут проигнорировал, тут не отследил, там был слишком открыт. А смысл? Изменит ли это результат? Вряд ли. Можно бесконечно себя проклинать и ненавидеть за слабости и ошибки, но от этого никому не станет легче. Всё равно что вскрывать из раза в раз себе руку скальпелем наживую. Бесполезно. А ответы можно найти где-то на донышке бутылки и фильтре сигареты. Медленное самоубийство, зато безболезненное. Для кого-то обезболивающее, а для меня спирт, чтобы от души плеснуть на раны, чтобы всё горело и не давало забыть о главном.
