Художник из прошлого

— Пресвята‌я Тро‌ице, поми‌луй нас; Го‌споди, очи‌сти грехи‌ на‌ша; Влады‌ко, прости‌ беззако‌ния на‌ша; Святы‌й, посети‌ и исцели‌ не‌мощи на‌ша, и‌мене Твоего‌ ра‌ди. Го‌споди, поми‌луй… С губ срываются слова. Под рясой копошатся змеи. Спину ощутимо жжёт, стоит последней свече догореть; комната погружается во мрак. Вязкий комок слюны скользит в пищевод, отдаваясь болью в горле. Плечи обхватывают чужие горячие, словно адское пламя, руки. В ушах звенит от шума упавшего на пол кадила. Нарочито сладкий шёпот въедается в мозг, не давая думать ни о чём другом. Руки грешника спускаются ниже, нетерпеливо обхватывая, тянут на себя. Острые ногти Николая царапают кожу сквозь чёрную ткань. — Я думал, ты умер, Никола. — скрывает дрожь за сжатыми губами и застывшей позой. Чувствует влажный язык на мочке уха, но не смеет пошевелиться. Не смеет возразить — потому что это их общая игра, потому что Гоголь одержимый художник, а Фёдор позволяет ему любить себя. — Тогда радуйтесь моему возвращению, Бог. — шершавые пальцы везде, держат подбородок, не давая обернуться, задирают рясу, обнажают что-то давно забытое, как первородный грех. Змей развращает не только тело, но и разум. Тихий стон отразился от святых стен, и диавол сорвался с цепи; лопатки бессмертного бога коснулись холодной стены. Быстрые касания кожа к коже, скверные слова, срывающиеся со смирившихся губ; Гоголь ведёт языком вдоль шеи, выводя очередной портрет. Мажет поцелуями широко, грубо, смешивая оттенки. В итоге получается грязь. Богоматерь смотрит осуждающе, закрывая позорно глаза. Фёдор жмурится тоже, хватая Николая за запястья — тот слишком увлёкся. Бог целует своего последователя, мягко очерчивая контур губ. Белые ресницы подрагивают, и огонь в груди распаляется всё сильнее. Достоевский был для него всем — воздухом, без которого ты не сможешь прожить и дня, ветром, способствующим разгоранию костра, солнцем, обжигающим, но позволяющим почувствовать что-то под названием «тепло». Тонкие пальцы обхватывают волосы у корней, сначала оттягивая, чтобы грешник посмотрел на фрески с ангелами, а после уже вся ладонь надавила на темя. Николай, не думая, подчинился, и колени больно ударились о старый деревянный пол. — Покажи своему Богу, насколько ты ему верен. Насколько он любим тобой? Гоголь неровно выдохнул, окончательно стягивая чужие одежды. Ох, как же был прекрасен ненасытный художник — слабый лунный свет из окон под потолком был его нарядом, шёлковым пеньюаром, какой бывает только у мраморных статуй Коррадини. Чаша терпения переполняется, когда горячий язык касается самого сокровенного, через порочное добираясь до души. Порывисто проводит по всей длине члена, обхватывает губами… Фёдору стыдно, но он не может отвернуться или хотя бы закрыть глаза. Бог должен одобрять все действия своего слуги, поэтому он поглаживает по волосам, направляет, заставляя насаживаться сильнее, брать больше. Похоть, иначе и не скажешь. Но Достоевскому нравится грешить, примерять на себя образ непостижимого и вечного Бога, жадно хватать ртом спёртый воздух и толкаться глубже в чужой рот. Проверять границы дозволенного. А потом без устали молиться, отбивая колени и видя перед собой лишь один образ. Николаю идёт золотой. — Отдайся своему Богу полностью. Надавливает на затылок, не давая отстраниться, душит, чувствуя под рукой нарастающее трепыхание. Гоголь не смеет прикоснуться, чтобы ударить или сжать худые бёдра, потому ему остаётся лишь терпеть. Глотки, длящиеся почти вечность, прекращаются, и головка в последний раз мажет по губам. Грешник улыбается сыто, облизывается, и в глазах его разгорается адское пламя, когда перед глазами Достоевского начинает двоить. Фёдор падает в пропасть, в обволакивающую пустоту, где нет ничего, кроме вечного спокойствия. Он просыпается. Простыни холодные и немного влажные, и рядом — никого. Голова всё ещё гудит. На прикроватной тумбе лежит букет из свежесрезанных незабудок. Если Ад существует, то они когда-нибудь будут гореть в Геенне Огненной вместе.