Пациент из последней палаты

      — Вам что-нибудь еще нужно, капитан? Если да, не молчите, мы с радостью достанем все, что попросите. Если, конечно, это не противоречит вашему лечебному режиму.       На секунду Анастасии Филипповне показалось, что их знаменитый пациент сейчас действительно о чем-то попросит: выражение огромных глаза стало неуверенным, а тонкие губы почти разомкнулись, чтобы озвучить просьбу. Но секунда миновала, и лицо Третьего капитана снова стало идеально-вежливым и непроницаемым.       — Благодарю вас, но у меня все есть, — мягко улыбнулся он, и горькое чувство досады кольнуло немолодую уже медсестру прямо в сердце. Врет ведь, как пить дать врет. Она смутно улавливала эту ложь той частью своего существа, что вырастила двух сыновей, а теперь нянчилась еще и с маленьким внуком. Сыновья так же опускали и отводили глаза, когда не хотели беспокоить маму грузом, что лежал на сердце, так же потерянно озирались по сторонам, когда думали, что их никто не видит. В этом капитан Иильс очень напоминал Анастасии Филипповне их. И тем самым непроизвольно взывал к ее материнско-бабушкиному инстинкту: накормить чем повкуснее и посытнее, напоить горячим чаем, уложить спать. Убедиться, что не сбросил одеяло во сне, что не мерзнет. Погладить по голове, отрегулировать ночник правильно, чтобы и глаза не слепил, но и тени ночные прогонял надежно… Приходилось, стиснув зубы, напоминать себе, что перед ней взрослый посторонний фиксианец, герой космоса, совершивший полет туда, куда до него никто еще не летал. И что после, когда он сумел добраться обратно… Разумеется, она знала историю болезни Третьего капитана, весь медперсонал знал — новость разнеслась мгновенно. И насчет этого тоже приходилось стискивать зубы, чтобы ни словом, ни жестом не выдать тех жалости и ужаса, что начинали копошиться на дне души, стоило только начать представлять, каково ему было там, и как он вообще сумел это выдержать. Нет, в Центральной больнице Флота отнюдь не впервой было лечить и ставить на ноги раненых в стычках с пиратами космонавтов, попадались среди них и те, на чью долю выпали не просто ранения, но пытки и издевательства. Но еще никто из них не проводил в пиратских застенках по четыре года. Во всяком случае, из тех, кому посчастливилось вернуться в цивилизованный мир живым и в рассудке, чтобы суметь рассказать о пережитом.       — Что ж, тогда не буду больше вас беспокоить, — вздохнула Анастасия Филипповна, сворачивая проводки портативного диагноста и пряча его в свой чемоданчик. — Врач совершит обход через час двадцать, завтрак — через полтора часа. Если вдруг захотите перекусить раньше — буфет уже открыт. Или позовите кого-нибудь из сестер, мы с радостью принесем вам чаю и что-нибудь к нему.       Третий капитан тепло улыбнулся в ответ на такую заботу.       — Благодарю вас, — кивнул он, и Анастасия Филипповна почти поверила, будто этого милого и приятного фиксианца ничто не беспокоит. Почти, если бы не голодное ищущее выражение, затаившееся на дне больших фиолетовых глаз. Она подавила очередной раздосадованный вздох. Другие, куда менее знаменитые их пациенты, не стеснялись гонять персонал по разным мелким, а порой и неразрешенным поручениям. То кофе им принеси, то сладостей вычурных, врачами запрещенных, то фильмами три полных кристалла памяти забей, потому что, видите ли, голосеть в палате не ловит, как положено. И молоденькие незамужние сестрички, млея от внимания знаменитых покорителей космоса, радостно бежали выполнять все эти прихоти, чем порой наживали после немало проблем в лице разгневанного начальства. Третьему капитану, с его-то списком наград и заслуг, первому бы быть среди всех этих приверед, но он даже чаю в неурочное время ни разу не попросил. Даже ни разу не пришел в общую комнату отдыха. Целыми днями тихо сидел в своей палате, самой дальней в общем крыле, исправно ходил в столовую на завтраки обеды и ужины, без малейших возражений посещал все предписанные процедуры, а в свободное время читал книги. Настоящие, бумажные, довольно редкие сейчас. И ни с кем особо не заговаривал, если только к нему не обращались первому. В таком случае, конечно, отвечал, неизменно вежливо и дружелюбно, умело поддерживая беседу, пока собеседник не удовлетворял любопытство или не был вынужден отбыть по делам. А после снова возвращался в свою палату, тихую и отдаленную. Персонал, разумеется, не упускал случая аккуратно обсудить знаменитого пациента за его спиной. Кто-то видел в поведении Третьего усталость после всего пережитого, кто-то — непроработанную травму, а иные и высокомерие. Нашелся даже один молодой врач, который абсолютно серьезно попытался убедить всех, что фиксианцы все такие, дескать, из-за древности своей расы они считают всех прочих разумных обитателей галактики ниже себя по статусу. Главврач, услышавший эти речи, от души посоветовал молодому коллеге в следующий же свой отпуск взять билет на Фикс, слетать туда на недельку и полюбоваться на «невыносимых гордецов» в естественной, так сказать, среде обитания. Анастасия Филипповна, тоже присутствующая при том разговоре, посмеиваясь, согласилась. Фиксианцы были расой необычной, в чем-то даже вычурной, и действительно древней. Но вот уж кем-кем, а гордецами их назвать было сложно. Скорее уж они напоминали больших детей, вечно подвижных, неизменно любопытных ко всему новому, непосредственных в общении. А еще шумных и ярких, когда, одетые в свои разноцветные наряды-разлетайки, сбивались в туристические группки и начинали бурно обсуждать увиденное. Было в них что-то от бабочек. То ли общая хрупкость при неизменно высоком росте, то ли огромные, по человеческим меркам, глаза, то ли обилие конечностей, которые, если упрятать их в широкие рукава, начинали напоминать крылья. И на этом фоне тихое поведение Третьего капитана контрастировало еще сильнее. Он все еще был похож на диковинную инопланетную бабочку, но вот только уже не яркую и жизнерадостную, как его соотечественники, а усталую, выцветшую, с навсегда помятыми и опущенными крыльями. О чем речь, если Норн Иильс теперь даже не жестикулировал, что для среднестатистического фиксианца было поведением из ряда вон выходящим — их многочисленные руки всегда находились в движении. Но Третий теперь все время держал конечности обернутыми вокруг тела, при необходимости пользуясь только одной парой рук — верхней. И неизменно прятал кисти всех трех пар то в складках одежды, то в карманах, то в рукавах. И вот на этот счет уже никто не судачил и выдвигал странных теорий. Нечего было обсуждать, когда все и так видели, в какие страшные и перекрученные узлы превратились некогда длинные и красивые пальцы. Все тридцать. Тонкие и искривленные пластины, вкривь и вкось отросшие там, где когда-то были нормальные ногти, эту пугающую картину только довершали, отбивая желание почесать язычками на «острую» тему даже у самых любопытных и бестактных.       Когда за внимательной медсестрой закрылась дверь, Третий капитан тихо выдохнул и, сбросив больничные тапочки, с облегчением забрался обратно в постель. Сидеть ровно и не давать телу непроизвольно дергаться, когда, во время планового осмотра, медперсонал невольно задевал то один его подживший шрам, то другой, было утомительно. Он бы, конечно, мог попросить общее болеутоляющее, возможно, не то, каким его накачивали в первые дни после освобождения, а другое, полегче, но… Не хотелось злоупотреблять. К сожалению, были перед глазами невеселые примеры, как знакомых по Космофлоту коллег приходилось лечить от зависимостей, и, чаще всего, именно от сильных болеутоляющих. Ведь это так просто, раз за разом говорить себе, что это только для дела, что до врачей сейчас попросту некогда дойти, а травма, даже подлеченная, все равно беспокоит и мешает работе, а ты должен то и это, на тебе экипаж, на тебе корабль, на тебе ответственность… И потом сам не понимаешь, как и когда белый свет становится не мил без очередной дозы «спасительного» препарата. И, здравствуйте, контрольный медосмотр, принудительная клиника и ломка. А потом еще и отстранение от службы на несколько лет, и постоянный бдительный контроль со стороны медиков. Нет уж, Норн Иильс, в миру чаще известный как Третий капитан, совершенно не желал себе подобной судьбы. Ему претила сама мысль, что он снова будет от кого-то или чего-то зависим. И без того пришлось хлебнуть этой самой зависимости, тошнотворной и вынужденной, полною мерой.       Мысли о пережитом вызвали привычную уже волну озноба и слабости, что растеклись по всему телу, делая из некогда сильного и бесстрашного офицера Космофлота забитого и покорного пленника. Сжаться, забиться в угол, постараться быть как можно тише и незаметнее, авось не заметят, не тронут, пройдут мимо… Потому что нет уже сил сопротивляться, огрызаться, пытаться держать лицо. Поначалу были, но постепенно все вышли с кровью, нечеловеческой болью и отчаянными, до срыва голоса, криками. А ведь он в первое время и криками своими старался их не радовать, по крайней мере, не такими, не во все легкие и не вперемешку с рыданиями и бессвязным бредом, в котором мешались то проклятия тюремщикам, то мольбы друзьям о спасении. Но потом понял, что не может, и что когда кричишь, боль на какие-то жалкие доли, но все же кажется выносимее. Главным стало не выдать бесценного открытия, не проговориться в болевом угаре или под действием ослабляющих волю препаратов, а все прочее отошло на второй план. И если кто-то искренне наслаждался его слезами и корчами, если не уставал с довольно-сытыми интонациями напоминать плененному капитану, в чьих он теперь руках, кем стал и где его настоящее место, то пусть. Он научился пропускать мимо сознания почти все, что с ним происходило, будь то физические истязания, психологическая обработка, изощренные, порожденные определенно больным разумом издевательства или все вместе. Не сопротивляться, не показывать характер, по возможности не реагировать ни хорошо, ни плохо, загнать всю гордость и оставшиеся силы глубоко внутрь, на оборону последнего рубежа, за которым, в мягком ореоле света, хранилось главное дело всей его жизни. Ему, увы, не выпадет счастья донести формулу до граждан Содружества лично, за него это сделает Ким, которому Третий верит больше, чем себе. Но зато он сможет защитить бесценное открытие здесь, поставив вокруг него нерушимый заслон, оттолкнув перепачканные кровью невинных руки и лапы, что тянутся, порой кажется, к самой душе, перемарывая в ней все невыносимой грязью. И если для этого нужно, чтобы его раз за разом пытались переломить об колено — пусть. Он выдержит. И все равно не переломится, как бы при этом не выкручивали. Его раса всегда славилась психологической гибкостью, ведь недаром же фиксианцы стояли у истоков Содружества, сумев привлечь первые, еще совсем чужие друг другу расы в единое галактическое общество. Вот и он все перенесет. Даже если для этого придется задыхаться, перекрученным в три погибели, под тяжестью чужих ног. Помнится, один из его тюремщиков любил подобное развлечение, не уставая напоминать, что когда-то капитан попортил ему немало крови в составе знаменитой тройки, смешал с пеплом все его надежды и планы, а теперь сам стал не более чем грязью под чужими стопами. И что рано или поздно, но они его все равно сломают.       Не сломали.       Третий провел ладонью по лицу, стирая невидимую паутину воспоминаний. Он ненавидел эту слабость и это оцепенение, что охватывали его, стоило лишь коснуться памяти. Ненавидел вбитую в него беспомощность, которую тело пока что выдавало быстрее осознания ситуации, на чистых инстинктах. Умом понимал, что спасен, что пираты больше до него не доберутся — да и не добрались бы, чего уж душой кривить, будь он посреди Содружества. Просто не повезло им тогда с Кимом оказаться на их территории, не повезло, что сошлись не в честном бою, а угодили в подлую ловушку и корабли оказались повреждены, не повезло, что он был настолько болен, что не смог дать отпор сразу, не смог отбиться, когда «Странник» распилили… Слишком много факторов сошлось и ему — им, вместе со Вторым — просто не повезло. Это с каждым могло случиться, по крайней мере, с каждым, кто когда-то боролся с преступностью и на кого у пиратов был зуб. И это вовсе не значит, что за ним могут явиться прямо сюда, в палату в высшей мере защищенной больницы. Даже если среди пиратской братии всегда было немало метаморфов, которые в состоянии просочиться на самые защищенные объекты, обманув и камеры, и сканеры. Некому просачиваться, просто некому, они их всех давно переловили, а те двое — Третий отказывался произносить их имена даже мысленно — были последними, не считая, конечно, мелких сошек, бывших у главарей на побегушках. И даже из тех двоих остался лишь один, да и тот сейчас в тюрьме у ушанов, которые хоть и считаются расой мягкой и внушаемой, с заключенными, тем не менее, по-прежнему придерживаются куда более строгого режима, чем принято в большей части Содружества. Они никуда его не выпустят, можно быть спокойным.       Поскорее бы прошли эти две недели обследований! Поскорее бы его отпустили на родной Фикс, где он сможет, наконец, выдохнуть по-настоящему. Целители родной планеты быстро избавят его от всех этих остаточных страхов, от вбитой в подкорку беспомощности, от дрожи, что охватывает тело по ночам, когда он остается в своей палате один, когда в больнице гаснет свет и ему, соблюдая режим, тоже приходится оставлять лишь слабенький ночник. И когда чудится, что по высокой торцевой стене, цокая и поскрипывая хитиновыми конечностями, к его окну приближается сбежавший из заключения враг. Уже не раз и не два он просыпался в холодном поту и, с трудом унимая сотрясающий тело озноб, приподнимался на постели, начиная прислушиваться к ночным шорохам за окном. В такие моменты мозг почему-то всегда забывал, что больница Космофлота находится на «плавучем» космическом острове искусственного происхождения, где, под исполинским куполом, воссоздана низкая гравитация и природа, подходящая для большинства планет Содружества с кислородной атмосферой и гуманоидным населением. И что сюда еще попробуй доберись, как до самого острова, так и после — под купол, ведь и то, и другое охраняется на совесть.       Пока они летели от Медузы, было легче. Его практически не оставляли одного, по очереди дежуря в медблоке, а позже, когда смог более-менее самостоятельно передвигаться, аккуратно, под руки, выводили в кают-компанию на завтраки-обеды-ужины или просто отдохнуть, когда их сборная компания, собиралась там на вечерние посиделки. Алиса показывала ему свои книги и коллекцию марок, рассказывала, что значат те или иные цвета у индикатора, и жадно, с широко распахнутыми глазами, слушала его рассказы о другой галактике и ее обитателях. Впрочем, послушать об уникальном путешествии собирались все, и Третьего искренне радовала возможность обсудить, наконец, многие волнующие его вопросы, с людьми, которым они тоже важны. Да и в целом снова находиться в кругу доброжелательных, умных, интеллигентных разумных было сродни подарку. А присутствие друзей, которые теперь старались всегда находиться рядом, ощущалось как нерушимая защита, заслон, что надежно отсекал от него все, что случилось на третьей планете и там же должно было и остаться. И казалось, что так теперь и будет, что он все выдержал, пережил, вырвался. И прошлое осталось в прошлом.       К сожалению, офицер Космофлота, будь он хоть трижды герой, — существо подневольное, когда речь заходит об Уставе, долге перед Содружеством или дисциплине. После «приключений», подобных тому, что пережили они с Кимом, положено двухнедельное наблюдение в Центральной больнице, и правило это соблюдается неукоснительно. И две недели — это только начало, это лишь время для проведения всевозможных обследований и тестов, после которых назначат уже настоящее лечение. И если он хочет остаться во Флоте и снова выйти в космос, это лечение придется выдержать, как бы ни трясло сейчас при одной мысли о колюще-режущих медицинских предметах и медицинском оборудовании в целом. Конечно, скорее всего, проходить свой курс он будет на родном Фиксе. Главное, дождаться этого светлого момента. Всего-то полторы недели осталось. Всего-то…       Третий капитан вздохнул и уже привычно потянулся за книжкой. День снова обещал быть невыносимо долгим, а чтение пусть немного, но все-таки эти тягучие часы скрашивало.