Пациент из последней палаты

      Днем было почти терпимо. Больница полнилась звуками, жизнью, пульсировала энергией, словно большое доброе сердце. Третий ощущал отголоски этой энергии даже со своей навечно искалеченной эмпатической системой. Ему по-прежнему было тяжело подолгу находиться среди других разумных, тяжело ловить отголоски их эмоций — неправильно зарубцевавшиеся и сросшиеся между собой каналы дергало болью при каждом таком контакте, а искаженные импульсы от них били по сознанию не хуже молотка. Но на походы в столовую сил все же хватало, как и на недолгие беседы, в которые его периодически втягивали то в коридоре, то все в той же столовой. На большее — уже нет, и Норн спешил улизнуть к себе каждый раз, как только предоставлялась такая возможность. Ему было вполне достаточно сидеть наедине с книгой в спокойствии своей палаты и слышать, как за стеной течет размеренная, отлаженная до мелочей жизнь больницы. Будь его воля, он бы и в столовую выходил всего один раз в день. Есть ему теперь все равно хотелось редко и всегда немного — разрушенный постоянным голодом желудок с трудом принимал пищу, очень часто бунтуя и норовя вернуть ее обратно. И с этой проблемой еще только предстояло разобраться, когда вернется, наконец, на родной Фикс. Впрочем, как и с разрушенными напрочь зубами, как и с искореженными, ставшими почти бесполезными пальцами. Последнего Третий капитан одновременно жаждал и боялся больше всего: надоело чувствовать себя бесполезным калекой, который даже пуговицу застегнуть нормально не может, и в то же время он хорошо представлял себе длительность и сложность подобного лечения. Явно не одну операцию придется пережить. Специалисты родной планеты, конечно, смогут вернуть ему нормальную мелкую моторику, смогут переложить и срастить кости правильно, но… Одна мысль, что для этого пальцы придется ломать заново, вызывала у Норна приступы животного страха. И все доводы разума, что во время операции он будет под наркозом и ничего не почувствует, не работали, задавленные оглушающей потребностью сбежать. Немедленно, далеко. И никогда, никогда больше не подпускать к себе никого, кто способен пустить ему хоть каплю крови. А уж тем более снова ломать кости или прикасаться к ногтям.       К счастью, выдержка и привычка терпеть спасали, и он еще ни разу не впал в неконтролируемую панику, ни разу не сорвался на медперсонале. И надеялся, что так оно и останется до конца этого двухнедельного… хм, обследования. Не заточения, нет. Обследования.       Поскорее бы на Фикс.       Ночью становилось почти невыносимо. Больница засыпала, и эмополе разумных, которое Третий практически не ощущал теперь и в бодрствующем их состоянии, затухало для него окончательно. Для фиксианца быть в подобном эмпатическом вакууме — это всегда неестественно, непривычно, страшно. Конечно, в какой-то мере он привык к подобному за годы заточения, но это же становилось и самым худшим сейчас, потому что с наступлением ночи начинало казаться, что он по-прежнему там. Что его не освободили, и он просто бредит или находится под воздействием очередного наркотика, призванного исказить действительность и заставить все-таки проговориться. Ощущение было страшным и тошнотворным, восприятие реальности сдвигалось и плыло, словно марево в жаркий день. И Норн не выдерживал, выбирался из спасительно-уютной постели, накидывал халат и шел в коридор. Его палата была единственной после поворота коридора и самой последней в длинном ряду дверей. И это было благословением днем, но оборачивалось настоящим мучением по ночам. Потому что слишком далеко был спасительный свет дежурного поста — между ним и последней палатой находилось не менее пяти служебных помещений, двери которых по ночам всегда оставляли открытыми для проветривания. И Третьего пробирало ознобом от этих раззявленных черных провалов, из которых за ним, казалось, следили внимательно и недобро. Он старался не смотреть туда, отходил к сплошному участку стены, плотнее кутался в свой халат и, прислонившись плечом к прохладному металлопластику, неотрывно смотрел на единственную освещенную во всем коридоре дверь. Оттуда доносились разговоры и смех, слышалось ворчание чайника и звяканье посуды, тихонько бубнил головизор. И Норну до отчаянного тянущего чувства внутри хотелось туда. К теплу и свету, к живому присутствию. Просто подойти и постучаться, попроситься внутрь. Сказать, что тихонько посидит в уголке и не будет мешать. Разве что чаю выпьет, если предложат, а так они его и не заметят. Извиниться, что он просидит так до утра, пока больница не начнет оживать снова, а затем уйдет отсыпаться. Ну да, поправ все нормы режима, но что с того? Зато сон этот будет не в пример спокойнее и крепче ночного. И, может, наконец-то получится отдохнуть полноценно, хотя бы раз за эти долгие пять дней.       Но он не подходил и не стучался. Хотя ему наверняка бы не отказали, возможно, даже восприняли подобную инициативу с восторгом. Третий капитан не был ни наивным, ни глупым, он прекрасно знал, как его обсуждают за спиной и понимал, сколько интереса должен вызывать его одинокий вояж за пределы галактики. И он бы наверняка нашел, что рассказать медсестрам на посту, чем подкупить их интерес. Возможно, даже не на одну ночь, а на все его пребывание здесь. Но… Вбитая годами обучения и службы дисциплина. И гордость. Первая не позволяла нарушать общий режим и, возможно, подставлять своими действиями дежурный медперсонал, а вторая никогда бы не позволила обнаружить перед посторонними, что он теперь до спазмов в желудке боится темноты и тишины. Норн и себе-то в этом признавался с трудом, настолько это было… нелепо. Во всяком случае, для фиксианца, ведь их раса прекрасно видела в темноте. Так что он ничего не предпринимал, лишь тихонько стоял и смотрел, прислушивался. И через какое-то время, почувствовав привычную слабость, возвращался в палату. Уставший и озябший организм сдавался быстрее, так что постепенно все-таки получалось забыться зыбким полусном, на волнах которого он и качался до утра. Иногда Норну даже казалось, что сквозь это марево он сможет, как раньше, почувствовать эмофон друзей, понять, как они, что с ними, даже дозваться, достучаться. Сева был далеко, на Венере, ведь работу никто не отменял, а Первый и так выторговал себе внеплановый отпуск, чтобы рвануть к ним на выручку. А Ким был где-то здесь, в больнице, но совсем в другом корпусе. Их развели еще на моменте регистрации, так как разные травмы, физиология и планетарная принадлежность требовали разного врачебного подхода, разных процедур и разных условий. И даже весьма громкие возмущения Кима, что они полжизни провели бок о бок на одном корабле и в одинаковых условиях, не смогли переубедить всесильную бюрократическую машину Флота. Норн отчаянно скучал, ругал себя последними словами, что не успел приобрести новый коммуникатор взамен старого, разбитого годы назад, и вот так, в полусне, почти верил, что сможет дотянуться до друзей как когда-то, одной лишь эмпатической волной. Которая расскажет сразу и обо всем, подарит ощущение тепла и присутствия. А после просыпался и понимал, что не может — и уже никогда не сможет. И если после этого он тихонько закусывал уголок подушки, чтобы справиться с подступающими слезами и жалким, не достойным офицера Космофлота скулежом, то об этом никто, ни одна живая душа не знала.              В этот вечер Третий решил рискнуть и лечь пораньше, пока больница еще не отошла ко сну. Все равно вечерний плановый осмотр на сегодня был завершен и врача он уже не ждал. Ужин тоже давно миновал, очередная книга была прочитана, так какой смысл продолжать сидеть? Может, если он ляжет, пока за дверью еще не воцарилась тишина, то сможет урвать себе хоть немного сна? Все-таки пять дней без нормального отдыха ни хорошего самочувствия, ни здоровья не прибавляли.       Эксперимент удался и сон уже почти принял его в свои объятия, когда в коридоре послышались шаги и голоса. Третий натянул одеяло повыше, прикрывая озябшие плечи, и прислушался. Больше по привычке, чем из реальной настороженности, ведь было еще совсем не поздно и наверняка это просто младшие медсотрудники проверяют служебные помещения, отключая все перед сном. Главное, успеть соскользнуть в дрему до того, как здешний участок крыла погрузится в тишину и темноту… Норн почти поверил, что у него получится, когда понял, что шаги и голоса не остановились возле прачечной или столовой, а продолжают приближаться, направляясь к его палате. Сон как рукой сняло, он мигом отбросил одеяло и сел на постели. Кто, что? Насколько уже поздно, сколько он проспал? А вдруг сейчас уже глубокая ночь, а он и не заметил?! Третий отчаянно зашарил взглядом по палате, разыскивая часы, он точно помнил, что где-то на стене они были! Полусонное состояние смешалось с дезориентацией и вылилось в настоящий ужас от понимания, что он потерял бдительность и сейчас к нему, возможно, направляется не медперсонал, а те, кого он больше всего боялся здесь увидеть, да и вообще — увидеть снова. Норна буквально захлестнуло ледяной волной, заморозившей конечности, внутренности, даже дыхание…       …и ледяная корка треснула и рассыпалась бессильной сверкающей пылью, стоило только двери распахнуться. Потому что первым в палату шагнул его лечащий врач, а следом за ним, почти шаг в шаг, — знакомый долговязый силуэт с вечно растрепанной шевелюрой. Угрюмый, нахохлившийся и явно очень уставший.       — Ну вот, это здесь, — в голосе доктора Томоэ слышалось явное неодобрение. Он обернулся к смертельно серьезному Киму, застывшему за его спиной скорбным изваянием. Норн при взгляде на эту картину почувствовал настоящую тревогу, настолько вымотанным и угрюмым выглядел друг. Словно и не спал все это время. Совсем как он.       — Капитан Янсон, — тем временем продолжил врач, — спрошу еще раз: вы точно уверены? Я допускаю, что чего-то не понимаю и психоэмпатические связки могут «тянуть» и болеть, как утверждает доктор Наэлье, но все-таки это корпус для жителей низкогравитационных планет, и вам, с вашим происхождением…       — А я рос и жил среди колонистов на Марсе, — вымученно улыбнулся Ким. — Так что мне земная гравитация не сказать чтобы очень комфортна. Особенно с учетом того, что последние годы я провел на планете с силой тяжести, равной фиксианской.       Норн встревожился еще сильнее. В последний раз он видел у друга такое вымученное и болезненное выражение лица в медблоке на «Синей Чайке», когда только-только очнулся после спасения. И не очень-то хотелось вспоминать, как сильно Второго тогда лихорадило, и сколько раз он произнес треклятое «прости», захлебываясь чудовищной виной за то, что не проверил, не вышел, не спас, допустил. Третий тогда насилу его успокоил, раз за разом повторяя, что все в порядке, и что он не держит зла и никогда не держал. И ведь действительно не держал, наоборот, был искренне благодарен, что друзья все-таки пришли. Что они догадались, несмотря на то, как далеко пираты упрятали свою базу, что нашли ее, вопреки всей маскировке, да еще и рискуя собой. Что не поверили лживым заверениям про пустые подвалы и спустились проверить. И что сумели вернуть его из-за самой грани. Единственное, что Норн мог испытывать по этому поводу — это бесконечную, не умещавшуюся ни в какие слова благодарность. Но Ким считал иначе и, судя по его скорбному лицу, снова тонул в не самых лучших эмоциях.       Еще толком не понимая, что происходит, и зачем доктор Томоэ привел к нему друга на ночь глядя, Третий, по-совиному моргая после резкого пробуждения, зашарил по полу ногами, разыскивая тапочки. Доктор тем временем, раздраженно вздохнул и, отвернувшись от Второго капитана, с неодобрением поджал губы.       — Все еще считаю, что вы совершаете большую глупость, но дело ваше, в конце концов, вы взрослый человек. А я слишком уважаю своего фиксианского коллегу, чтобы проигнорировать его просьбу. Но все-таки, если вдруг станет плохо, не геройствуйте и сразу жмите на кнопку вызова, договорились?       Ким, словно болванчик, часто закивал головой. Доктор снова вздохнул и перевел взгляд на растерянного Норна.       — Капитан Иильс, принимайте нового соседа. И тоже бдите теперь: если этому отчаянному вдруг подурнеет, не медлите и сразу вызывайте персонал. Все-таки земляне — и марсиане, капитан Янсон, тоже! — здесь лежать не должны. Но мы идем на уступку, так как ваш случай — особенный. Надеюсь на ваше благоразумие. Обоих. Доброй ночи.       И, тихо ворча что-то на своем родном языке, доктор Томоэ покинул палату. Норн отыскал, наконец, свою больничную обувь и, на ходу обуваясь и спотыкаясь, поднялся и двинулся навстречу Киму. Второй же, дождавшись ухода врача, аккуратно закрыл за ним дверь и лишь после этого, помедлив, словно ему было неловко, повернулся к другу и поднял на него глаза.       Только теперь Норн смог рассмотреть, что Ким, как и он сам, одет в стандартную больничную пижаму, поверх которой на костлявых плечах Второго болтался синий форменный китель. У своих ног он поставил довольно объемную сумку, которую Третий помнил еще по дню их регистрации здесь. Правда, сейчас она была набита явно плотнее, и он точно разглядел торчащую наружу ручку электрочайника.       — Новый сосед? — Норн словно со стороны услышал свой хриплый недоверчивый голос, увидел, как он подался вперед, хватаясь за спинку ближайшей пустой кровати. — Это ведь не шутка?       Ким неуверенно кивнул, и взгляд его стал совсем настороженным, словно Второй капитан боялся, что его вот-вот прогонят.       — Надеюсь, ты не против? — осторожно уточнил он. — Я понимаю, что по-хорошему нужно было сперва с тобой посоветоваться, но меня не выпускали за пределы нашего корпуса, как бы я ни просил, а у тебя с собой нет коммуникатора, так что… Ты, главное, не молчи из вежливости, сразу скажи, если тебе со мной неудобно и ты предпочитаешь находиться в палате один. Я тогда сразу попрошусь обратно, тем более, врач только этого и ждет…       Норн качнулся вперед, утыкаясь лбом в чужое плечо, и Ким наконец-то запнулся и умолк. Второй становился той еще птицей-говоруном, когда нервничал или чувствовал неловкость, и да, порой это раздражало. Но конкретно здесь и сейчас Третий был рад его голосу до комка в горле. Он даже ухватился за пустые болтающиеся рукава кителя, чтобы точно убедиться, что Ким реален, и что это замечательное видение не рассеется от прикосновения, оставив его одного в опостылевшей тишине снова.       Спустя несколько ударов сердца ему на спину несмело легли чужие ладони. Но попытка то ли приветственного объятия, то ли ободряющего похлопывания с треском провалилась, так как Ким тут же охнул и уже совершенно бесцеремонно ощупал его плечи и руки.       — Норн, да ты ледяной весь! У тебя здесь что, отопление отключено?       — М? — Третий выпрямился, разжимая пальцы, и растеряно оглянулся на стройный ряд тепловых панелей под окном. — Да нет, работает, вроде. Это просто я такой малокровный, ты же знаешь. Здесь температура подстроена под стандартного фиксианца, а я… ну…       — Черти космические, я бы этих врачей… Совсем не следят, ну как так можно…       Ворча и бубня себе под нос, Ким стряхнул с плеч китель и набросил его на Норна, который тут же притих и замер. Продолжая награждать медперсонал больницы нелестными эпитетами, Второй завернул рукава так, чтобы они шли крест на крест и прятались в карманах, правый — в левом и наоборот. Благодаря этим нехитрым манипуляциям полы кителя перестали распахиваться, и Норн оказался укутан в теплую, уже нагретую другим человеком куртку.       В следующие несколько минут Третий был мягко, но непреклонно усажен обратно на кровать, а Ким, покопавшись в своей сумке, извлек из нее огромный теплый плед явно ручной вязки, и явно сделанный для него лично. На то, что плед вязали специально для Второго капитана, красноречиво намекал насыщенный синий цвет и огромная голубая чайка, раскинувшая крылья в центре изделия. Ким аккуратно укрыл Норна этим пледом, тщательно подоткнув его со всех сторон, а больничным одеялом, на порядок менее теплым, дополнительно утеплил ему ноги. Окинул придирчивым взглядом созданный им кокон и, похоже, остался доволен.       — Сиди и грейся, — строго взглянул он на друга, словно тот намеревался спорить. Хотя Третий и не думал, напротив, укутался еще сильнее и сполз поглубже в тепло, чувствуя, как многодневное напряжение начинает, наконец, отпускать. — А я пока чаю горячего сделаю. Или какао. Что тебе лучше?       — Какао, — улыбаясь, ответил Норн и, выпростав одну руку, выразительно подергал за край пледа. — Ким, а откуда такая красота? Подарок от поклонниц? Нашли тебя даже здесь?       — Нет, — усмехнувшись, ответил Второй и снова взялся за свою сумку. — Это от Севки. Вернее, от всей их семьи, а вязала его мама. Хотели на день рождения мне подарок сделать, еще когда я… Давно, в общем. А добрался он до меня только сейчас. А вот это уже, можно сказать, и от поклонниц.       На свет появился электрический чайник из «детских», то есть, совсем безопасных и разрешенных для использования почти везде. За ним последовали многочисленные пачки и баночки с чаями, какао и обожаемым Кимом кофе. Последними он вытащил целую кучу сладостей и принялся деловито набивать ими тумбочку. Третий, отлично знавший негласные законы подобных больниц, залился искренним смехом.       — Боюсь спрашивать, сколько свиданий ты пообещал милым сестричкам за подобное богатство, — отсмеявшись, заметил он. Ким в ответ только драматично вздохнул.       — И правильно, не спрашивай. Много. На месяц точно хватит, если не на два. Но я честно предупредил, что максимум, что с меня сейчас можно взять — это один ужин или один поход в кино. И никакого продолжения. Сказал, что старые травмы покоя не дают, а еще что я женат на работе и бла-бла-бла, что мы там обычно говорим, чтобы не задеть ничьих молодых чувств.       — Но это же не правда, — возмутился Норн. — Я же знаю, что ты всегда искал ту самую, единственную, какое еще «женат на работе»?       — Искал, — без тени сожаления кивнул Ким, закрывая набитую теперь до отказа тумбочку. — Но не сейчас же. Сейчас мне нужно перво-наперво всех демонов из головы выгнать. А уже потом думать о личном.       Норн тихо вздохнул и умолк. Демонов, да… Киму ведь тоже пришлось хлебнуть полною мерой. И если с Третьим капитаном пираты сделали ставку на физические страдания, то Второго, защищенного стенами «Синей Чайки», добивали психологически. И, насколько Норн понял по случайным обмолвкам и услышанным обрывкам разговоров (большей частью, когда друзья думали, что он спит), главным подобным воздействием стал… он сам. Именно его образ Киму чаще всего демонстрировали перед запертым кораблем, шантажируя, угрожая и претворяя эти угрозы в жизнь. Разумеется, Второй прекрасно знал, что среди пиратов есть метаморфы, понимал, что им ничего не стоит скопировать облик его друга. И, конечно, ни на секунду не обманулся: у Трех капитанов на подобные случаи давно и надежно была разработана целая система шифровки, и Третий, окажись он в лапах у пиратов взаправду, давно бы назвал нужные слова, чтобы Ким понял, что это действительно он. И вместе они смогли бы разработать детальный план по спасению, обмениваясь ничего не значащими для посторонних фразами, звуками или невербальными сигналами. Ким каждый раз с замиранием сердца ждал, что вот-вот услышит или увидит один из паролей, вот-вот окажется, что этот Третий — настоящий. И каждый раз убеждался, что его лучший друг действительно погиб, то ли не пережив схватки с пиратами, когда те распилили его корабль, то ли уйдя в мир иной более милосердно, от болезни, подточившей жизненные силы на обратном пути. И, отчаянно желая верить именно во второй вариант, Ким был твердо убежден лишь в одном: в лапах у пиратов настоящего Третьего нет. Потому что будь это не так, уж они бы не упустили возможности притащить под внешние сканеры «Чайки» настоящего пленника и глумиться над ним уже взаправду, упиваясь страданиями и жертвы, и единственного вынужденного зрителя. О нет, эти пираньи в человеческих обличьях такого бы шанса не упустили, ни за какие сокровища мира.       И тем страшнее было узнать, как сильно и жестоко он ошибся в своих выводах. И насколько умнее и хитрее оказались пираты, понявшие, что победить знаменитую троицу можно, только надежно разделив друзей-капитанов друг с другом и убедив, что каждый из них теперь сражается в одиночку.       «Чуть с ума не сошел, когда понял, — тихо признался Ким Всеволоду, не зная, что Третий очнулся чуть раньше, чем предполагало действие лекарства, и теперь слышит каждое их слово. — Так и решил для себя, что если Норна спасти не выйдет, то и у меня права на жизнь больше нет. До Земли, конечно, долетел бы, передал формулу Содружеству, потому что она была последней его волей, ну а после… Ты знаешь все эти случайности, от которых никто не застрахован. То скафандр подвел, то в двигателе что-то не так сработало…»       Первый тогда ничего не ответил, лишь молча придвинулся ближе и положил свою широкую ладонь на плечо друга. А Норн лежал с закрытыми глазами, дышал показательно глубоко и медленно, и старался ничем не выдать, как много подступающих слез ему приходится сглатывать.       Щелчок чайника вывел Третьего из невеселых воспоминаний. Ким, живой и хотя бы частично здоровый, больше не выглядел той прибитой к земле тенью, какой он был в первые дни после их освобождения. Он уже обустроил на одной из дальних свободных тумбочек целую мини-кухню, и теперь с умиротворенным видом разливал по чашкам кипяток, добавлял туда сухие сливки и сахар, размешивал их и даже улыбался, пусть устало, но все же искренне. И Норн снова почувствовал, как его затапливает теплой волной, в которой в равных пропорциях смешивались дружеская привязанность, благодарность и долгожданное освобождение от постоянного напряжения, с которым он сросся за последние дни. Даже сам не замечал, насколько. Но теперь все снова хорошо, за ним вновь пришли и уже не оставят одного. И подхватят, если он, вдруг, останется без сил и начнет падать или столкнется лицом к лицу со своими демонами.       Это ли не счастье?       — Кстати, — Норн вспомнил еще кое-что, что осталось ему неясным из визита врача. — А что это за оговорка доктора Томоэ про фиксианского коллегу, которого он слишком уважает? И что он имел в виду, говоря про психоэмпатические связки?       Ким улыбнулся, на этот раз открыто и широко, и взял две термокружки, над которыми вился горячий пар. Осторожно донес их до постели Третьего, одну передал другу, а вторую оставил себе и вместе с ней опустился на ближайшую свободную кровать.       — А это то, благодаря чему меня и перевели к тебе. Я же первым делом выяснил у медперсонала, где тебя положили и есть ли там другие фиксианцы. И потом места себе не находил, буквально спать не мог, как только начинал думать, что ты здесь один, и что больничная охрана и наполовину не представляет, на что способны некоторые пираты. Севка тоже изводился, каждый день звонил и спрашивал, не удалось ли мне переубедить врачей, возмущался, что тебя положили одного в самую дальнюю палату. И тогда нас осенило: пусть здесь нас не слушают, но можно же попросить о поддержке с Фикса. Если на вашей планете мы считаемся некровными братьями, то, может, фиксианские врачи пойдут нам навстречу и как-то повлияют на своих здешних коллег? И сами не поверили, когда все получилось. Этот доктор Наэлье, он еще и отчитал здешних врачей, причем, строго так, мол, тем бы стоило помнить, что на фиксианцев разлука с семьей действует крайне губительно, а братья — это такая же семья, как и супруг с супругой, даже если связь не по крови. Именно после этого наши поборники правил и сдались.       Норн почувствовал, как глаза предательски щиплет. Он и подумать не мог, что друзья развернут такую масштабную кампанию только для того, чтобы перевестись к нему в палату. После четырех лет жизни в застенках, где из него всеми силами выбивали все человеческое, светлое и правильное, понимать, что ты действительно кому-то нужен и важен, это было… почти больно. Но это была не та боль, с которой он сросся в Медузе, а другая, исцеляющая. Как от глубокой и кровоточащей раны, чьи края, наконец, начали стягиваться.       Ким, словно почувствовав его состояние, спокойно кивнул на кружку в руках у Третьего, развеивая сгустившееся вокруг того смущение.       — Пей, пока не остыло, тебе нужно согреться. А после можно будет и на боковую, поздно уже. Сева, если что, обещал завтра-послезавтра прибыть, как только последние свои дела на Венере уладит. Можно будет ему сейчас позвонить, у них там как раннее утро и он уже встал. Его теперь, после отповеди доктора Наэлье, тоже сюда подселят, так что будем втроем оставшиеся полторы недели коротать. Кстати, тебе они с семьей тоже подарок передали, сказали, ты всегда хотел теплую пижаму с изображением капибары. Ума не приложу, где взяли на фиксианский рост и количество конечностей, подозреваю, на заказ шили. Она у меня на самом дне сумки, сейчас какао допьем и достану. И почему именно капибара, Норн?! Никогда не замечал за тобой симпатии к этим зверькам…       Свет из последней по коридору палаты лился до глубокой ночи. Медсестры, дежурившие на посту, толпились у стены и с жадным любопытством посматривали на вторую, не считая их собственной, освещенную дверь в полутемном крыле. Оттуда доносились разговоры и смех, слышалось ворчание чайника и звяканье посуды, тихонько бубнил мужским голосом чей-то коммуникатор. И девушкам очень хотелось туда. К теплу и свету, к живому присутствию двух, без преувеличения, легендарных первопроходцев и борцов с преступностью. Просто подойти и постучаться, попроситься внутрь. Сказать, что тихонько посидят в уголке и не будут мешать. Разве что чаю выпьют, если предложат, а так капитаны их и не заметят. Им просто хочется узнать, о чем те могут разговаривать, да и вообще, что обсуждают современные герои космоса, что их тревожит, что радует? И что они в принципе за люди в повседневной жизни?..       Но не подходили и не стучались — личная жизнь пациентов, пока они находились в пределах больницы, считалась неприкосновенной и на этот счет были строгие правила. Поэтому, когда в палате погас, наконец, свет и воцарилась сонная тишина, девушки, разочарованно повздыхав, просто вернулись на свой пост. К делам и обязанностям, которые никто не отменял.       И до самого утра в коридор больше никто не выходил.