Соловушка

Рассвет разливался по небу розоватой кляксой, пропитывая облака и скользя бликами по спокойному морю. Раннее утро опускало на остров дымку смятения и чего-то промозглого – поздняя весна вступала в свои права, снег уже сошел, а шпороцветники, пережившие суровую зиму, проглядывали между оставшихся проталинок. Воздух влажный и приятно прохладный – и хочется, наверное, даже снять пальто, пройти с десяток шагов навстречу ветерку. Хочется чувствовать лишь счастье. Иллуги же ощущает лишь странную тоску. Патруль закончился более часа назад – они смогли отбить Дикую Охоту в двух ее очагах, пусть и не без потерь – один из светоносцев был ранен, и, наверное, лишь благодаря Иллуги, вовремя отразившему атаку, не погиб. И несмотря на то, что пострадавшему была своевременно оказана помощь, а самого его доставили в лагерь, облегчения это Иллуги совсем не приносило. Хорошо известно было, как тяжек долг светоносца. Хорошо известно было о тех, кому приходилось уходить, кто не выдерживал такой жизни. Хорошо было известно о тех, кто погибал, отражая натиск Дикой Охоты. Хорошо было известно о тех, кому удалось пережить ужас сражений и на сердце нести тяжесть памяти бывших соратников. Иллуги неспешно идет по влажноватой от талого снега земле. Фонарь болтается, привязанный к поясу и брякая, цепляясь за что-то. У тропинки кое-где, почти у края, можно заметить шпороцветники. Не такие цветущие, но точно живые, преодолевшие испытание морозом и ветрами – каждую весну тянулись к солнечному свету. Свет был наградой – за мужество, стойкость, отвагу. Светоносцы Нод-Края без сомнений были точно такими же, как эти шпороцветники. Испытания, предстающие перед ними, столь же суровы – и выдерживают их тоже лишь немногие. И, пожалуй, именно это было причиной сжирающей его тоски. После боя у него всю дорогу ныло плечо – он не помнил, было ли причиной тому существо бездны, которому удалось его ранить, или неудачное падение. На пальто не было ни капли крови кроме боевой пыли и грязи. Он весь сам по себе был цел. На щеке разве что воспаленно краснела трехполосая царапина – прямо под родинкой слева. Это была ничтожная плата для него. Глаза болели – за всю ночь он так и не сомкнул их – и вряд ли сможет, даже когда вернется в лагерь. Он ловко перебирается через возвышенность, стараясь не привлечь к себе внимание существ, возможно, бродивших поблизости – и перед глазами наконец появляется то, что он ожидал увидеть. Иллуги знал, что чтить память павших – его обязательство, как светоносца. Некоторые надгробия располагались вдали от других. На некоторых надписи потихоньку стирались, где-то гасли фонари и свечи. Неизменным оставались лишь перевязанные бечевками цветы у надгробных камней – шпороцветники, пережившие зиму – и все остальное на свете. Эпитафий не было. Иллуги шел от хаотично расположенных могил к тем, что были установлены на каменной плите с местами крошащейся и поросшей мхом лестницей. И захлестнуло его, наверное, нечто больше, чем просто тоска. Поджав губы, Иллуги хочет погнать прочь из головы навязчивые меланхоличные мысли. Он обвел взглядом плиты, имена на которых принадлежали героям, павшим в последние десятилетия – они были уже тронуты временем и местами запылились – а букеты шпороцветников неизменно лежали у каждой. Чуть подальше стояло еще две. Могилу командира Ольсона он помнил еще новой – их отряд обнаружил аномалию, вызвавшую всплеск Дикой Охоты, и без потерь конечно же не обошлось. Иллуги помнил, что тогда, подавая прошение о назначении его командиром, что-то странное и неприятное сжало его сердце. Жертвы были всегда и везде – и будут, это неизменно. Мысль об этом, о человеческой ничтожности и упущенных возможностях – с того дня начали медленно, по кусочкам пожирать его. Как еще ему нужно было жить дальше, когда он знал, что могло бы быть все иначе. Что прикрывать отход, так-то, мог и он сам. Что, пожалуй, его жизнь точно не стоит десятков жизней других светоносцев, отдавших их за него. Самой новой была могила, у которой еще горели свечи и фонарь, едва окрашивая надгробие желтоватым светом. Связка шпороцветников лежала рядом, принесенная, очевидно, вполне недавно. Бьорн покинул их в одном из последних боев. Иллуги судорожно вздохнул – в горле встал ком, а дышать как будто и вовсе стало нечем. Иллуги знал, что ничто не должно быть напрасным – и все же, он не мог сказать, был ли он достаточно стойким. В носу неприятно защипало – это просто из-за нывшего плеча и царапины, в которую задувал прохладный ветер – Иллуги пытался себя в этом уверить. Сплошной несправедливостью ему казалось то, что шпороцветники, даже самые стойкие, способные тянуться к свету в самой непроглядной тьме – суровую зиму пережить способны далеко не все. Сколько испытаний выпадает на их долю, а до рассвета дожить суждено едва ли части из них. Светоносцы должны быть настойчивы, отважны, бесстрашны, в конце концов – а еще быть готовыми к тому, что шпороцветники, все-таки, иногда не дожидаются света. У Иллуги складывается гнетущее ощущение того, будто бы об этом из раза в раз забывают – будто один только он помнит. И будто бы что-то такое неправильное закрадывалось в его сердце – будто бы шпороцветник был далеко не той вещью, с которой он мог бы себя сравнить. Его товарищи по оружию отмечали в нем и стойкость, и храбрость, и мужество – и еще много слов, синонимичных к этим – и все же Иллуги не считал, что должен быть просто тем, кто выстаивает мороз и тянется к свету. В предании, которое ходит среди светоносцев и известно лишь немногим посторонним, соловьи с горящими фитилями в клювах взлетают в тёмную ночь и проносятся по небу подобно падающим звёздам, а тлеющие клочки травы, которые они несут, озаряют день. Иллуги, возможно, считает правильным нести свет – считает, что это призвание, как никакое другое лучше не может ему подходить. Если в нем есть нужда, если к нему тянутся – свет кто-то должен нести. Иллуги не хотел быть шпороцветником. Солнце поднималось над горизонтом, выглядывая из-за скалистых возвышенностей и будто бы пробиваясь через застывшую в нем скорбь. И вполне ощутимо возникло чье-то присутствие за спиной – светоносец сжал пальцы на древке копья. — В лагере несколько беспокоятся о твоем отсутствии, — шагая по влажной от росы траве, проговорил Флинс. — Пришел почтить память товарищей, — отозвался Иллуги, едва ли находя в себе силы преодолеть ком, вставший в горле. Повисшее молчание нарушал лишь едва слышный свист ветерка и птичьи трели. — Вижу, — к счастью, Флинс достаточно хорошо читал людей. Иллуги, по правде говоря, не знал, какого характера отношения могли быть между ними. Он хорошо ладил с товарищами, светоносцы его любили и уважали – почти с каждым в Пирамиде или лагере Иллуги мог обсудить текущую обстановку, дела по службе, возможно, погоду или происходящее в Нашгороде. С Флинсом дела обстояли несколько иначе – Иллуги списывал все на прирожденное умение приковывать к себе чужое внимание. С Флинсом хотелось говорить и о чем-то прочем. Иллуги как-то заметил, какое внимание тот оказывает к каждой монете, побывавшей в его руках – и вскоре от него же узнал, что Флинс, оказывается, находит для себя интересным коллекционирование монет – и не только. А ещё Флинсу тяжело угодить в еде – и Иллуги точно потратил около месяца, из раза в раз бросая ему вызов подобрать и приготовить то самое блюдо. Природа их отношений, в общем, ещё была для него полна загадок – и, тем не менее, что они точно никогда не обсуждали, так это жертвы. По спине пробежал неприятный холодок, а глаза всё же застелила пока ещё едва заметная пелена влаги. В конце концов, никому другому больше Иллуги не сможет поделиться тем, что так давно пожирает его изнутри. — Я просто, — он медленно вдыхает и выдыхает, надеясь, что это поможет успокоиться. — Подумал так о том, как оно вообще. Они все отдали жизни за то, чтобы люди жили в спокойствии, каким бы относительным оно ни было. Флинс, судя по всему, не шелохнулся. Иллуги тяжело вздохнул, дрожа скорей от прохладного ветра, чем от внезапно накатившей тоски. — Что же? — спрашивает он едва слышно – деликатность не покидает его даже наедине – и делает несмелый шаг. Иллуги находит силы обернуться – пока только обернуться. Возможно, был плюс в том, что Кирилл сильно превосходил его в росте – не надо было думать, куда спрятать глаза. — Ты если знаешь, — нервно сглотнул светоносец, — меня спасли светоносцы от Дикой Охоты – мой старик, если уж совсем точно. Он рассказывал мне о том, сколько других светоносцев погибло тогда – могу ли я спокойно чувствовать себя на этот счёт? Тишина. — И мой отряд – я думаю о том, что, может, прикрой отход я, будь я на месте на несколько секунд раньше – возможно, у нас бы не было стольких потерь, — на самом деле, слова подбирать было слишком тяжело – слишком тяжело было пытаться упорядочить беспокойные мысли в его голове. — Мне, Флинс, кажется, что слишком несправедливо вот это всё. Я, может быть, не хочу претерпевать всё только ради того, чтобы дотянуться до света. — По-твоему, что нужно делать, юный господин? Иллуги не нравилось, когда Кирилл так к нему обращался. — Сделать хоть что-нибудь! — воскликнул тот в отчаянии. — Как я могу жить дальше и знать, что кто-то не пережил? Что кому-то света не хватило? Как могу я стоять и существовать здесь, зная о том, что кто-то за меня мог отдать жизнь? Голос его странно захрипел, а нос и глаза покраснели. Невольно он закусил губу, качая головой и пытаясь убедить себя не переступать грань. — …что и я ничего не смог сделать ради того, чтобы предотвратить эти жертвы. — Иллуги. — Я, знаешь, может – может, я хочу нести свет — голос сорвался, — мне, может быть, хочется быть соловьем, а не шпороцветником. По щекам стекло пара солёных капель, оставив за собой блескучие дорожки. Царапину начало неприятно щипать, а из груди его донесся хриплый вздох. — Иллуги. Застеленные пеленой слез, глаза пришлось всё же поднять. Флинс нерешительно шагнул ближе и чуть-чуть развёл руками. — И разве ты не несёшь? — вопрос прозвучал будто в пустоту. — Иллуги, неужели ты правда думаешь, что прикрывая отход, защищая товарищей, бросаясь в атаку с таким рвением, какое редко увидишь у светоносца – ты его не несёшь? Кажется, раздался всхлип – как бы Иллуги не старался его подавить. Рука Флинса потянулась к его щеке, задерживаясь лишь на мгновение и в конце концов все-таки смахивая с нее сползшую слезинку – последнюю, потому что больше командир вряд ли бы себе позволил. Непосильной задачей было удержать все, что так копилось днями и месяцами – чудовищная ответственность, усталость и горе утраты, захлестнувшее его подобно морской волне, перевернувшей лодку и погребавшей его, не давая выплыть. Резко судорожно вздохнув, Иллуги зажмурился в надежде спрятать лицо за слипшимися от влаги ресницами. Флинс молча сократил остаток расстояния и снова развёл руками. Иллуги приложился лбом к чужой груди, несдержанно обхватывая его и замыкая в объятия. — Сколькие остались бы в живых, если б я… — сдавленно бормотал он в чёрную ткань форменки Флинса. — Ты сделал всё, что мог. Флинс помнит, что был рядом с Иллуги на утро после похорон Бьорна. По правде, это был один из редких случаев, когда они встречались именно для того, чтобы почтить память погибших товарищей – и всё же, на памяти Флинса не найдётся ни одного момента, когда Иллуги бы так открыто кого-то оплакивал. Как сейчас – Кириллу пришлось чуть податься вперёд и осторожно положить руки на чужую спину – Иллуги оплакивал их всех, пытаясь найти утешения то ли в объятиях, то ли в собственных рассуждениях. На мгновение Флинсу могло показаться, будто чужие горячие слезу жгут его кожу даже сквозь слои одежды – глубокое чувство невыносимости заколыхалось в нем. — … это не преуменьшает сил, приложенных тобою ранее. Солнце всё выше поднималось над горизонтом, и лучи его скользили по траве и золотили макушку. Со временем чужое дыхание чуть выровнялось, а тело покинуло былое напряжение – и это, тем не менее, приносило облегчение. Флинс думал о том, что Иллуги – кем бы он ни был, шпороцветником или соловьем – уже был сильнее, чем оно могло казаться. — Всё, всё… — пробормотал Иллуги, теперь явно смущённый слишком уж личным выбросом эмоций – кажется, на чуть влажных щеках невольно даже проступил смущённый румянец. — Извини, оно накопилось просто… Неловко отстраняясь и специально оглядываясь – смотреть Флинсу в глаза сейчас точно он бы не смог – он снова глядит на надгробия позади. На самой свежей могильной плите, принадлежавшей Бьорну, сидела птичка. Сероватый соловей купался в лучах утреннего солнца и чистил свои пёрышки. Иллуги выдохнул. — Идем, — едва слышно произнёс он. — Пора бы, — Флинс кивнул, подавая ему копьё. — Тебе было бы неплохо поспать – отдохнувшим ты выглядишь в разы красивей. Иллуги не знал, чем ответить на такой беспардонный комплимент – мог разве что лишь сильнее залиться румянцем. Впрочем, спорить он не стал.