Моя лучшая ошибка

      Хогвартс умирал не сразу.       Он делал это постепенно, как живое существо, которое слишком долго держалось из упрямства.       Камень под ногами был теплым — не от огня, а от заклинаний, которые раз за разом врезались в стены. Воздух дрожал, будто замок лихорадило. Где-то далеко рушилась башня, и этот звук — глухой, низкий — расходился по коридорам, как пульс. Я шел сквозь него и думал, что никогда раньше не слышал, чтобы Хогвартс так стонал.       Картины были почти пусты.       Рамы — разбиты.       Лестницы застыли не там, где должны были быть, словно сами забыли, куда ведут. Факелы то вспыхивали слишком ярко, то гасли без причины, и в этих перепадах света замок казался чужим, перекроенным, враждебным.       Я шел и понимал: это конец.       Не «может быть». Не «если».       Скоро.       Люди попадались редко. Раненые, испачканные, чужие. Они смотрели сквозь меня — я был для них не союзником и не врагом, а чем-то третьим, опасным своей неопределенностью. Кто-то бежал, кто-то тащил за собой другого, кто-то сидел у стены и смеялся слишком громко. Я не останавливался.       Слизеринцы держались кучно.       Гриффиндорцы — разрозненно, но упрямо. Как всегда.       Когтевранцы исчезали в дыме, как тени.       Пуффендуйцы были везде и нигде, слишком живые для этой бойни.       Я отмечал это автоматически.       Как будто делал конспект к уроку, который никогда не собирался сдавать.       Иногда пол был скользким.       Я старался не смотреть вниз, но все равно видел — кровь темнела быстро, почти сразу становясь черной. Запах был тяжелым, металлическим, он въедался в горло и не уходил даже тогда, когда я задерживал дыхание.       Я знал, что ищу ее, еще до того, как позволил себе это признать.       Каждый поворот коридора казался неправильным, если за ним не оказывалось знакомой фигуры. Каждый чужой голос — раздражал. Каждый взрыв — бесил, потому что мог быть слишком близко к ней. Я ловил себя на том, что считаю: шаги, пролеты, секунды. Как будто мог опоздать. Как будто еще было куда опаздывать.       Замок рушился, а я думал не о победе и не о поражении.       Я думал о том, что не увижу ее больше, если она умрет. И от этой мысли становилось тошно.       Это было самым отвратительным осознанием за всю ночь.       Портреты, которые еще оставались, смотрели на меня осуждающе. Или мне так казалось. Каменные горгульи были сколоты, лишены носов и крыльев, будто кто-то целенаправленно лишал Хогвартс лица. В одном из коридоров потолок обвалился полностью, открыв небо — черное, разорванное вспышками заклинаний. Звезды там были слишком спокойными для происходящего внизу.       Я остановился.       Не потому что услышал что-то конкретное.       Потому что внутри стало тихо.       Та тишина, которая приходит перед решением. Перед выстрелом. Перед тем, как мир трескается и уже не склеивается обратно.       Я понял: дальше — либо она, либо пустота.       И никакие коридоры больше не имеют значения.       Хогвартс еще держался.       Люди еще сражались.       А я уже знал, что война закончится сегодня.       И что конец этот будет иметь имя.       Коридор был пуст.       Это сразу показалось неправильным — в битве за Хогвартс не бывает пустых мест. Замок в такие моменты дышит людьми, страхом, болью. Здесь же не было ни тел, ни криков, ни движения. Только взвесь пыли в воздухе и резкий запах камня, расколотого заклинаниями. Пахло так, будто сам Хогвартс треснул по шву.       Я услышал шаги раньше, чем увидел ее.       Не потому, что они были громкими — потому что я знал этот ритм. Уверенный. Ровный. Без суеты. Так ходят люди, которые уже приняли решение и не собираются его пересматривать.       Она вышла из-за поворота и остановилась прямо передо мной.       Мы замерли одновременно, будто нас связало одно заклинание на двоих — без слов, без жестов, только напряжение, натянутое между нами, как струна.       Гермиона Грейнджер выглядела иначе. Не старше — жестче. Лицо в пепле, на щеке — тонкая царапина, волосы выбились из прически, но спина оставалась прямой, как на уроках МакГонагалл. Даже сейчас. Даже здесь. Палочка в руке — не дрожащая, не сжатая до белых костяшек. Готовая. Настоящая.       Я поднял свою палочку в ответ.       Движение вышло механическим, выученным. Тело сделало то, что умело, раньше, чем разум успел вмешаться. В этот момент я с ужасом понял, что мои руки знают, как убивать, лучше, чем я знаю, как жить.       Между нами было всего пара шагов и целая жизнь, которую я слишком долго рассматривал украдкой. Словно она была запретной книгой в библиотеке — всегда на виду, всегда недоступна. Я подумал о том, как странно: за все годы мы ни разу не оставались наедине по-настоящему. Всегда кто-то был рядом — Поттер, Уизли, слизеринцы, учителя, война.       А теперь — никого.       Даже замок, казалось, отвернулся.       Она смотрела прямо.       Не с вызовом. Не с ненавистью.       Так смотрят, когда больше нечего доказывать и некого убеждать. Когда все уже решено не тобой.       Пальцы начали неметь. Не от холода, а от леденящего напряжения. Я чувствовал, как палочка лежит в ладони слишком правильно, слишком привычно. Как будто ждала.       И тогда, некстати и жестоко, всплыл Святочный бал.       Розовое платье — нелепое, неправильное, нереальное. От него невозможно было отвести взгляд, и я тогда злился на весь мир за это. Стакан тыквенного сока, выскользнувший из пальцев, липкая жидкость на чужой мантии, смех, шепот. Тогда мне казалось, что это просто неловкость.       Сейчас — что это было предупреждение, которое я проигнорировал.       Палочка дрогнула в руке.       Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы я это почувствовал. Я сжал пальцы сильнее, злясь на себя за эту слабость. Гермиона заметила. Конечно, заметила. Она всегда замечала больше, чем я хотел, и понимала быстрее, чем мне было удобно.       — Малфой, — сказала она.       Спокойно. Буднично. Будто мы встретились в коридоре между уроками, и сейчас она попросит отойти с дороги.       От ее голоса стало хуже.       Молчание до этого хотя бы оставляло пространство для лжи. Для иллюзии, что еще можно не делать выбор.       Я не ответил.       Если бы открыл рот, из него вышло бы не то заклинание. Или имя. А это было бы слабее.       Она сделала едва заметный шаг вперед. Не угрожающе — проверяюще. Как будто давала мне возможность вспомнить, кто я есть. Или кем я так долго притворялся. Расстояние между нами сократилось до опасного — до того, где любое движение становится личным.       Мы оба знали, чем это закончится.       Вопрос был не в том, что случится, а в том, кто из нас выживет.       Она смотрела на меня еще несколько секунд — слишком долго для боя и слишком внимательно для ненависти. Я видел, как она дышит. Как слегка приподнимается грудь. Как взгляд ни разу не опускается к моей палочке — только к лицу. Ко мне.       — Ты сможешь? — спросила Гермиона.       Не что ты здесь делаешь.       Не на чьей ты стороне.       Не почему.       Просто — сможешь ли.       Я понял, что она имеет в виду, раньше, чем успел подумать. Не защиту. Не побег. Не ложь.       Меня.       Смогу ли я сделать шаг.       Смогу ли я произнести слово.       Смогу ли я стать тем, кем уже стал, и не отвернуться.       Коридор будто сузился. Камень под ногами показался слишком твердым, воздух — слишком плотным, словно каждый вдох приходилось вырывать силой. Я остро осознал, насколько она близко. Достаточно близко, чтобы промах стал не ошибкой — признанием.       — А ты? — задал я встречный вопрос, не узнавая собственный голос.       Гермиона подняла свою палочку повыше.       Глухой стук тела о каменный пол стал ответом.