Моя лучшая ошибка

      Почему-то перед глазами был полуобрушенный потолок.       Что произошло?       Где-то за стенами я слышал звуки заклинаний, треск каменных стен и чьи-то крики. Я лихорадочно пытался вспомнить, что произошло и почему я на полу, но в создании начали всплывать только яркие картинки.       Святочный бал. Музыка, смех, звон бокалов. И цвет. Чертов розовый, слишком живой для этого замка. Я помню, как стакан выскользнул из пальцев, как тыквенный сок растекся по темно-зеленой мантии, как Панси раздраженно зашипела что-то мне в ухо. Я тогда решил, что это неловкость.       Сейчас понимаю, что это была первая потеря контроля.       Пятый курс всплыл следом. Пустые коридоры, всюду снующие гриффиндорцы, яблоки. Яблоневый сад и ее усталый смех. Тренировка прошла довольно удачно, хоть мы оба были чертовски вымотаны.       Шестой курс. Вечеринка Слизнорта. Я вошел туда не ради профессора и не ради его проклятой коллекции. Я услышал, как Маклагген предложил ей пойти с ним и этого оказалось достаточно. Я тогда впервые понял, что злюсь вовсе не на Грейнджер.       Я злился на то, что она не могла сказать мне «да».       Глупо.       Унизительно.       Неисправимо.       Она стояла прямо передо мной. Слишком близко. Если бы я не послушал ее, то смог бы… От этой мысли в животе свело, как от удара. Я стиснул зубы. Челюсть заболела. Но даже эта физическая боль не притупила эмоциональную.       Потом был год без нее. Самый тихий и самый продуктивный. Я стал резче, точнее, послушнее. Темный Лорд был доволен. Отец — спокоен. Мать — молчалива. Я говорил себе, что раздражительность — это побочный эффект войны. Что бессонница из-за заданий. Что пустота из-за усталости.       Но я просто не знал, жива ли она.       Мэнор добил все окончательно. Не холод или пустота. Ее крики, взгляд и холодные пальцы. Я думал, что сошел с ума, когда увидел ее. Избитая, связанная, но живая. Я тогда впервые понял, что страх может быть направлен не на себя. Это открытие мне не понравилось. Оно было слишком поздним, чтобы что-то исправить.       А потом битва за Хогвартс. Темный Лорд призвал всех Пожирателей, разумеется. Я прибыл в замок четверть часа назад, и все, что я успел найти — ничего. Трупы, крики, заклинания, но… не она. Я бродил по коридорам, по ощущениям, вечность, пока мы не скрестили палочки, приготовившись к битве.       Битва.       Грейнджер.       Наши палочки.       Мерлин…       Мышцы в плече заныли. Видимо, удар пришелся не в грудь или голову, а в руку. Дыхание сбилось, стало коротким. Я поймал себя на том, что пытался услышать ее вдохи. Это было неприемлемо. Это было опасно.       Я не убил ее, даже не попытался. Она не убила меня, но пыталась ли?       По ощущениям, меня откинуло каким-то слабеньким оглушающим, но удар головой об пол ненадолго отключил меня.       — Малфой?.. — глухо послышался ее голос откуда-то издалека. — Ты жив?       Конечно, я жив, Грейнджер. Что за вопросы?       — М-м-м… — издал я какой-то непонятный звук, и мою голову, по ощущениям, пронзили тысячи оглушающих заклинаний. — Мерлин… больно.       — Anesthetica, — раздался совсем рядом голос Грейнджер и боль мгновенно отступила. Я попытался сфокусировать зрение и слух на ней. — Теперь лучше?       — Да, — выдохнул я, — спасибо.       — Не за что, хорек, — усмехнулась Гермиона, и я не смог сдержать улыбку.       — Зубрила.       Гермиона сидела передо мной на коленях, едва сжимая палочку в кулаках. На ее губах играла легкая, почти невесомая улыбка, а в глазах искрилось спокойствие. Она чувствовала себя в безопасности. Она доверяла мне.       Теперь я мог отчетливо разглядеть царапины и синяки на ее лице, но от этого она не выглядела слабой или беззащитной. Она была сильной. Сильнее меня.       Я, не без помощи Гермионы, поднялся с пола. Она помогла разгладить мою мантию и стряхнуть мелкие камешки и пыль, прилипшие к ткани. Мы смотрели друг на друга вечную неловкую минуту, а потом она рискнула нарушить хрупкую и ранимую тишину между нами:       — И что мы будем делать?       — Мы? — Переспросил я. — Мы… Эм… Хороший вопрос, Грейнджер.       Я не знал ответа на этот вопрос. Даже думать боялся об этом. С одной стороны Темный Лорд, которому я был безоговорочно верен, Пожиратели и мои родители, а с другой — она.       — Что ты планируешь со мной сделать, Малфой?       Голос Гермионы из насмешливого резко стал обреченно-серьезным. Я не знал, что мне делать. Я не знал, что ей делать. Я только знал, что рад, что она жива.       Она смотрела на меня так, будто я был единственным человеком в замке, у которого был ответ. А у меня не было ничего. Ни ответа. Ни плана. Я остался без единой мысли в голове, которая не заканчивалась бы ее лицом.       — Малфой? — Гермиона шагнула ближе, и ее голос дрогнул. — Ты меня слышишь?       — Слышу, — ответил я автоматически. — Я просто... думаю.       — Получается?       Я скосил на нее взгляд. Она пыталась шутить. В разбитом замке, посреди битвы, с Пожирателями за каждым углом, без Поттера и Уизли рядом.       — Если ты сейчас предложишь мне улыбнуться, — сказал я, — я найду способ заставить тебя замолчать даже без палочки.       — Звучит как угроза, — ее губы дрогнули в подобии улыбки.       — Это обещание.       Мы смотрели друг на друга, и в этой тишине, среди дыма и далеких криков, было что-то почти неприличное. Слишком интимное для места, где люди умирали в двадцати метрах отсюда.       А потом тишина лопнула.       — ДРАКО!       Я узнал этот голос раньше, чем успел повернуть голову. Панси. Кто ж еще. Она неслась по коридору с такой скоростью, будто за ней гнались все дементоры Азкабана сразу. Мантия развевалась, туфли стучали по камню, как пулеметные очереди, а лицо было покрыто красными пятнами. Я не мог понять — это чья-то кровь или реакция ее кожи на бег?       За ней, оставляя на полметра, бежал Забини. Высокий и невозмутимый, даже на бегу умудрявшийся выглядеть так, будто прогуливается по саду. Нотт замыкал этот марафон, и его лицо было бледнее обычного.       Что происходит?       — Ты в порядке? — Панси влетела в меня почти буквально, схватив за плечи и осматривая с ног до головы. — Ты цел? Ничего не болит? Мерлин, Драко, что с твоей мантией?!       — Панси, — я перехватил ее руки, потому что она уже начала ощупывать мои ребра. — Я в порядке.       — А ты? — она перевела взгляд на Гермиону.       — Приятно видеть тебя, Паркинсон, — сухо сказала Гермиона. — Да, я тоже в порядке.       — Не скажу, что сейчас буду прыгать от радости, — Панси повернулась обратно на меня. — Драко, у нас проблемы.       — У нас всегда проблемы, — вздохнул Забини, подходя ближе. Он кивнул мне, потом Гермионе, и в его глазах мелькнуло что-то вроде... уважения? Или одобрения? С ним никогда нельзя было понять. — Но сейчас вы буквально в акромантуловой заднице.       Нотт подошел последним. Он не сказал ни слова. Просто встал чуть позади Панси, скрестил руки на груди и уставился на меня с выражением, которое я видел у него только один раз — когда он узнал, что его отец в Азкабане.       — Что случилось? — спросил я, отпуская руки Панси.       Панси глубоко вздохнула. Потом еще раз. Потом открыла рот, закрыла, снова открыла. Забини терпеливо ждал. Нотт молчал. Я начал закипать.       — Панси, — нетерпеливо поторопил ее я.       — Темный Лорд, — наконец выпалила она. — Он... он в Запретном лесу с…       — Я знаю, — перебил я.       — Дай закончить, — Панси дернула плечом. — Он там не один. Туда пришел... — она запнулась, и я впервые услышал, как ее голос дрожит. — Драко, там был Поттер.       Внутри меня что-то оборвалось. Я услышал, как Гермиона за моей спиной резко вдохнула.       — Что ты сказала? — мой голос прозвучал слишком тихо. Слишком спокойно.       — Поттер пришел в лес. Сам. И… Темный Лорд хочет показать его всем. Доказать, что он… Что он победил.       — Что ты несешь? — я схватил ее за плечи. — Панси, говори прямо.       Она посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы. Панси Паркинсон, которая не плакала даже когда умер ее любимый бескрылый обтимас на третьем курсе.       — Темный Лорд использовал Убивающее, — прошептала она. — На Поттера. Прямо в лесу. Мы видели зеленую вспышку из окон. А потом… — она всхлипнула. — Все кончено, Драко.       Гермиона пошатнулась и положила руку на мое плечо, с силой сжимая, чтобы не упасть.       — Нет, — сказала она. — Нет, это неправда. Гарри не...       — Я не вру, Грейнджер! — выкрикнула Панси, и в ее голосе впервые за все время не было ничего, кроме боли. — Я видела это своими глазами.       Забини положил руку на плечо Панси, и она замолчала, уткнувшись лицом ему в грудь. Нотт сделал шаг вперед.       — Драко, — сказал он тихо. — Ты должен увести ее.       — Кого?       — Грейнджер, — Нотт кивнул в сторону Гермионы, не глядя на нее. — Если Темный Лорд действительно убил Поттера... битва закончена. Он победил. И его пожиратели скоро начнут зачистку. Ты знаешь, что они сделают с ней. С любой из них. Но она для них — лакомый кусочек.       Я знаю.       Белла. Сивый. Долохов. Розье. Гойл… Список можно продолжать до бесконечности. Каждый из них мечтал заполучить Грейнджер. Грязнокровка, которая была ближе всех к Поттеру. Которую ненавидел сам Темный Лорд. Которую...       Я повернулся к Гермионе. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и ее лицо было белым, как бумага. Почти как мрамор.       — Грейнджер, — сказал я.       Она подняла на меня глаза. В них не было слез. Не было страха. Только пустота. Такая огромная, что я испугался.       — Он не мог, — прошептала она. — Гарри не мог умереть. Он всегда...       — Грейнджер, — повторил я чуть громче.       — Он всегда выживал. Всегда. С первого курса. От тролля, от Волан-де-Морта, от василиска, от…       — ГЕРМИОНА!       Я не заметил, как оказался перед ней. Как взял ее за плечи. Как встряхнул достаточно сильно, чтобы она посмотрела на меня.       — Слушай меня, — сказал я, глядя ей в глаза. — Сейчас не время верить или не верить. Если Поттера больше нет… Если ты останешься здесь, тебя убьют. Не сразу. Сначала будут пытать. Долго. Беллатриса будет наслаждаться каждым криком. Ты хочешь этого?       Она молчала.       — Я спрашиваю, ты хочешь этого?       — Нет, — выдохнула она.       — Тогда мы уходим.       — Куда? — голос Панси прозвучал глухо из-за плеча Забини. — Драко, куда ты собрался ее вести? Поместье? Там Беллатриса. Хогвартс? Он скоро будет наш. Леса? Егеря повсюду. Нет безопасного места.       Я знал. Я все это знал. Но я также знал, что не могу оставаться на месте. Не могу смотреть, как она стоит здесь, белая от ужаса, и ждать, пока кто-то придет и заберет ее.       — Я что-нибудь придумаю, — сказал я.       Нотт посмотрел на Гермиону. Потом на меня. И сказал то, что я запомню на всю жизнь:       — Потому что если кто-то и заслуживает счастья в этой войне — так это вы двое. Вы достаточно долго притворялись, что ненавидите друг друга. Хватит.       — Как давно вы знаете? — спросил я всех и никого одновременно.       — С того момента, как ты пролил на меня тыквенный сок, — мигом отозвалась Панси и снова всхлипнула.       — Когда я пролил зелье на уроке Слизнорта, а ты сказал, что теперь все воняет шампунем гряз… Грейнджер, — Забини нервно переминался с ноги на ногу. — Это была Амортенция.       Нотт стоял поодаль и просто молчал. Я выжидающе смотрел на него. Он был умнее всех нас и, может быть, он бы мог сказать мне что-то новенькое.       — Нотт?       — Когда она сломала тебе нос на третьем курсе, — усмехнулся он, но совсем не радостно.       — Драко, — Панси подошла ближе и понизила голос. — Ты должен увести ее сейчас. Пока Пожиратели заняты лесом. У нас есть, может быть, полчаса, прежде чем они начнут прочесывать замок.       — Куда увести? — спросил я снова.       — Не знаю, — Панси посмотрела на меня почти с мольбой. — Но ты должен попытаться.       Я повернулся к Гермионе. Она стояла статуей и смотрела на меня. В ее глазах уже не было пустоты. В них появилось что-то другое. Что-то, что я видел только раз. Понимание.       — Грейнджер, — сказал я. — Я могу попытаться вытащить тебя отсюда. Но я не обещаю, что у нас получится.       Она медленно кивнула:       — Я знаю.       — И я не обещаю, что мы оба выживем.       — Знаю.       — И я не обещаю, что...       — Малфой, — она шагнула вперед и положила ладонь мне на грудь. Прямо на сердце, которое, кажется, решило выпрыгнуть. — Я все знаю. Просто… — Гермиона посмотрела на Панси, Тео и Блейза. — Дайте нам пару минут.       — Мы прикроем, — сказал Забини и кивнул. — Скажем, что видели, как ты ушел в другую сторону.       — А если вас спросят, где я?       Панси усмехнулась. Впервые за этот разговор.       — Драко, мы слизеринцы. Мы умеем врать лучше, чем дышать.       Я кивнул. Потом взял Гермиону за руку. Ее пальцы были холодными. Дрожали. Но она не отдернула руку. Не посмотрела на меня с ненавистью или страхом. Она посмотрела с тем самым взглядом, который я видел на Святочном балу. Когда мы танцевали, и весь мир перестал существовать.       — Поторапливайтесь, — строго сказал Нотт, взял под руки Панси и Забини и потащил их дальше по коридору.       Мы не отрывали взгляда друг от друга. Прямо сейчас решалась наша судьба, а мы просто… Были тут.       — Драко, я не… Мы не сможем.       — Я знаю, — тихо шепнул я. — Просто не хотел говорить это при них.       — Ты должен…       — Тихо, — я приложил палец к губам Гермионы, заставляя ее замолчать. — Я знаю, что должен сделать.       Я шагнул вперед и поцеловал ее. Не в лоб. Не нежно. А так, как надо было сделать еще на Святочном балу, когда она сидела на лестнице в розовом платье и плакала из-за Уизли. Так, как нужно было сделать в яблоневом саду в выручай-комнате. Так, как надо было сделать под омелой, когда она сказала «нет». Так, как надо было сделать в Поместье, когда она дрожала от холода и страха.       Она ответила. Ее пальцы вцепились в мою мантию, будто я был единственной опорой в мире, который рушился. Ее губы были солеными от слез, крови и от всего, что мы не успели. Я держал ее так, будто мог вплавить в себя, сделать частью, чтобы потом не пришлось отпускать.       Я отстранился первым. Посмотрел в ее глаза. Мокрые. Упрямые. Гриффиндорка до последнего вздоха.       — Прости, — сказал я.       — Сделай это, — шепнула она тихо и закрыла глаза.       Я поднял палочку.       Все внутри меня кричало, что это неправильно. Что не должно закончиться вот так. Что еще есть надежда. Что мы сможем убежать. Что она при любом раскладе не достанется Пожирателям.       Но ничего не было.       — Гермиона, — сказал я с такой болью и мольбой, что мои внутренности сжались в узел. На глазах выступили слезы и силуэт Гермионы стал размытым, но теперь как никогда ясным.       — Драко, — ее ресницы подрагивали от слез.       Я не мог заставить себя произнести эти слова. Я понимал, что мне нужно это сделать. Что это единственный возможный выход.       — Драко, пожалуйста…       — Avada Kedavra.       Зеленая вспышка на миг озарила все вокруг ядовитым светом, а потом стало пусто.       Я не сразу понял, что все закончилось.       Рука все еще была вытянута вперед, пальцы сжимали палочку так, будто я собирался продолжить. Будто это было только начало. В ушах зазвенело от тишины, которая обрушилась слишком резко. Как если бы мир на секунду захлопнулся, отрезав все лишнее, оставив только меня… и ее.       Она стояла передо мной долю секунды дольше, чем должна была. Почти незаметно. Почти неправильно. А потом… Тело стало тяжелым, как будто в нем разом исчезло все, что держало его на месте. Я дернулся вперед раньше, чем понял, что она падает.       Я успел. Поймал. Слишком резко, слишком жадно, будто можно было что-то вернуть, если не дать ей коснуться пола. Ее вес обрушился на мои руки, и в этом было что-то невыносимо настоящее. Теплая. Пальцы сами собой сжались на ее спине, как будто я держал не тело, а последнюю возможность все отменить.       — Гермиона…       Голос прозвучал глухо, чужим, как будто его произнес кто-то другой, стоящий рядом. Я не узнал себя в этом звуке. Я вообще больше ничего не узнавал.       Я смотрел на нее и не мог понять, что изменилось. Лицо то же. Ресницы — все так же темные, слипшиеся от слез. Губы чуть приоткрыты, как будто она собиралась что-то сказать. Я поймал себя на том, что жду. Секунду. Еще одну. Сейчас она вдохнет. Сейчас дернется. Сейчас посмотрит на меня с этим своим упрямым, раздражающим, живым взглядом и назовет хорьком.       Ничего.       Мои руки дрожали. Ненормально. Мелко. Так, как дрожат у тех, кто только что сделал что-то необратимое и еще не понял, что именно. Я сжал ее крепче, прижал к себе, почти вдавливая в себя, как будто это могло остановить то, что уже произошло.       — Нет… — тихо вырвалось у меня. Слишком тихо для того, что происходило внутри. Там не было «нет». Там был крик, который не проходил через горло. Там было что-то рваное, болезненное, не оформленное в мысли.       Я закрыл глаза и в темноте сразу же всплыло все.       Розовое платье. Смех. Яблоневый сад. Омела. Ее «нет». Ее «Драко». Ее руки у меня на груди. Ее пальцы, цепляющиеся за мою мантию. Ее голос, который только что шептал «сделай это».       Я сделал.       Где-то далеко раздался крик. Потом еще один. Заклинания. Шаги. Мир, который продолжал существовать, как будто ничего не произошло. Как будто я не только что…       Я открыл глаза.       — Ты… — голос сорвался. Я сглотнул, пытаясь собрать его обратно. — Гермиона?.. Открой глаза. Гермиона, пожалуйста…       Я провел пальцами по ее щеке, стирая след от слезы, которая уже не могла высохнуть. Кожа под пальцами была слишком живой для этого момента. Слишком настоящей. Я сжал челюсть так сильно, что в висках зазвенело.       Я наклонился ниже, почти касаясь губами ее губ, и на секунду замер, как будто это что-то могло изменить. Как будто можно было вернуться на мгновение назад. На одно дыхание. На один выбор.       Я не понимал, как долго сидел на полу, держа ее в объятиях. Минуту? Час? День? Время словно остановилось. Теперь ничего не имело значения, но замок снова наполнялся звуками. Заклинания, обрушения стен, крики становились все громче…       Почему? Все же закончилось. Или?..       Мимо пробежал кто-то из младших слизеринцев — лицо красное, мантия нараспашку, глаза безумные.       — Он жив! — выкрикнул он на бегу. — Поттер в лесу! Темный Лорд не смог!       — Что?!       Я смотрел на пустой коридор, куда он исчез. Потом на свою палочку. Потом на Гермиону.       Палочка выпала из моих пальцев. Звук был тихим, почти невесомым. Но он разнесся по коридору, как удар колокола.       — Гермиона?.. — начал я.       И не закончил.       Потому что в этот момент где-то за стенами Хогвартса взорвалось что-то огромное. И мир снова погрузился в хаос.       — Поттер жив?.. — спросил я самого себя.       Я не ответил себе, потому что если ответить — придется признать.       Я медленно опустил взгляд на нее. Слишком медленно. Как будто если не смотреть прямо, то ничего не изменится. Как будто можно оттянуть момент, в котором мир окончательно ломается.       Мои пальцы дернулись, будто я собирался проверить пульс. Глупо. Бессмысленно. Но я все равно коснулся ее запястья.       Я резко втянул воздух, как будто меня только что вынырнули из воды, но дышать стало только хуже. Легкие будто забыли, как это делается. Вдох — короткий, рваный. Выдох — слишком долгий.       — Нет… — выдохнул я почти беззвучно.       Я чуть сильнее сжал ее в руках. Осторожно. Почти бережно. Как будто боялся причинить боль.       Я только что ее убил.       Не «она умерла».       Не «это произошло».       Я.       Сделал.       Это.       Мир вокруг шумел. Крики. Заклинания. Обрушения. Люди бежали, умирали, сражались. Война продолжалась, как будто ничего не произошло.       Мои пальцы соскользнули с ее щеки к волосам. Запутались в них. Я медленно провел ладонью, убирая прядь с ее лица. Этот жест был настолько обычным и неправильным, что на секунду показалось, будто сейчас она нахмурится, оттолкнет руку, скажет что-то резкое.       Но ничего не произошло.       Я закрыл глаза.       На секунду. На одну чертову секунду, потому что если держать их закрытыми чуть дольше, можно представить, что это все еще можно исправить.       Нельзя. Никаким заклинанием. Никакой ценой.       — Я совершил ошибку, — сказал я глухо.       Слова прозвучали настолько нелепо, что хотелось закричать.       Как будто речь о неправильном ходе в шахматах. Как будто я не уничтожил единственное, что имело значение.       Мои руки дрогнули. Я прижал ее к себе чуть крепче, почти отчаянно, как будто теперь можно было удержать.       — Моя худшая ошибка… — прошептал я ей в волосы.       Слова, которые раньше звучали как что-то почти дерзкое, теперь легли в горло, как осколки стекла.       Где-то совсем рядом раздался новый взрыв. Камни посыпались с потолка, пыль поднялась в воздух, оседая на ее волосах, на моих руках, на полу вокруг нас.       Мир рушился.       Она была моей лучшей ошибкой.       Я понял, что полюбил ее, но осознал все слишком поздно. Теперь это ничего не значит.