Weltschmerz

Складывалось ощущение, что офис агентства застыл в помутневшей от времени смоле. Окна открыты на проветривание, но дышать в помещении тяжко — запах там затхлый, душащий. Ещё и каёкёку включить кому-то в голову взбрело — видать, чтоб жизнь мёдом не казалась. Напустив на себя придурковатый вид, Осаму заглянул в кабинет, отведённый детективам. Куникида выглядел бледнее обычного: скрючился над столом, который делил с Дазаем, и ни в какую не выпускал из рук копию дела Синохары. Наверняка даже вызубрил его наизусть: на тонкой бумаге появились глубокие заломы, край некоторых листов стал тёмным и прозрачным — от жира. За экраном гудящего ноутбука стояли многочисленные кружки с кофейным налётом на стенках, а в мусорном ведре лежали опустошённые упаковки из-под омусуби. Видеть на столе «идеального» во всех смыслах заместителя директора коробку недоеденной пиццы из ближайшего к агентству ресторанчика — непривычно. Однако закрадывалось подозрение о том, что ночь вне стен общежития провёл не он один: на диване прикорнула чета Танидзаки. Проходя мимо, Осаму даже улыбнулся краем губ — так трогательно Джуничиро обнимал Наоми, — но тут же себя одёрнул. Откуда только взялась эта сентиментальность? — Ну что, есть новости? — бодро поинтересовался он, вальяжно усевшись напротив Доппо. Главное — не переставать улыбаться. Иначе кто-нибудь догадается, что Дазай полчаса пялился на тонкие струйки засохшей на руках крови, проснувшись от судороги, сковавшей всё тело. — Вся доступная информация — в конференц-зале, — проговорил Куникида, избегая смотреть на напарника. — Только, это… — он зевнул, избавившись от оправы и помассировав переносицу. От упоров очков у него на носу остались красные следы. — Не натвори дел. И так проблем хватает. Договорил и снова уткнулся в бумажки — как будто бы там могло что-то новое появиться. Пожав плечами, Осаму на какое-то время завис, разглядывая то коллегу, то затерявшийся среди бумаг свежий выпуск газеты. Когда Доппо рявкнул на решившего закурить в офисе напарника, тот решил ретироваться — от греха подальше, к кухне поближе. Помещения, в которых располагался административный персонал, занимали примерно треть от всей площади офиса. Ресепшн пустовал — Наоми спала; в кабинете же, где штатные бухгалтер и юрист пять дней в неделю возились с бумажками, кипела жизнь. Проходя мимо, детектив краем уха услышал, что те обсуждали, как им поступить с досудебной претензией, полученной после того, как Кенджи разгромил микрорайон близ Токивадая. Материальный ущерб сотрудники Вооружённого Детективного Агентства причиняли постоянно, регулярно, систематически. От одних пострадавших удавалось отделаться «глубочайшими извинениями», другим же требовались деньги, которые могли бы хоть как-то покрыть затраты на восстановление зданий и инфраструктуры. Те не брались «из ниоткуда», а равномерно вычитались из зарплаты сотрудников. И словно бы выцветший голос бухгалтера очень явно намекал: через неделю от детективов опять откупятся сотней-другой тысяч йен, после чего отправят восвояси. Что ж, на кухне агентства всегда есть, чем поживиться: с голоду точно никто не помрёт. Поставив чайник кипятиться, Дазай положил в кружку заварку и задумчиво посмотрел на одиноко стоящую на столешнице упаковку печенья «Tokyo Banana». Сладкого не хотелось, но желудок утробно урчал, требуя закинуть в него хоть что-то съестное. Да и туман в голове сегодня совсем некстати — нужно как можно скорее выйти на Накаджиму и убедиться, что с тем всё в порядке. Только вот «в порядке» — это как? И откуда такая уверенность в том, что шрамы хоть как-то связаны с кохаем? Осаму залил заварку кипятком и, подцепив из упаковки печенье, отправился в зону ресепшна. Вряд ли хоть одна живая душа наведается в Вооружённое Детективное Агентство после того, что написали на передовице «Канагава шимбун», да и Доппо слишком занят своими делами… Иными словами, никому и в голову не придёт гнать решившего перекусить детектива с диванчика. Печенье — приторно-сладкое. Вязкая начинка из противного бананового пюре заставила поморщиться. Крепкий же чай осел горечью на языке. И всё же это лучше, чем ничего. Отставив пустую чашку в сторону, детектив лёг головой на подлокотник и уставился в белый потолок. Плотно перебинтованные запястья саднили, покрытые вязью глубоких, кровящих от одного лишь прикосновения к ним шрамов. Утром, водя по коже затупившимся лезвием, Дазай криво ухмылялся. Почему-то его руки дрожали. Не в тот момент, когда он держал, скажем, пистолет, направленный на девушку вроде той, что встретила его у клубного дома, где жил Синохара. Лишь тогда, когда он пытался причинить вред себе. — Остыл? Над детективом, сложив руки на груди, застыла медик агентства. В сравнении с прочими коллегами, она выглядела отдохнувшей, и пахло от её идеально выглаженной рубашки не кортизолом, а чем-то ненавязчиво-сладким. — Новые духи? — улыбнувшись, Осаму тут же сел и похлопал по дивану рядом с собой. — Что-то свежее, цитрусовое… Как-то Эдогава сказал, что их общение подобно пасадоблю. Маршевая музыка — их редкие стычки — рубила воздух сухими акцентами. Танцоры, следуя ритму, то приближались друг к другу, то отдалялись от партнёра. Их взаимодействие со стороны выглядело искренним; на деле же желания в случайных прикосновениях не обнаруживалось никакого — лишь нужда. — Хоть кто-то заметил, — довольная улыбка. — Мне очень понравились. И Ацуши-куну тоже, выбирали вместе в прошлые выходные, — Акико тряхнула головой и опустилась на предложенное место, положив ногу на ногу. Заколка-бабочка в её волосах блеснула в лучах тёплого весеннего солнца. — Но на мой вопрос ты так и не ответил. Окинув Йосано задорным взглядом, Дазай делано тяжело вздохнул и пожаловался на то, что он, к собственному сожалению, всё ещё не хладный труп, чтоб остыть раз и навсегда. После он принялся ныть, что у него — подумать только, в самый неподходящий момент! — закончились бинты. На игривое предложение медика сменить те в её кабинете он скорчился и торопливо ретировался в конференц-зал. Едва за Дазаем закрылась дверь, он тяжело вздохнул и обвёл комнату пустым взглядом. Не так давно он стал замечать за собой усталость от вечного притворства. Всё же ему оказалось не чуждо человеческое: привязанность, например, чреватая не самыми приятными последствиями. Всё существо Осаму когда-то тянулось к одному единственному человеку — совсем как нити к ваге, — и собственную ограниченность он смог осознать, лишь когда Одасаку исчез одним днём из его жизни, оставив за место себя пустоту. Тогда Дазай утратил всякое желание защитить кого-то, привязать к себе, чтоб не повадно было глупости совершать. Усвоил урок и продолжил жить дальше, отказываясь приближаться к людям слишком близко. Они в любой момент могли накинуть на шею удавку. Он предпочитал самостоятельно выбирать способ смерти. — Что тут у нас… Вчерашний день детективы провели продуктивно. Магнитная доска обросла клочками бумаги с заметками, сделанными ровным почерком Куникиды. Судя по оставленным им записям, распечатанные на чёрно-белом принтере фотографии изображали коллег Синохары. Одного — толстого, другого — тонкого. Оба при ближайшем рассмотрении оказались среднего — или чуть ниже того — роста, с лицами совершенно невыразительными. Обычные государственные служащие, встретишь таких в толпе — сразу забудешь. Высматривая в образах незнакомцев хоть что-то примечательное, Дазай не сразу заметил, что за ним кто-то наблюдал. Чужой взгляд не пытался проделать в нём дыру, от него по телу всего лишь разливалась смутная тревога — такая случается с каждым, когда он боится опоздать куда-то. — Вам уже лучше? Осаму обернулся и кивнул Кёке, что стояла в дверях, вцепившись в рукав неизменного кимоно мёртвой хваткой. — Пожалуй, — детектив отсалютовал девочке и двинулся в её сторону, огибая стол со стульями. — Никому ещё не вредил лишний выходной! Выдержке Изуми некоторые взрослые люди могли бы позавидовать — никаких тебе истерик на ровном месте, лишь смирение с тем, что она не в силах изменить. Дазай восхитился бы тому, как Озаки вымуштровала ученицу, не почувствуй он, как внутренности вдруг сжались от одного только взгляда на её апатичное лицо. — Возможно, — уклончиво ответила Кёка, принявшись поправлять и без того аккуратные низкие хвостики. — Ацуши так же говорил, когда на понедельники выпадали праздничные дни. Высыпаться и правда приятно. Тёплая широкая ладонь легла на плечо Изуми и бережно сжала его, заставив девочку замереть и уставиться недоверчиво на Дазая. У неё никак не получалось сопоставить образ человека, которого она видела перед собой — рассеянного и растрёпанного, уставшего даже, — с тем, о котором ей доводилось слышать в кулуарах прошлого места работы. — Думаю, он не хотел бы, чтобы ты так себя изводила, — заметил Осаму и, немного погодя, притянул девочку к себе. Мелко вздрогнув и уткнувшись носом в широкую грудь, она застыла изваянием. — Может быть, возьмёшь отгул? Вага в руках Одасаку шевельнулась. Дазай не нашёл в себе сил отстраниться, когда Изуми, сжав его рубашку кулачками, заплакала. Он эту способность потерял за ненадобностью. Толку лить слёзы? Никто не придёт на помощь, а в жалости к себе барахтаться — дело неблагодарное. Жизнь, полная горестей и сожалений, и без того грозилась стать бесконечным кошмаром. Влага быстро впитывалась в мятую ткань полосатой рубашки, оставляя на ней тёмные расплывчатые пятна. Пока перебинтованная рука машинально гладила девочку по мягким волосам, память Осаму услужливо окрашивала конференц-зал в цвета вечера, разделившего его жизнь надвое: багрянец огненно-рыжего закатного солнца затерялся в углах мрачного помещения, хотя стрелки на часах едва успели добежать до полудня. Когда Накаджима плакал на перроне, Дазай, не раздумывая, ударил его. Слабость кохая ничего, кроме раздражения, в нём не вызвала. Почему же, глядя на Изуми, он чувствует смутную печаль? Ответить на этот вопрос Осаму так и не сумел: успокоилась девочка довольно скоро и тут же исчезла в недрах агентства. Несколькими минутами позднее она вернулась к детективу и, забавно хмурясь, пригрозила ему: — Вы ничего не видели, Дазай-сан, — её тихий голос звучал глухо, потому смысл сказанного дошёл до собеседника не сразу. Кажется, Осаму начинал понимать своего старого друга. — Как скажешь, — ответил он, усмехнувшись. Хорошо, что Ацуши решил поручиться за Кёку. — Если у тебя нет дел и желания отдохнуть, буду рад твоей помощи. Изуми пристально посмотрела на собеседника. — Хорошо, — согласилась она. Секундой позже у неё за спиной материализовалась полупрозрачная демоница. — Тогда начнём с перевязки? У вас руки в крови, Дазай-сан. Хотелось отшутиться, но стоило только Осаму придумать очередную реплику о нежелании Смерти принять его в свои объятия, как Кёка скрылась в коридоре, оставив надзирателя, чтобы детектив точно никуда не сбежал. Разглядывать своё отражение в пустых глазницах чужой способности ему наскучило довольно скоро, и он вновь обратился к магнитной доске, в центре которой кто-то закрепил фотографию Накаджимы. Попытка поймать за хвост мысль, никак не желавшую обретать хоть сколько-нибудь удобоваримую форму, не увенчалась успехом. — Йосано-сан очень на вас ругалась. Говорит, вы дурак, каких поискать надо. На стол опустились компактная пластиковая аптечка и хирургические ножницы. — Ничего нового, — хмыкнул Дазай, ловко закатав рукава рубашки до середины плеча, после чего принялся распутывать марлю. — Может, что доброго сказала? Иногда Осаму казалось, что Акико и некоторые рыжие карлики точно нашли бы общий язык, однако проверять данную гипотезу совершенно не хотелось. — Воспользоваться ножницами посоветовала. Слабо качнув головой, Дазай прекратил добровольную экзекуцию и послушно протянул Изуми левую руку: инструмент щёлкнул глухо, подцепив край марли, и принялся её разрезать. Показавшаяся из-под бинтов кожа выглядела не сказать, что лицеприятно, но девочка даже не моргнула, продолжая своё нехитрое дело. Кровоточащие слабо продольные и поперечные порезы, расположенные совершенно хаотично, вскоре покроются корочкой и, рано или поздно, заживут, оставив после себя как поверхностные, так и глубокие шрамы. Осаму надеялся, они перекроют собой те, что самовольно появились на его руках. Правда, что-то подсказывало ему, подобной роскоши его лишили задолго до появления первого очертания созвездия. — Ты была на вчерашнем собрании? Детектив даже не поморщился, когда девочка принялась промывать ранки стерильной марлей, смоченной в какой-то жидкости. Тонкие бледные пальцы с едва заметными, но уже огрубевшими мозолями управлялись с обработкой порезов слишком уж умело. — Была, — ответила после непродолжительной паузы. — Вчера Джуничиро-сан и Кенджи-сан ходили туда, где Синохара-сан работал. Его почти никто не знал там, кроме тех двоих, — слабый кивок в сторону магнитной доски. — Мне показалось это странным. Демоница, всё это время внимательно наблюдавшая за происходящим, растворилась, стоило Осаму задуматься и перестать контролировать свою способность. — Тогда, — он качнул головой, — скажи, что вы решили делать дальше? Кёка отчего-то нахмурилась, добравшись до запястья — скорее всего, вопрос поставил её в тупик, — но быстро взяла себя в руки и закончила обработку. После этого она приступила к перевязке: марля ложилась на покрасневшую и припухшую кожу слой за слоем. Обвив бинт вокруг ладони, девочка перемотала запястье, после чего вернулась к большому пальцу. Зафиксировав повязку, она проверила натяжение и пошла вверх — несколько раз обернула бинт вокруг лучезапястного сустава, затем — переключилась на предплечье и локоть. — Куникида-сан говорил, нужно отправиться в архивы… Скорчив серьёзную мину, Дазай дождался, пока Изуми закончит, и протянул ей правую руку. — Оставим работу с бумажками нашему дорогому заместителю директора, — протянул он, наблюдая за девочкой. — Предлагаю нам проверить, вышел ли Миноура-сан с больничного. А потом зайти куда перекусить. — Кёка посмотрела на Осаму заинтересованно, и тот подмигнул ей. — Что скажешь на счёт мисо-супа, м? Не раз и не два Дазай — по приглашению одного старого приятеля — блуждал по лабиринтам отдела по делам одарённых. То было бы самое обычное казёное учреждение, если бы не неприметная дверь, по сути своей ничем не отличающаяся от прочих. От неё разве что сыростью и затхлостью веяло, что заставляло госслужащих ускорять шаг, когда они оказывались рядом. Осаму бывал там и, в принципе, понимал, почему те вели себя так и никак иначе. До здания полицейского участка Ямате детектив и его настороженная спутница добрались на транспорте: слишком много дел, чтобы праздно разгуливать по улицам, хотя погода, надо сказать, сегодня на удивление погожая. Приёмная встретила их тишиной: разве что люминесцентные лампы кряхтели на пару с работающим на последнем издыхании кондиционером, да телевизор, висящий напротив стола секретарши, бубнил. Никто не цокал каблуками по покрытому разводами кафельному полу, не слышались из-за картонных стен пререкания, обычные для рабочего дня, не клацали по клавиатуре наманикюренные ноготочки. Глянув на притихшую Кёку, Осаму кивнул в сторону сидящей за столом девушки и пружинистым шагом двинулся к ней. — Приветствую, Митани-сан! Как ваше здоровье? — Секретарша отчего-то смутилась и торопливо одёрнула повязанный на шее полупрозрачный шарфик. — Вы прекрасно выглядите! Покосившись на Дазая, Изуми присела на краешек офисного стула и нахохлилась, как воробей. Тревога, державшая её в тисках всё то время, что они добирались до места назначения, стихла, когда детектив встал у неё за спиной. — Ну что вы, Дазай-сан, — секретарша отвела взгляд и прикрыла рот рукой. — Спасибо большое, мне очень приятно. А что касается здоровья, — опечаленный вздох. — Я-то пока держусь, но многие у нас ушли на больничный. Вы вроде бы Миноуру-сана искали, да? — Осаму кивнул, расплывшись в добродушной улыбке. — Он вчера вышел, но, видимо, всё-таки не долечился. Сегодня вот снова взял отгул перед выходными. Разминулись вы. Кёка не отводила глаз от секретарши. Прищурившись, она разглядывала то ли шарфик, то ли то, что скрывалось под ним, чем девушку, очевидно, вгоняла в краску. — Зная, сколько он работает, я совсем не удивлён, — Дазай покачал головой и тут же уточнил: — А Нагасэ-сан пока в строю? Скрещенные на груди руки выдавали встревоженное состояние Митани. Непослушными пальцами она теребила край шарфика, изредка прикусывая накрашенную губу. На диалог после расспросов о Нагасэ девушка шла весьма неохотно, пускай поначалу и радовалась появлению детектива, будто они старые-добрые друзья. — Вот знала бы, точно попыталась бы его отговорить, — Митани тяжело вздохнула, после чего закашлялась. — Сегодня его последний рабочий день перед отпуском, и он весь день будет на совещаниях. Сами понимаете, рук совсем не хватает, — но это его первый за последние полтора года отпуск. Не хотелось бы встретиться с сотрудниками трудовой инспекции, — секретарша нервно усмехнулась. Сколько бы чиновники не рисовали в отчётах красивые цифры, ситуация с кадровым составом бюджетных учреждений оставляла желать лучшего. Работать с утра до ночи за скромное жалование хотел бы разве что сошедший с ума энтузиаст, которого рисом не корми — дай пользу причинить. Таких на всю Йокогаму — раз-два и обчёлся. Оба мазохиста, кажется, застряли в Нака-Ку. Попрощавшись с Митани, Дазай и Изуми покинули полицейский участок и молча двинулись в сторону офиса агентства. Пока детектив наслаждался тёплым солнечным днём, девочка о чём-то очень громко думала — по её лицу нет-нет, но пробегала тень сомнений. Заговорить Кёке вздумалось лишь тогда, когда они свернули на узенькую пешеходную улочку Шьёкумизака, по обе стороны которой высились жилые дома — глухие, слепые и немые. На первых этажах ни окон, ни дверей. Даже камер — и тех нет. — Она меня узнала. Впереди маячил пешеходный переход, над которым по двум широким эстакадам ехали, едва слышно шурша шинами по асфальту, редкие автомобили. — Вы уже встречались? — будничным тоном протянул детектив, закинув руки за голову. — Хотя да, — задумчиво. — Ты её точно чем-то напугала. Когда мы виделись в первый раз, она была куда словоохотливее. До Чайнатауна — рукой подать. Не больше десяти минут по прямой быстрым шагом. — Встречались, — согласилась Кёка и вдруг потянула Осаму за рукав, чем заставила его вскинуть брови и притормозить. — Мне кажется, она и Синохара-сан близки. Были, — быстро поправила себя девочка. — Но вы ведь это и без меня знали, Дазай-сан. Догадывались. По небу пустили чёрную акварель, щедро разбавленную водой. Морось окрасила асфальт в серый цвет и заставила редких пешеходов, забывших о существовании зонтов, торопливо искать себе приют в близлежащих магазинчиках и семейных лавочках. Только вот незадача — большинство из них пока что дремало, опустив рольставни. Когда вечер окрасит город, улочка наполнится сочными запахами горячего кунжутного масла, соевого соуса и крепкого бульона. Одни, усевшись в пластиковое кресло, будут есть якитори или караагэ, другие — окономияки с пивом, третьи — рамён или собу. Над входом в помпезные рестораны зажгутся крупные деревянные вывески, расписанные золотом. Питейные же заведения и забегаловки будут манить своей доступностью — аляпистыми плакатами с меню и фотографиями еды: булочками бао, вонтонами и баоцзы в самом разном исполнении. — Знать, видеть и получать своим доводам подтверждение — разные вещи, — детектив взял девочку под руку и ускорил шаг. Чукагай-Одори — сердце Чайнатауна — украшена алыми фонариками и протянутыми между соседними зданиями гирляндами. По улице прогуливались школьники, чьи сумки, обвешанные брелоками, звенели звонко; изредка из открытых заведений выходили стайки офисных работников с сытыми и довольными лицами. Их ординарная, блеклая внешность казалась чуждой местному колориту. — Вы потому руки себе порезали? — уточнила Изуми, едва поспевая за Дазаем. — Хотели найти подтверждение чему-то? Таким тоном дети говорят со взрослыми, которых они поймали на очевидной лжи. — Возможно, — пожав плечами, Осаму замедлил шаг, а вскоре вовсе остановился рядом с заведением. Неприметная выцветшая вывеска и зловещая тишина внутри редко привлекали сюда туристов. Детективу здесь доводилось бывать трижды. — Зайдём? Забегаловка — крошечная, одна из тех, где половину пространства занимает кухня, а вторую между собой делят прилавок и два малогабаритных столика у стены. За стойкой своими делами занимался пожилой китаец в выцветшем фартуке; он даже не взглянул на посетителей — статья в газете об очередном конфликте Тайваня и Китая занимала всё его внимание. Подойдя к прилавку, Осаму написал заказ на бумажке, отсчитал положенное количество купюр и пододвинул нехитрый заказ с оплатой хозяину заведения. Мужчина, отложив в сторону газету, вчитался в каракули детектива и, проведя оплату, скрылся за ширмой, что отделяла кухню от основного зала. Тревожная тишина сменилась шипением газа, бульканьем нагревающейся воды, частой дробью ножа о деревянную доску и хрустом овощей. — Он глухой? — шёпотом уточнила Кёка, когда детектив, не потрудившись снять мокрый плащ, уселся напротив неё. Мутное окно, покрытое моросью, приятно холодило щёку Изуми, что сидела, привалившись к стеклу всем телом. Ей впервые за последние дни захотелось вздремнуть — куда-то подевалась давящая на голову тревога, ей на смену пришла усталость. — Есть у господина Ли такое конкурентное преимущество, — фыркнул Дазай. — Вы с Коё сюда не заглядывали? Первое время упоминание Озаки заставляло лицо Изуми становиться совершенно нечитаемым. На девочку словно морок находил: она никого не слышала, ни на кого не обращала внимания — смотрела остекленевшим взглядом в стену и молчала подолгу. Демоница, мутной тенью витающая над своей хозяйкой, отгоняла любого, кто пытался к ней подойти. Один раз досталось даже Накаджиме: если бы не его способность, Йосано пришлось бы собирать мальчишку по кусочкам. — Нет, — кротко ответила Кёка. — Озаки-сан не любила выходить куда-то в рабочее время. А вечерами в людных местах не нравилось бывать мне, — лицо её сделалось совершенно нечитаемым. Осаму даже представлять не хотелось, чем девочку вынуждали заниматься, хотя он, в общем-то, догадывался. — Но мы с Ацуши-саном бывали в ресторанчике неподалёку. Когда он собирался сдать меня в полицию. Никто не знал, каким Изуми была ребёнком. Архивы помнили её преступления, но не могли рассказать, кем были её родители, ходила ли она в детский сад, успела ли хоть год-другой проучиться в школе. Истории, которые рассказывала сама Кёка, света на ситуацию не проливали; лишь заставляли случайных свидетелей разговора девочки с кем-то из сотрудников агентства желать исчезнуть из поля её зрения как можно скорее. — Что ж… Повисшую неловкую паузу скрасил господин Ли. Он, шумно шаркая ногами и кряхтя по-старчески, вынес заказ: дымящуюся тарелку супа, бутылочку «Покари Свит» и чаван. Взгляд Изуми сразу загорелся: она давно не ела мисо-супа с тофу и зелёным луком да и, честно говоря, порядочно проголодалась, бродя по городу с Дазаем. Пока девочка ловко орудовала одноразовыми палочками и пластиковой ложкой, детектив молча сёрпал чёрный чай. Даже мысли о еде заставляли его морщиться. — Расскажешь, как вы познакомились с Митани? Тщательно прожевав тофу, Кёка запила тот бульоном и, промокнув рот салфеткой, пробормотала: — На чайной церемонии. Озаки-сан изредка проводила, когда к ней обращались связанные. Сказала как отрезала — ни больше, ни меньше необходимого, — чем заставила Осаму зависнуть на какое-то мгновение. Ему однажды довелось краем глаза видеть Коё за этим нехитрым занятием. Думалось, тогда она выполняла поручение босса, а не помогала проклятым людям примириться с их судьбой. — Связанные? Любопытство в голосе скрыть не получилось. Впутывать в дело Кёку не хотелось: она только-только освоилась в агентстве и начала возвращаться к обычной жизни — если так вообще можно охарактеризовать бытие эспера. Работала в меру своих возможностей, занималась боевыми искусствами с Доппо, повторяла школьную программу под строгим надзором Рампо и проводила много, очень много времени с Ацуши. — Такие, как вы с Ацуши-саном, — сухо ответила Изуми, после чего вновь принялась за еду. — Вы ведь это хотели услышать? — Хотел бы услышать чуть больше подробностей. Мои знания в этой теме, — детектив неопределённо махнул рукой, — весьма поверхностны. Просто знаю, что существуют такие люди, — он принялся загибать пальцы. — Ещё Коё говорила, что на кровоточащие шрамы нужно обращать внимание. Мол, не самый добрый знак. И всё, пожалуй. Девочка, нахмурившись, отставила в сторону опустошённую тарелку и потянулась за газировкой. Господин Ли довольно скоро забрал посуду и, поклонившись посетителям, ушёл на кухню. — Вот как, — бормотание Кёки потонуло в плеске воды. — Тогда понятно, почему вы столько раз делали ему больно…