Сбежав от благородного супруга, я вышел замуж за его сына

Иллуги сглотнул — в горле пересохло, язык стал ватным, и он не знал, что ответить, а точнее, как именно нужно ответить, чтобы не сделать ещё хуже и не спровоцировать этот гнев, который тлел в глазах супруга. Он привстал на локтях, чувствуя, как простыня сползает с плеча, и его губы сами собой сложились в кривую, нервную улыбку. — Я не знаю, — его вновь начинает накрывать от осознания, что он не контролирует ничего, даже собственное тело. Внутри у него буквально всё обрывалось и дрожало, и он чувствовал, как желудок сжимается в тугой, болезненный узел, дыхание становится поверхностным, частым, как где-то в груди, за рёбрами, зарождается паника, которая вот-вот вырвется наружу. Он не был готов к этой новости — к тому, что его организм, который считали бесплодным, возможно, снова работает и внутри него, может быть, уже теплится жизнь, и он не знает, чья она, и боится этого знания больше, чем любого наказания. Альфа отстранился, и его лицо, ещё секунду назад искажённое подозрением, стало спокойным, почти равнодушным. — Надейся, — сказал он, и его голос был низким, почти ласковым, — что этот ребёнок не от Флинса. Не думаю, что его сейчас будут интересовать подобные новости. Иллуги выгнул бровь — движение машинальное, почти рефлекторное, потому что внутри у него всё кипело, и он не мог понять, откуда берутся силы на эту наигранную, почти вызывающую позу. — Это ещё почему? — дерзость такого выражения его вообще не смутила. Мужчина сухо усмехнулся и потянулся к тумбочке, взяв от туда телефон. Он бросил устройство на кровать, и то, скользнув по простыне, остановилось рядом с бедром Иллуги. — Посмотри, — сказал он, и в его голосе не было приказа, но было что-то похуже — приглашение, от которого нельзя отказаться. Иллуги взял телефон дрожащими руками и экран плясал перед глазами, пока он наконец не сфокусировал взгляд. И то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар, а потом забиться в каком-то специфическом ритме. На фотографии был Флинс. Сомнений не было, но рядом с ним стоял молодой парень — высокий, худой, с тёмными волосами, обнимающий его альфу со спины. Обстановка вокруг была до боли знакомой — коридор клиники, те самые стены, где они с Флинсом гуляли, держась за руки, где он впервые почувствовал себя в безопасности. Лица Флинса не было видно, от чего общая картинка не могла восприниматься полноценно, чтобы можно было смело заявить о том, что снимок имеет какой-то иной подтекст. Он швырнул телефон на край кровати — с такой силой, что тот отскочил и упал на пол, — и его лицо, ещё секунду назад бледное, стало серым, почти землистым, а глаза, огромные, влажные, смотрели куда-то сквозь чудовищную, неправдоподобную реальность, которая обрушилась на него. — Это неправда, — он говорил это слишком неуверенно. — Это не он. Или… или ты специально подстроил. Ты хочешь, чтобы я… Он не договорил, потому что слова застряли в горле. — Флинс — мой сын, — сказал он, и его слова падали, как капли расплавленного свинца, прожигая сознание. — И, видимо, что-то ему всё-таки передалось от меня. Иллуги понял, что это намёк на любвеобильность и Флинс, как и его отец, не способен хранить верность, что он такой же и он предаст, вопрос только во времени. От этого понимания внутри него всё рухнуло, разлетелось на мелкие, острые осколки, которые впились в самую душу. — В ближайшее время тебя запишут к врачу, — продолжил альфа, и его голос стал деловым. — Нужно убедиться, что ты беременнен. И если да — ты должен быть аккуратнее и не повторять прежних ошибок. Он хотел коснуться его бедра — жест, который должен был быть успокаивающим, но на самом деле был собственническим, унизительным, — однако Иллуги, ведомый всплеском ревности и обиды, которые нахлынули на него, как цунами, грубо отбросил его руку, отвернулся, вжался в подушку, и его плечи, острые, хрупкие, задрожали, и он сжался в комок, пытаясь защититься, спрятаться или исчезнуть. — Молодые альфы, — философски сказал мужчина, — не склонны хранить верность никому. Это у них в крови. Так что не стоит загоняться на ровном месте. В этой жизни бывает всякое. У Флинса теперь своя жизнь. Он сделал свой выбор. К слову, он ведь так и не появился здесь, задумайся над этим. Слова падали, как удары плети, и каждый оставлял кровоточащую рану. Альфа поднялся, поправил халат и направился к двери, и его шаги отдавались в голове Иллуги ударами молота. — Отдыхай, — сказал он, не оборачиваясь. Дверь закрылась, и Иллуги остался один в этом аду, который становился всё невыносимее. Он лежал, свернувшись калачиком, и его тело сотрясалось от беззвучных рыданий, и он думал о Флинсе. Эти воспоминания были единственным, что удерживало его на плаву, но они же и топили его, потому что теперь они были отравлены сомнением и словами, которые отец вбросил в его душу, как семена ядовитого растения. И он не знал, что страшнее — остаться здесь с этим человеком, или узнать, что Флинс его предал, что он не тот, за кого себя выдаёт, что их любовь была иллюзией, красивой, сладкой ложью, которая рассыпалась в прах при первом же ударе реальности. Он закрыл глаза, и в темноте под веками всплыло лицо Флинса — улыбающееся, счастливое, — и он прошептал в пустоту: — Пожалуйста, пусть это будет неправдой. Но за окном была ночь, тишина, и никто не ответил. *** Пара дней, которые прошли с момента той страшной новости, растянулись для Иллуги в пытку. Его душа буквально разрывалась на части — между надеждой, которая никак не хотела умирать, и отчаянием, которое с каждым часом становилось всё гуще, чернее и беспросветнее. Он ловил озноб даже под тёплым одеялом, чувствовал, как холод разливается по телу, проникает в кости и никакие тёплые ванны, которые по приказу супруга ему готовили каждый вечер, не могли согреть эту ледяную, выжженную пустоту внутри. Он еле стоял на ногах, когда служанки помогали ему одеться. Ранним утром, когда за окном только начинало светать, а серый, мутный рассвет едва пробивался сквозь тяжёлые шторы, его разбудила девушка, которую он никогда раньше не видел. Она вошла без стука, с особенной, деловой уверенностью, которая бывает у людей, не привыкших к роскоши, но старающихся соответствовать, и её голос, звонкий, бодрый, резанул по ушам, как нож по стеклу. Она была бетой — он понял это сразу, потому что от неё не исходило ни малейшего феромонного поля, и это делало её присутствие одновременно безопасным и каким-то пустым, безликим, будто перед ним стояла не живой человек, а хорошо нарисованная картинка. Она была блондинкой, с длинными, тщательно завитыми волосами, и на её лице было столько косметики, что, казалось, она стремилась выглядеть старше, опытнее, значительнее, чем была на самом деле. Тонкие стрелки, тёмные тени, яркая помада — всё это создавало маску, под которой угадывалось совсем юное лицо. Иллуги, который в своём состоянии не должен был замечать таких деталей, остро ощутил эту фальшь и попытку казаться тем, кем ты не являешься. — Доброе утро, — сказала она, и её голос был таким же ярким, как её помада, — меня зовут Лина, я буду сопровождать вас сегодня на приёме у гинеколога. Нам нужно поторопиться, машина уже ждёт. Она говорила быстро, тараторила, не давая ему опомниться, и в этом потоке слов омега с трудом улавливал смысл. Она была новой сотрудницей в штате его мужа, приставлена к нему в личные помощницы, и у неё был испытательный срок, поэтому ей очень не хотелось ударить в грязь лицом. Она рассказывала это с такой искренней, почти детской гордостью, будто работа на такого человека была пределом её мечтаний, и Иллуги, который знал, что скрывается за фасадом этого «такого человека», почувствовал, как внутри него поднимается глухое, тяжёлое раздражение. Она была невыносимо болтливой и пока он собирался, её голос звенел, как назойливая муха, заполняя собой всё пространство. Она рассказывала о клинике, в которую они едут, о том, какая современная у них аппаратура, врачи, и её восторг был таким наигранным и неестественным, что Иллуги в какой-то момент захотелось заткнуть уши и закричать, чтобы она замолчала и оставила его в покое, дав ему хотя бы минуту тишины. — А главный врач там просто загляденье, — щебетала она, и её глаза блестели, увы, поддельным рекламным интересом, — такой молодой красивый альфа, с ним приятно общаться, и он, когда я показала ему ваши документы, сказал, что сможет лично провести консультацию, разве это не здорово? Иллуги, который до этого сидел, отрешённый, глядя в окно на проплывающие мимо дома, деревья, машины, невольно фыркнул. Его губы скривились в кривой, горькой усмешке, и он, сам не ожидая от себя такой резкости, сказал: — Знал я одного главврача. Тоже красивого, молодого, приятного, но вот ничего толкового из этого не вышло. Так что не стоит на таких зазря пускать слюни. Он сказал это — и тут же пожалел, потому что где-то под рёбрами, что-то сжалось, заныло, напоминая о том, что он сам не верит в свои слова и верит, что Флинс не мог его предать, что та фотография — ложь, что муж специально показал её, чтобы сломать его и лишить последней опоры. Но слова уже вылетели, и девушка, которая ещё секунду назад щебетала, вдруг замолчала, и её лицо, застывшее под слоем косметики, стало растерянным, почти испуганным, будто она не поняла, что сказала не так, но почувствовала, что сказала что-то очень не то. Она опустила глаза, открыла ежедневник, исписанный мелким, аккуратным почерком, и принялась его листать, делая вид, что очень занята и ей уже не до разговоров. А омега чувствуя себя виноватым перед самим собой, снова отвернулся к окну и уставился в стекло. Первое, что испытал Иллуги, когда машина въехала в этот до боли знакомый двор, а он увидел эти стены, окна, дверь, за которой когда-то началась его новая жизнь, — это ощущение, будто сама жизнь насмехается над ним, проверяет его нервную систему на прочность и границу, за которой уже не будет возврата. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас пересекаться со знакомыми людьми, с теми, кто знал его счастливым и видел его в объятиях Флинса, кто, наверное, уже всё слышал, всё пересудил и теперь будет смотреть с жалостью или, что ещё хуже, с любопытством. Он не был готов к их взглядам, вопросам или сочувствию, которое только разрывало бы свежие раны. И следуя такой логике, Флинс точно будет в курсе всего. Иллуги, который ещё минуту назад, сидя в машине, тайно надеялся на это, теперь, оказавшись у порога, вдруг понял, что не готов. Не потому, что не хочет его видеть — о, как он хотел, как он молил судьбу об этой встрече каждую ночь, лёжа в постели и чувствуя на себе чужие руки, — а потому, что в душе у него сейчас такая буря, смесь из любви, боли, ревности, обиды и отчаяния, что любое неверное слово или не тот взгляд, любая пауза могут сломать его окончательно. Лина, не замечая его состояния, суетливо выволокла его из машины, вцепилась в его локоть и, не обращая внимания на его попытки высвободиться, сказала водителю, чтобы тот не ждал, а она позвонит сама, когда нужно будет их забрать. Мужчина за рулём — крепкий, молчаливый, с тяжёлым взглядом — посмотрел на них, и этот взгляд был таким красноречивым, что бета, смутившись, затараторила, оправдываясь, что у Иллуги сложный комплекс психосоматических нарушений на фоне посттравматического стрессового расстройства, что ему нужен особый подход и что они не знают, сколько времени займёт приём, поэтому лучше не ждать. Она сыпала медицинскими терминами и омега, который был слишком слаб, чтобы спорить, позволил увлечь себя к входу. В клинике было тихо — слишком тихо для обычного утра. Иллуги, который помнил здесь вечную суету, медсестёр, снующих по коридорам, пациентов в залах ожидания, вдруг почувствовал, что это затишье — искусственное, напряжённое, будто всех предупредили, что нужно спрятаться. Лина запихала его в лифт, нажала кнопку, и они поднялись на нужный этаж. Его сердце колотилось где-то в горле, он чувствовал, как ладони становятся влажными, а тело начинает дрожать. Она заволокла его в полупустой кабинет, который ещё не до конца был оборудован — стеллажи без книг, стол в пленке, голые стены, и одинокий диван. И знакомый хвойный запах, который он вдыхал каждую ночь в своих кошмарах и каждое утро в своих несбыточных мечтах. Она распахнула дверь и, не церемонясь, швырнула омегу вперёд — с такой силой, что он, потеряв равновесие, упал прямо в чьи-то руки, которые машинально сомкнулись вокруг него, поддерживая и не давая упасть. Это были его руки Флинса. Иллуги узнал их сразу — по ширине ладоней, по длине пальцев, по тому, как они сжимали его талию, бережно, почти благоговейно. Он поднял голову, и его глаза, огромные, влажные, встретились с чужими. — Кто молодец — я молодец, — раздался звонкий, довольный голос Лины, которая стояла в дверях, уперев руки в бока, и смотрела на них с таким видом, будто только что спасла мир, — босс, вы должны мной гордиться! Я привезла, как обещала, в целости и сохранности. Никто не заметил и не остановил, водитель уехал, хвоста нет. Можете меня премировать. Иллуги, замер, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать взгляд от лица Флинса, вдруг услышал голос — низкий, спокойный, с той особенной, ленивой интонацией, которая заставляла мурашки бежать по коже. Голос доносился откуда-то сбоку. — Ягода, сколько же шума ты наделала своим приходом, — сказал этот голос, и в нём звучала улыбка, и Иллуги, который всё ещё не мог видеть того, кому он принадлежал, чувствовал, как его собственное тело, которое только что содрогалось от страха и отчаяния, начинает успокаиваться, будто этот голос был лекарством. Он стоял, вцепившись в руки Флинса, и не понимал, что за абсурд творится вокруг него. — Что происходит? Ты… ты причастен к этому? Флинс сжал его плечи крепче и, не говоря ни слова, притянул к себе, уткнулся носом в его волосы, и его дыхание, горячее, прерывистое, коснулось макушки Иллуги, и омега почувствовал волну растекающегося облегчения. — Всё хорошо, — прошептал альфа — Теперь все будет хорошо. А теперь пришло время познакомиться с загадочным боссом. Нефер предстала перед его взглядом как воплощённое противоречие, застывшее на грани между хищной, первозданной грацией пустыни и холодным, расчётливым блеском человеческого познания. Она была высокой, но не казалось громоздкой, а, наоборот, каждое её движение, даже самое мимолётное, дышало властной небрежностью, что присуща лишь тем, кто привык держать нити чужих судеб в своих тонких, унизанных золотом пальцах. Иллуги, развернувшись в объятиях Флинса, замер, потому что эта женщина, которую он раньше никогда не видел, казалась вырезанной из другого времени. Её кожа, светлая и гладкая, словно отполированный ветрами алебастр, странным образом не несла на себе и следа загара, хотя в ней чувствовалась южная порода, и эта бледность, окружённая буйством зелени и золота её наряда, лишь сильнее приковывала к ней взгляд. Её лицо, обрамлённое короткими, но удивительно живыми прядями волос цвета тёмного, насыщенного малахита, словно впитавшего в себя всю глубину и сырость непроходимых джунглей, было соткано из острых, но при этом безупречно изящных линий. Волосы были стрижены в элегантное каре с элементами дерзкого «волчьего среза», и мягкие, чуть рваные волны ниспадали на виски и шею, а на самых кончиках их глубокий зелёный тон светлел. Но истинное колдовство таилось в её глазах — ярких, пронзительно-зелёных, подобных двум драгоценным изумрудам, в глубине которых, словно в бездонных колодцах, мерцали хищные, вертикальные зрачки цвета выбеленного временем костяного фарфора. Под правым глазом, словно нанесённая самой судьбой, темнела изящная, стилизованная метка, напоминающая древний египетский иероглиф — Око Ра, всевидящий страж, оберегающий свою хозяйку от злых умыслов и дарящий ей способность видеть то, что скрыто от простых смертных. А под левым глазом притаилась крошечная, едва заметная родинка, простая и человечная, которая придавала её утончённому, хищному лицу нотку неожиданной, обезоруживающей милоты, и эта двойственность делала её облик ещё более загадочным. Когда Нефер улыбнулась, увидев, что Иллуги наконец обратил на неё внимание, — вся эта иллюзия мягкости разбилась вдребезги, ибо в уголках её красиво очерченных губ, словно острия отравленных кинжалов, блеснули небольшие, но невероятно острые змеиные клыки, придававшие её облику долю опасности, что заставляла даже самых смелых собеседников невольно делать шаг назад. Омега, который стоял, всё ещё прижимаясь спиной к груди Флинса, почувствовал, как по его позвоночнику пробежал холодок от того странного, почти мистического ощущения, что эта женщина знает о нём больше, чем он сам. Вся её фигура, стройная и гибкая, как у пустынной змеи, была облачена в наряд, кричащий о её происхождении и статусе. Тёмно-зелёное, плотно облегающее платье, оставлявшее открытыми изящные плечи и длинные ноги, служило лишь фоном для роскошной, струящейся накидки, щедро расшитой золотыми нитями и украшенной тяжёлыми металлическими бляхами с замысловатым орнаментом. Золото было повсюду: массивные браслеты в виде змей, обвивающие её тонкие запястья, высокое ожерелье-усех, широким кольцом охватывающее шею. На её тонких пальцах, унизанных перстнями, поблёскивали длинные, острые металлические когти, делающие её руки похожими на лапы кошки, готовой в любой момент выпустить своё смертоносное оружие, и рядом с ней, чёрной тенью, тёрся умный, горящий янтарём кот, который смотрел на Иллуги так, будто оценивал, достоин ли он находиться в присутствии его хозяйки. Флинс, чувствуя, как его тело напряжено, как он дрожит от бури, которая бушевала внутри, наклонился, чтобы поцеловать его, но Иллуги, взглянув на него глазами, полными обиды, боли и того самого, невысказанного вопроса, который мучил его все эти дни, резко отстранился. Он не ушёл из его рук, не оттолкнул, но его лицо, бледное, осунувшееся, застыло в маске, и Флинс, который знал его так хорошо, вдруг испугался, потому что увидел в этих глазах не ту любовь, которую он помнил, а что-то другое — недоверие, граничащее с отчаянием. — Всё хорошо? — спросил альфа, слегка ослабляя хватку. — Нет, — ответил Иллуги, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало, — не хорошо. Я требую объяснений. Что происходит? Ты привлёк шпионов на территорию своего отца? — он кивнул в сторону Лины-Ягоды, которая суетилась около Нефер, поправляя её наряд, — почему ты пропал и оставил меня? Он не сказал и половины того, чего хотел, потому что слова застряли в горле, а перед глазами снова встала та фотография — и он не знал, верить ли ей, и не знал, как спросить, и боялся услышать ответ. Нефер, которая до этого молча наблюдала за ними, скрестив руки на груди, поднялась с кресла, и её этакая шубка на лето, струясь, коснулся пола, и кот, мяукнув, отскочил в сторону. — Выяснять отношения вы будете в другом месте, — сказала она, пальчиком подзывая питомца, — которое я выберу на свой вкус. Здесь слишком много глаз и ушей, а я не люблю, когда мои секреты становятся достоянием общественности. Она жестом — изящным, почти театральным, — показала им следовать за ней, и все, не сговариваясь, потянулись к выходу. Они вышли через запасную дверь, которую Иллуги раньше никогда не замечал, и оказались на заднем дворе, где их уже ждал чёрный бусик — большой, тонированный, с затемнёнными стёклами, и вся эта сцена, с женщиной в золоте, котом, напряжёнными лицами и поспешным бегством напоминала какой-то дешёвый, но оттого не менее захватывающий боевик, где герои убегают от погони, хотя никакой погони, кажется, не было. Они сели в машину — Нефер на переднее сиденье, рядом с водителем, который оказался таким же молчаливым и серьёзным, как и тот, что привёз их утром, а Флинс, Иллуги и Ягода — на заднее. Всю дорогу омега сидел, вжавшись в дверь, и его тело, которое ещё недавно таяло в руках Флинса, теперь было закрытым, напряжённым, и он смотрел в окно, на проплывающие мимо дома, деревья, машины, и не оборачивался, даже когда альфа пытался взять его за руку, приобнять, прижаться к его плечу. Флинс тянулся к нему, осторожно, но Иллуги каждый раз отодвигался, и его губы были сжаты. Ягода, которая сидела рядом, видела эту сцену и покосилась на Флинса, и в её взгляде было столько сочувствия и одновременно упрёка, что альфа, вздохнув, покачал головой и перестал дёргать омегу, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, и его лицо, освещённое мелькающими за окном огнями, было таким же бледным, как у Иллуги, и таким же измученным. Они приехали в какое-то закрытое заведение, которое снаружи ничем не отличалось от других зданий в этом районе, но внутри, когда они вошли, Иллуги почувствовал себя так, будто перенесся в другой мир — тяжёлые портьеры из бархата, приглушённый свет, пахло дорогими духами и чем-то ещё, сладковатым, томным, что невольно ассоциировалось с чем-то запретным, почти греховным. Обстановка напоминала дорогой бордель — с кожаными диванами, столиками на низких ножках, с полумраком, в котором лица казались размытыми, а фигуры — призрачными, и Иллуги, который никогда не был в таких местах, почувствовал, как его щёки заливает краска, и он не знал, куда смотреть. Нефер, не обращая внимания на его смущение, повела их на этаж выше, по винтовой лестнице, устланной ковровой дорожкой, и когда они вошли в комнату, и дверь за ними захлопнулась, она, наконец, выдохнула, опустилась в кресло, и её плечи, которые до этого были прямыми, как струна, чуть расслабились. Кот спрыгнул с её рук и устроился на подоконнике, свернувшись клубком. — Ну, — сказала она, и её голос был усталым, но в нём слышалась властная нотка, которая, казалось, никогда не покидала её, — теперь, когда мы в безопасности, можно и поговорить. Садитесь. У нас есть время и, кажется, много вопросов. Флинс, который стоял рядом с Иллуги, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горле, сжал кулаки и сказал: — Начинай быстрее, потому что я уже не могу выносить его взгляд на себе. Иллуги, услышав это, поднял на него глаза, и в его взгляде, наконец, проступило что-то живое, отчего Флинс, не выдержав, шагнул к нему, но омега, подняв руку, остановил его. — Сначала объяснения, — сказал он, переводя взгляд на женщину— а потом… потом посмотрим. Нефер подошла к нему мягко, но уверенно, её длинные металлические когти на тонких пальцах тихо звякнули, когда она взяла его за руку. Она подвела его к ноутбуку, стоящему на столике в углу комнаты, и встала так, чтобы никто, кроме них двоих, не мог увидеть экран. Иллуги, всё ещё находящийся в том странном, отрешённом состоянии, когда сознание работает, но чувства притуплены, как после сильного удара, послушно опустил глаза. На экране мелькали видео — без звука, но от этого не менее жуткие. Он узнал эти коридоры, гостиную, спальню с балдахином. Он узнал себя — бледного, лежащего на кровати, пока его супруг нависал над ним. Узнал свои руки, которые сжимали простыни, губы, которые шептали что-то, чего он не помнил. Это было так странно смотреть на себя со стороны — на свою боль и унижение, которые фиксировались системой наблюдения дома. Иллуги смотрел на это пустым, стеклянным взглядом, и его лицо не выражало ничего — ни ужаса, ни стыда. А что тут, собственно, для него нового. — Иллуги, — голос Нефер был тихим, почти шёпотом, и она коснулась его плеча, — я должна спросить: даёшь ли ты своё разрешение на использование этих материалов? Они будут служить доказательством и окажут мне юридическую поддержку. Иллуги механическим кивнул. Девушка протянула ему бумагу — лист с мелким, официальным текстом, и ручку, и он, даже не читая, поставил подпись внизу, и его пальцы оставили неровный, кривой след. Нефер аккуратно забрала бумагу, положила её в папку, а потом, неожиданно для всех, обняла его — нежно, по-женски, прижав его голову к своему плечу, и её голос, когда она заговорила, был тёплым, почти материнским. — Малыш, — начала она, вкладывая как можно больше сочувствия в слова, — ты пережил весь этот кошмар дважды. Это не должно было случиться с тобой, но поверь, это не было зря. Справедливость — если её можно так назвать — восторжествует. Ты сможешь вернуться к нему. Она кивнула в сторону Флинса, который стоял у стены, сжимая кулаки, и его лицо было бледным, глаза — виноватыми, и он смотрел на Иллуги так, будто ждал приговора. Но омега, взглянув на него равнодушным, почти пустым взглядом, сказал: — Можно, пожалуйста, подробности наконец-то услышать. Нефер рассказала, что Флинс обратился к ней по старой дружбе, через Ягоду, которая давно работала в клинике под прикрытием — не медсестрой, а тайным агентом, который собирал компромат на отца Флинса на случай, если тот начнёт играть на чужом поле. Ягода, как оказалось, была не просто болтливой бетой — она была профессионалом, меняющим лица, как перчатки, с десятками паспортов и легенд, с умением исчезать и появляться там, где её не ждут. Она ждала своего часа в клинике, собирая информацию, фиксируя связи и разговоры, и когда отец Флинса начал свою игру, они запустили операцию по внедрению Ягоды в дом старшего альфы под видом новой помощницы. Это было сложно — нужно было создать легенду, подогнать биографию, зарекомендовать её через нужных людей, чтобы она не вызвала подозрений. Они торопились, но не настолько, чтобы спалиться. И когда Ягода наконец оказалась в доме, она начала собирать доказательства — видео, аудио, документы, — всё то, что сейчас лежало перед ними и то, что должно было уничтожить этого человека, не просто убрать с политической арены. Иллуги слушал это, и его голова шла кругом. Он не понимал, как всё это было возможно — эти люди, эта операция, эти видео, которые снимали его позор, его боль, его унижение, и теперь должны были стать его спасением. Он чувствовал, как где-то в груди зарождается что-то смешанное с недоверием. Ягода, которая всё это время стояла в стороне, вдруг налетела на него, обхватила руками и зарыдала — громко, отчаянно, размазывая тушь по щекам. — Бедный мальчик, — причитала она, и её голос был полон такого искреннего сострадания, что Иллуги ощутил, как к горлу подступает ком, — ты столько пережил, ты такой сильный... Нефер, которая смотрела на эту сцену с высоты своего роста, сказала спокойно: — Все жертвы не зря. Она замолчала, и в комнате повисла тишина. Иллуги, который слушал, сжимая подлокотники кресла, вдруг поднял глаза на Флинса. — И ты, — сказал он, и его голос дрожал, — ты всё это знал? Ты знал, что я страдаю, что меня насилуют и ты… ты не пришёл? Ты послал её? — он кивнул на Ягоду, которая всхлипывала. — Ты даже не попытался… — Я пытался, — перебил Флинс, сделав шаг вперёд. — Но в таком случае последовал бы, вероятно, шантаж и скорее всего мне бы выдали арест на приближение к чужой собственности и тогда рисков было бы в разы больше. Как минимум, тебя бы пришлось буквально похищать, поскольку в мою клинику тебя нельзя было бы приводить. Все пришлось сделать всё тихо, незаметно, через Нефер, которая куда лучше разбирается в этих тонкостях, но это заняло больше времени. Иллуги смотрел на него, и в его глазах, огромных, влажных, стояли слёзы, которые он сдерживал из последних сил. — А фотография? — спросил он, сбрасывая эту бомбу, которая в любом случае должна была взорваться. — Где ты с кем-то обнимаешься, ещё и публично? Твой отец показал мне её с намёком на то, что ты уже успел забыть обо мне, предав. Флинс побледнел, и его лицо стало серым, ловя чужие взгляды на себе. Нефер взяв свою зверушку и помощницу, под предлогом смыть остатки макияжа, оставила их двоих выговориться. — Иллуги, с каких пор ты такой наивный? И как ты в принципе мог поверить этому человеку — спокойно ответил он. — Мой отец просто вырвал кусок из контекста, довольствуясь тем, что ему по душе и решил это мгновенно показать всем. Этот юноша обознался и сам потом отскочил от меня, крича слова извинения. Я даже не знаю, кто он, уж не говоря о том, чтобы говорить о тех громких фактах, какими с тобой делился отец. Измена? Иллуги, ты сейчас серьёзно? — Я не знаю, — прошептал он, — могу ли я тебе верить. Я так хочу, но я боюсь. Я боюсь, что всё снова окажется ложью. Что ты… что ты такой же, как он. Он открыл глаза и посмотрел на Флинса — прямо, в упор, и в его взгляде была такая боль, что у альфы перехватило дыхание. — Золотце, — слова давались тяжело. Неужели все произошедшее так ударило по ним обоим. — Расскажи мне всё с самого начала и не смей врать. Если я пойму, что ты не договариваешь, — я уйду. И ты меня больше никогда не увидишь. Сколько же боли полилось из омеги. — Я морально устал, — сказал он, и его голос был ровным, но в нём слышалось то, что он сдерживал из последних сил, — я устал от того, что меня используют и швыряют из одного кошмара в другой. Твой отец… он промариновал меня этой идеей, что ты мне изменяешь и тебе плевать, что у тебя кто-то есть. Я пытался не верить, но он так убедительно врал, так искусно, что я сломался, возможно, только из-за его напора. Я поверил, что ты забыл меня, что я тебе не нужен, что я — просто игрушка, которую можно выбросить. Он замолчал, и его плечи дрогнули, и он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть воспоминания. — Я не могу смотреть на тебя как прежде, — продолжил он, и его голос стал тише, почти шёпотом, — потому что мне тяжело вернуться из этого круговорота насилия. Ты даже не представляешь, что там было. Он возил меня в какой-то частный клуб для альф, напичкал какой-то дурью, и чуть не пустили по кругу. И только мысль о тебе держала меня в сознании. Только то, что ты придёшь, спасёшь, заберёшь, ты не приходил. Я ждал, а ты не приходил. Флинс вновь предпринял попытку приблизиться, но парня отшатнуло. — И ещё, — омега выдохнул, и его голос дрогнул, и он опустил глаза, — я, вероятно, беременен. Вот только кто отец — непонятно. Он… или ты — не знаю. Это сводит меня с ума. Он поднял глаза, и в них стояли слёзы, которые он больше не мог сдерживать. — Я не знаю, как жить с этим. Как смотреть на этого ребёнка, если он окажется не от тебя. Да и чем я хорош после этого — буквально ничего не стою. Флинс, не выдержав, шагнул к нему, взял его за руки, и его пальцы, дрожащие, сжали тонкие запястья. — Я знаю, — сказал он, и его голос был хриплым, сломанным, — я знаю всё, что с тобой происходило, но я не мог прийти. Если бы я пришёл, он бы меня уничтожил, и тогда я бы никогда не смог тебя спасти. Единственный шанс был — ждать. Я терпел, и это убивало меня. Ты думаешь мне пришлось легче — да я на стены был готов лезть был от того, что с тобой творится все это. Я люблю тебя и проживаю с тобой все эмоции вместе с чувствами. И если тебе казалось, что ты один — не правда, я всегда буду рядом, но я не всесилен, каким ты, возможно, меня видел. Иллуги, слушая его, метался — его тело руки и взгляд — всё было в движении, будто он пытался убежать от этих слов. — Наверное, нам стоит расстаться, — выпалил он, и его голос был резким, почти истеричным, — я уже омытый в грязи. Мне самому противно от себя. Я был носителем громкой фамилии, а стал куклой какого-то старика, который швыряется мной по своему усмотрению. И я все ещё замужем за ним, помнишь? Всё, что я могу— это только раздвигать ноги. Проблем от меня больше, чем пользы. Флинс, который тоже был на пределе, слушал этот поток самоуничижения и боли, чувствовал, как внутри него закипает. Он не выдержал и шагнул вперёд, схватил омегу и повалил его на ближайший диван, и прежде чем Иллуги успел опомниться, его губы накрыли его губы в поцелуе. У него было уверенности в действии, лишь мнимое ощущение того, что сейчас его либо примут, либо отвергнут. Иллуги от неожиданности растерялся — его руки, которые инстинктивно поднялись, чтобы оттолкнуть, остановились в воздухе, и он замер, чувствуя, как горячие губы Флинса вжимаются в его губы, как язык проникает внутрь, как дыхание смешивается, и этот поцелуй был таким живым, таким настоящим, что у него закружилась голова. Флинс, не отрываясь, сгрёб его под себя, навис сверху, и его губы спустились на шею — он целовал её, вылизывал, слегка прикусывал, оставляя влажные следы, и в этих движениях было что-то, собственническое, будто он хотел пометить его, заявить свои права, стереть запах другого альфы. Иллуги сначала попытался спихнуть его — инстинктивно, на уровне рефлексов, потому что его тело помнило чужие руки, тяжесть вместе с похотью, и оно боялось повторения. Но в движениях Флинса не было агрессии или жестокости, чего он так боялся. Омега, поняв это, расслабился. Его руки, которые ещё секунду назад упирались в грудь альфы, обвили его шею, и он закрыл глаза. — Прости, — прошептал Флинс, отрываясь от его шеи, и его голос был хриплым, и он смотрел на омегу сверху вниз, — что позволил этому случиться. Прости, что позволил сомневаться. Но я люблю тебя таким, какой ты есть — сломанным, грязным, беременным, замужем, любым. Ты — моя жизнь. Я повторю это столько раз, сколько ты попросишь и докажу действиям, чтобы ты не смел думать иначе. Иллуги смотрел на него, и его сердце, которое было разбито на тысячи осколков, вдруг начало собираться — медленно, болезненно, но оно собиралось, потому что этот человек, который лежал на нём, тяжело дыша, смотрел на него с такой любовью, что невозможно было не верить. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он, и его голос был тихим, почти неслышным, но в нём было столько всего, что Флинс, услышав, прижался лбом к его лбу, и они замерли, обнявшись. Следующие два дня прошли в тяжёлой, изнурительной работе для Нефер — она заперлась в своём импровизированном кабинете, который развернула прямо в заведении, а её пальцы буквально порхали над клавиатурой, выстукивая запросы, отправляя письма, согласовывая документы. Она собирала всю нужную информацию воедино, структурировала видео, аудиозаписи, показания Ягоды, финансовые отчёты, которые та успела скачать с рабочего компьютера старшего альфы, и всё это складывалось в папку, от которой у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. Этот старик давно мешал ей вести её дела — переходил дорогу, перекупал агентов, перехватывал сделки, — и теперь, когда у неё оказался в руках не просто компромат, а настоящая, сокрушительная бомба, она чувствовала удовольствие от предвкушения победы. Уже видела, как его империя рушится, союзники отворачиваются, а его имя становится синонимом позора. Флинс, взяв отгул до выяснения обстоятельств у самого себя на работе, не давал Иллуги и шагу сделать лишнего. Он был везде — на кухне, когда омега пытался приготовить себе чай, в ванной, когда Иллуги, не выдержав его присутствия, пытался уединиться, даже в туалет он ходил за ним, стоя под дверью и слушая, как шумит вода. Он постоянно обнимал его — со спины, прижимаясь грудью к его спине, пряча лицо в его волосах, вдыхая знакомый, такой родной запах, в котором, правда, теперь примешивались чужие ноты, но альфа не обращал на это внимания. Он постоянно нюхал его — шею, запястья, волосы, — и его нос, влажный, горячий, касался кожи омеги, и тот вздрагивал сначала, отвыкнув от такой навязчивой ласки, а потом расслаблялся, откидывал голову, позволяя себя обнюхивать, как котёнка. Флинс иногда по-звериному вылизывал его шею, будто пытался смыть с его кожи всё, что было чужим, и оставить только свой след. Измученное, истощённое тело потихонечку окликалось — оно требовало этих прикосновений и тепла, которые они несли в себе. В первый же вечер, когда они остались одни в апартаментах, которые Нефер выделила им — просторная комната с огромной кроватью, с мягким светом, с панорамными окнами, за которыми шумел вдалике ночной город — Флинс сделал ему массаж. Он раздел омегу, уложил его на живот, и его руки, большие, сильные, начали медленно разминать его плечи, спину, поясницу, снимая спазмы и разгоняя лимфу. Омега лежал, закрыв глаза, и его дыхание становилось глубже, ровнее — простое наслаждение от того, что все может быть куда проще, чем оно есть на самом деле. . Когда массаж закончился, Иллуги долго и много рассказывал. Обо всем, что вспомнил, потому что психика склонна подтирать травмирующие моменты, от картинка слегка искажается. Возможно, так даже и лучше. Флинс слушал, не перебивая, и его руки гладили омегу по спине, плечам, волосам, и он чувствовал, как его собственное сердце разрывается от боли. — Что нам делать? — спросил Иллуги, когда его голос охрип, а слёзы высохли, и он смотрел на Флинса снизу вверх, и в его глазах была надежда, что этот человек разрешит все всего проблемы, ведь опираться больше не на кого — Как быть с этой беременностью? Если ребёнок от него, я… я не хочу его рожать... Но делать аборт тоже не вариант. Что мне делать, если я даже в мыслях боюсь себе такое представить, уже не говорят про действительность, однако рисковать вновь здоровьем... Флинс прижал его к себе, поцеловал в макушку — Для начала нужно точно убедиться, — сказал он, — Домашние доводы, основанные только на физиологических признаках, не всегда корректны. Если ребёнок от меня — мы будем его ждать, радоваться, готовиться. А если от него — он замолчал, подбирая слова, — Мы обсудим все за и против, прийдя к общему решению. Ты мой омега и твои проблемы — это мои проблемы также. Я не оставлю тебя справляться со всем этим одного. Иллуги смотрел на него, и в его глазах, наконец, зажглась искра, которую он так боялся потерять. — А что потом? — спросил он. — После того, как Нефер уничтожит его? Что будет с нами? — Новая жизнь, — без сомнений ответил альфа, потираясь носом о его нос. — Ты поступишь в университет, будешь учиться, как хотел. У нас есть где жить, а у меня стабильная работа, которая приносит доход. Параллельно мы будем следить за твоим состоянием и просто наслаждаться друг другом. Иллуги слушал, его губы дрожали, и он хотел верить, хотел, чтобы эти слова превратились в реальность. — Ты правда так хочешь этого? — спросил он, и его голос был тихим. — Даже после всего? — Я ещё никогда не был так уверен, как сейчас. *** Пока у прекрасных влюблённых птенчиков всё потихоньку налаживалось — они заново учились доверять друг другу, привыкали к касаниям, к тишине, к тому, что можно просто сидеть рядом и не бояться, что в следующую секунду кто-то ворвётся и разрушит этот хрупкий, выстраданный мир, — в другом конце города разворачивалась битва. Там, в высоких кабинетах, среди кожаных кресел и столов из ценных пород дерева, Нефер и старший альфа вели свою собственную войну. И если Иллуги с Флинсом сражались за любовь и возможность быть вместе, то эти двое сражались за власть и влияние, за то, кто кого пересидит, переиграет, уничтожит. Мужчину, который привык царствовать, сначала попытался переиграть Нефер. Он думал, что эта женщина не выдержит его напора, но ошибся. Нефер прошла войну с куда более страшными противниками, чем один взбалмошный старик, и её терпение, ресурсы и связи были такими, о которых он даже не подозревал. Она наносила удары там, где он не ждал, перекупала его союзников, выводила на чистую воду его махинации, и с каждым днём её хватка становилась всё жёстче, а его позиции — всё шатче. Тогда альфа пошёл в контратаку — агрессивную, злую, отчаянную. Он пытался давить на её людей, подкупать её информаторов, шантажировать, угрожать, но Нефер была неуязвима — у неё не было слабых мест, или, по крайней мере, он не мог их найти. Они грызлись почти месяц, не зная пощады и не признавая морали. Город гудел слухами, газеты пестрели заголовками, и простые люди, не понимая сути, гадали, кто же победит в этой войне титанов. Но старый организм не выдержал хронического стресса. Битва, которая для Нефер была одной из многих, для него стала последней. Его сердце, привыкшее к диктату, к ярости, к постоянному напряжению, дало сбой. Отказалось сотрудничать с больной головой, которая требовала всё новых и новых побед. И однажды утром, в своей роскошной спальне отец Флинса просто не проснулся. Врачи, примчавшиеся по вызову, только развели руками — остановка сердца, мгновенная, безболезненная, как выключение света. Старый альфа отбыл в мир иной, не попрощавшись ни с кем. Флинс узнал эту новость одним из первых — ему позвонила Ягода. Он ждал удара и готовился к долгой, изнурительной борьбе, к судам, к адвокатам, к тому, что его отца придётся вытаскивать из его раковины силой, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не знал, что чувствовать — облегчение? Скорбь? Пустоту? Этот человек был его отцом, его первым врагом и, наверное, его самым главным учителем — тем, кто научил его, что мир жесток и теперь этого человека не стало. Просто взял и не проснулся. Он рассказал Иллуги, когда вошёл в комнату — его лицо было бледным, а глаза — растерянными. Омега, который лежал на диване, листая книгу, поднял на него взгляд и сразу понял: что-то случилось. — Что? — спросил он, откладывая книгу. — Отец умер, — безжизненно отозвался альфа. — Сегодня ночью. Иллуги, который по закону всё ещё был супругом этого человека, а уже вдовцом, чьё имя было вписано в документы рядом с его именем, сначала не поверил. Он смотрел на Флинса, и ему казалось, что это какая-то ошибка, что это не может быть правдой, что такой человек, как старший альфа, не может просто взять и умереть. Он был как неистребимый сорняк, который, казалось, переживёт всех. И вот его нет. — Ты уверен? — спросил он, и его голос дрожал. — Да, — ответил Флинс, садясь рядом и беря его за руку. — Ягода звонила. Он не проснулся. Врачи говорят, сердце. Иллуги молчал, и в тишине, нарушаемой только их дыханием, было столько всего — неверие, растерянность, и странное, почти пугающее облегчение, которое он боялся признать даже самому себе. Этот человек, который мучил его, насиловал, ломал — его больше нет. Он не сможет больше причинить боль и не сможет угрожать. В день похорон был дождь — мелкий, противный, такой, который не льёт стеной, а медленно, методично пропитывает одежду, забирается за воротник, стекает по щекам. Небо, серое, тяжёлое, низко нависло над кладбищем, и казалось, что даже природа не желает устраивать пышных проводов человеку, который при жизни не знал ни любви, ни жалости, ни даже простого человеческого тепла. Иллуги с Флинсом стояли у самого гроба, под чёрным зонтом, который альфа держал над ними обоими, и их плечи соприкасались. Флинс смотрел на отца — на его восковое лицо, сложенные на груди руки, на строгий костюм, в котором его обрядили в последний путь, — и чувствовал, как внутри него, где-то под рёбрами, ворочается что-то, похожее на боль, но не ту, острую и пронзительную, а глухую, ноющую, которая остаётся, когда человек, давший тебе жизнь, так и не стал для тебя отцом. Он отпускал старые обиды — те, что копились годами и превратились в рубцы, которые никогда не заживут до конца, но теперь, когда этого человека не стало, они потеряли свою остроту, стали просто частью истории. Он перевёл взгляд на вторую могилу — на могилу матери, которая была рядом, через несколько шагов, и его сердце сжалось. Его родители никогда не любили друг друга, даже намёков на нежность не подавали, и хоронить их рядом, наверное, было неправильно, просто того требовали рамки приличия, которые соблюдают даже тогда, когда все, кто мог бы возразить, уже давно мертвы. Флинс смотрел на два надгробия, стоящие рядом, и думал о том, как пусто, наверное, его матери лежать в земле рядом с человеком, который сделал её жизнь невыносимой, и как правильно, что он не повторил их ошибок и нашёл того, кого любил. Иллуги стоял под зонтом, глядя на гроб, и его лицо было спокойным, почти равнодушным, и только лёгкая тень, залёгшая в уголках глаз, выдавала то, что происходило внутри. Он не испытывал скорби — этот человек был его мучителем и его смерть была не потерей, а освобождением. Но он стоял здесь и чувствовал, как капли дождя барабанят по зонту, как ветер треплет полы его пальто, и как взгляды многочисленных журналистов, собравшихся за ограждением, щёлкают его профиль, опущенные глаза и скорбную позу. Он был здесь не для того, чтобы прощаться, а для того, чтобы дать материал для газет — «молодой вдовец скорбит по мужу», «трогательные похороны известного мецената», «сын примирился с отцом перед его кончиной». Он знал, что завтра его фото появится на первых полосах, и люди, которые ничего не знают о том, что было за закрытыми дверями, будут вздыхать и бренно сплетничать. Когда церемония закончилась, гроб опустили в землю, и первые комья влажной, тяжёлой земли упали на крышку, дождь усилился, превратившись в настоящий ливень, и гости, которые до этого стояли, почтительно склонив головы, заспешили к машинам, прячась под зонтами, поднимая воротники, торопясь покинуть это мрачное, промозглое место. Флинс и Иллуги остались последними — они стояли, глядя на свежую могилу. — Пойдём, — сказал альфа, кладя руку на плечо омеги, и они развернулись и пошли к машине. Когда они сели в тёплый, сухой салон, и дождь за барабанил по крыше, заглушая звуки внешнего мира, Иллуги откинулся на сиденье и закрыл глаза. Флинс завёл двигатель, включил печку, и воздух стал тёплым. — Я был у Лаумы, — сказал Иллуги, не открывая глаз, — беременность не подтвердилась. Флинс, который уже собирался тронуться с места, замер, и его руки, лежащие на руле, чуть сжались. — Что? — переспросил он, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с неким облегчением, которое не особо радовало. — Молочный запах, который он учуял, — продолжил Иллуги, — это не беременность. Лаума после осмотра сказала, что это признак приближения течки — такой специфический, сладковатый аромат, который выделяется у некоторых омег за несколько дней до начала цикла, когда организм активно готовится к зачатию. Это называется преовуляторная феромонная перестройка, и она может сопровождаться изменениями в запахе тела, которые иногда путают с ранними признаками беременности. Но также, — он открыл глаза и посмотрел на Флинса, — это может быть симптомом ложной беременности на фоне гормонального сбоя, когда организм имитирует все признаки, но на самом деле никакого эмбриона нет. Лаума сказала, что у меня слишком нестабильный фон, чтобы делать какие-то прогнозы, и что мы должны подождать и посмотреть, как поведёт себя организм в ближайший месяц. В прочем, ты и сам все знаешь на эту тему. Флинс молчал, переваривая информацию, и его лицо, освещённое тусклым светом приборной панели, было сосредоточенным, почти суровым. — Значит, ребёнка нет, — сказал он, и это не был вопрос, скорее констатация факта. — Нет, — ответил Иллуги, и в его голосе не было сожаленич. — Но течка будет скоро. Лаума сказала, что по анализам и по феромонному фону цикл должен восстановиться, и это хороший знак. Но есть риск, что я действительно бесплоден — в моём случае говорят о «резистентности яичников к стимуляции», когда фолликулы созревают, но овуляция не наступает, либо эндометрий не способен к имплантации. Это может быть следствием того длительного гормонального воздействия, которому меня подвергали. Лаума сказала, что мы сможем узнать точно только после того, как я переживу первую естественную течку. По её поведению, по ощущениям, по тому, захочу ли я… — он замолчал, и его щёки чуть порозовели, — захочу ли я близости в принципе, можно будет судить дальше. Он смотрел на омегу — на его бледное, спокойное лицо, на его глаза, в которых больше не было того отчаяния, что преследовало их все эти дни. — И что ты хочешь делать? — Я хочу переехать к тебе, — сказал Иллуги, и в его голосе не было сомнений, словно он заведомо знал, что его примут. — Если течка скоро, я хочу быть рядом с тобой. Хочу дать нам шанс, как партнёрам, даже не касаясь беременности. Если у нас получится — хорошо. Если нет — значит, будем искать другие пути. Лаума говорит, что современная медицина творит чудеса, и что моя история — не приговор. Флинс расслабился и протянул руку, накрыл ладонь Иллуги, лежащую на колене, и их пальцы переплелись. — Ты уверен? — спрос ил он, и в его голосе было столько надежды, что омега невольно улыбнулся. — Уверен, — ответил Иллуги, и его улыбка стала шире. — Я устал бояться, Флинс. Я устал ждать и хочу жить по-настоящему с тобой. Альфа наклонился, поцеловал его — нежно, почти благоговейно. — Тогда поехали домой, — сказал он, выворачивая на мокрую трассу.